Держитесь подальше от театра

Будучи уже женатым и прожив в Москве уже определенное время, однажды совершенно случайно на Тверской он встретил своего одесского друга, работающего в театре, который в это время приехал на гастроли в Москву. Сегодня, в день премьеры и открытия гастролей, надо было в конце спектакля, как это полагается, от имени благодарных зрителей вручить цветы режиссеру-постановщику. И это должна была сделать симпатичная девушка-москвичка. Таким образом, ее надо было отыскать и уговорить.

– Дружище, сколько зим, сколько лет! Шо я вижу тебя таким красивым? И не говори. Уже час стою на вашей Дерибасовской и не вижу никакой красоты. Надо так жить, чтобы одесситу иметь головную боль в вашей Москве. Два часа до премьеры, а я еще не имею покоя. Режиссер хочет нюхать цветы из рук красивой москвички. Где я ему возьму – это же не Одесса.

Словоохотливый и разбитной одессит наметанным глазом дотошно осматривал проходящих девушек, чуть-чуть не раздевая их догола. Наконец, он остановил свой выбор и потащил Сему за образцом.

– Прости, я не могу. Обещал теще…

– Сема, не создавай мне напряжение и не кипяти мозги. Сколько лет мы не виделись? Давай, двигай ножками.

Девушка дошла до Пушкинской площади и повернула на Тверской бульвар. Друзья повернули за ней. Внезапно она остановилась, повернулась и заговорила сама:

– И долго вы будете преследовать меня?

Сема даже сейчас отчетливо помнит, как прозвучал ее голос и как поразила его не столько ее красота, сколько большие с зеленым блеском глаза.

– Женщина, вы меня не бойтесь – я из Одессы. Имею вам сказать пару слов. Сделайте радость нашему режиссеру, и вся Молдаванка будет носить вас в своих сердцах… до следующего года. На следующий год театр имеет гастроль на Киев. Папа хочет нюхать цветы из ваших рук. Он сильно понимает вашу красоту, а я имею головную боль.

Она улыбалась, но наотрез отказывалась.

– А почему молчит ваш приятель? – спросила она совершенно неожиданно, с хрипотцой в голосе, блеснув зеленым глазом, и как-то очень внимательно посмотрела на Сему. – Если ваш товарищ хочет этого, – обратилась она к одесситу, – я согласна. Какие вы любите цветы? – спросила она Сему.

– Я ромашки люблю, – радостно воскликнул Сема, подпрыгнув, словно сумасшедший.

Одессит удивленно смотрел на Сему.

– Нет, я что имею против.

– Давайте знакомиться, – предложила незнакомка, – Маргарита.

– Фима из Одессы.

– Сема, извините, Семен.

– А я, кстати, тоже актриса, – улыбаясь, сообщила Маргарита, – работаю в одном из подмосковных театров. Вам повезло, Фима из Одессы. Моряк моряка видит издалека, – и, взяв Сему и одессита под руки, они пошли по Тверской.

– Где у вас здесь привоз? – поинтересовался Фима. – Какой привоз? – удивилась Маргарита.

– Да он имеет в виду рынок, – пояснил Сема.

– Зачем вам рынок? – удивилась Маргарита. – Вон, рядом цветочный киоск.

– Мадам, вы мене сильно удивляете. Шо я буду иметь с вашего киоска? На привозе я имею, шо сказать людям.

Одним словом, компания отправилась на рынок. По дороге Фима без устали доказывал, что Молдаванка – это больше, чем сама Одесса, и что неважно, кто ты по национальности, главное, чтобы был человек хороший.

– Вы шо, не знаете Мишу Япончика и Соню Блювштейн? А Леня Утесов? Так это наши люди, с Молдаванки.

– Но Утесов жил в Москве, и говорят, что он не любил Одессу, – возразила Маргарита.

– Ой! Не морочьте мне голову! Вся Одесса будет сильно смеяться. Конечно, Москва – первый город, но и Одесса – не второй. На Ришельевской самые очаровательные дамочки. Париж отдыхает. Правда, сейчас Одесса на минутку глубоко болеет, но еще, я вам скажу, не вечер.

На рынке Фима долго торговался с продавцами, объясняя им, что он родом из Одессы и его там все знают. Окончательно утомив их, выторговал прекрасный букет красных бархатных роз за полцены. На сэкономленные деньги в кафе распили бутылку шампанского и к третьему звонку попали в театр.

За минуту до открытия занавеса Фима, используя свой метод – «имею, шо сказать людям», – уговорил возбужденных зрителей освободить два места в первом ряду, слева у прохода, куда усадил Сему и Маргариту, чтобы удобно было выйти на сцену для вручения цветов, а пожилую пару с триумфом усадил в директорскую ложу, на зависть бурчащим соседям с первого ряда. Занавес открылся и представление началось. Весь спектакль Сема чувствовал себя самым счастливым человеком на свете рядом с красавицей Маргаритой, исподтишка наблюдая за плотоядными взглядами мужиков в сторону его подружки. В состоянии полного блаженства он даже не заметил, как закончился спектакль, и под громкие аплодисменты зрителей на сцену на поклон вышла вся труппа, и дружными хлопками стали вызывать режиссера. Наконец, на сцену вышел здоровенный детина и стал неуклюже раскланиваться. Из-за края занавеса высунулась голова Фимы и кивнула. Маргарита, изображая на лице радость, взбежала по ступенькам на сцену прямо к режиссеру. Тот изобразил на лице удивление и, обхватив своими лапами Маргариту вместе с букетом роз в охапку, облобызал и облапил ее сверху донизу, не только как благодарную зрительницу-москвичку, но и как коллегу по актерскому цеху.

Занавес закрылся.

Не переодеваясь, вся труппа была приглашена на фуршет. Естественно, все сразу бросились к столу, а насытившись, стали импровизировать, каждый сам по себе и не сам по себе. Режиссер ни на минуту не отходил от Маргариты, погружая ее в глубокое творчество по системе Станиславского и периодически пытаясь ее облобызать. Супруга режиссера, ведущая прима театра, неодобрительно поглядывала за мужем и, в конце концов, устроила ему скандал. Фуршет закончился, как обычно, выяснением отношений в труппе и истерикой примы.

Простившись с Фимой уже поздно ночью, Сема, как истинный джентльмен, вызвался проводить Маргариту домой. Так как денег у Семы не было, пошли пешком, под видом – подышать свежим воздухом. Стояла сказочная осень, но в душе Семы бушевала весна. По дороге Сема разливался соловьем, объясняя Маргарите о бесконечном, что в конечном счете, ей было глубоко безразлично, хотя она делала умное лицо и периодически удивленно повторяла: «Да?!» Благо, Маргарита жила не очень далеко от театра, и они быстро дошли до ее дома. На лавочке, у подъезда, сидела группа ребят и играла на гитаре. Увидев подходящих Сему и Маргариту, гитарист прекратил играть и, медленно перебирая струны, с удивлением обратился к сидящим:

– Чтоб я так жил. Машка очередного лоха подцепила.

– Что этот очкарик сказал? – спросил Сема, но, наверное, несколько громче, чем следовало.

Слово «очкарик» очень не понравилось молодому человеку, и он кивнул своим товарищам.

Маргарита, блеснув зеленым глазом, растворилась, словно в дымке.

Сему били дружно, долго, с удовольствием, но аккуратно.

Когда он пришел в себя, то как-то сразу ясно понял, что не все то золото, что блестит, и любовь, как и искусство, требует жертв. Уже гораздо позже, идя, чуть ли не на ощупь, по ночной Москве, он понял еще одну истину: что это был перст свыше, преподавший ему урок по одной из заповедей – не прелюбодействуй!

– Семочка, ты шо имеешь к людям, шо тебе так испортили лицо? Мама, ну сделайте же шо-нибудь, шобы его глаза хотели меня видеть.

Обложенный тампонами с примочками, через оплывшие щелки век, Сема с трудом различал склонившихся над ним жену и тещу, как в почетном карауле над усопшим. Сема молчал, а в голове в закрытую дверь мозга кто-то стучал, и грубый незнакомый монотонный голос повторял одну и ту же фразу: «Не прелюбодействуй! Не прелюбодействуй!».

Сема открыл глаза. С экрана телевизора на него смотрел человек, «камзол в обтяжку, на плечах накидка, на шляпе петушиное перо, а с боку шпага». Блеснув зелеными огоньками в глазах, с хрипотцой в голосе он посочувствовал:

– Как говорят французы, C’est la vie.Но жизнь, к несчастью, коротка,А путь до совершенства дальний,Нужна помощника рука.

В голове сильно булькало. Сема, опираясь на жизненный опыт, прекрасно понимал, что те, кто его имеют, хорошо знакомы с пятым измерением и им ничего не стоит раздвинуть помещение до желательных пределов. Двойственные чувства боролись в его душе. С одной стороны, разливалось блаженство от ощущения комфорта, о котором он мечтал всю свою сознательную жизнь, с другой – ощущение опасности, исходящее от «не тех людей». Сознание подсказывало, что здесь дело нечисто, это понятно даже сумасшедшему, и колом ставило вопрос: «Почему?».

– А почему и нет? – вдруг как-то загадочно, с какой-то ехидцей спросил чей-то незнакомый голос.

Сема обернулся. В огромном экране телевизора снова появилось уже знакомое лицо в шляпе с петушиным пером.

– В самом деле, может человек позволить себе жить хорошо?! Сколько той жизни? Человек смертен и даже внезапно смертен. Надо пользоваться возможностью, которую предоставляет случай. Промчаться на белом мерседесе с хмельными красавицами, окруженным лихими друзьями, по улицам столиц на зависть своим врагам. Или с любимой девушкой… – сделал паузу. – Опять эта таинственная «дама пик», – повернул к Семе. – Хороша, не правда?

На карте изображена полуобнаженная раскаивающаяся грешница с прекрасными оливковыми волосами. Сема вздрогнул, узнав в ней случайную незнакомку по театру, но сдержался и не подал виду даже тогда, когда она улыбнулась и многозначительно подмигнула. Человек в шляпе с пером сделал паузу и, раскладывая пасьянс, продолжал: – … лежать на теплом морском берегу где-нибудь в Сочах, смотреть на безоблачное небо и радоваться жизни. Нежели с верой в справедливость промчаться по жизни без оглядки и в конце, стоя у помойки, с пронзительным чувством боли в душе, понять, что жизнь прожита впустую. Но это поправимо. Нет ничего невозможного.

              – Ты пламенем объят и в горе?Она твоею будет вскоре.

И вдруг, словно неведомый дух, вселившись в Сему, преобразил его, наполнив душу нектаром неудовлетворенных жизненных сил и бесконечной жаждой познаний. Незнакомый внутренний голос спросил:

– Ты кто?

– Часть силы той, что без числа

Творит добро, всему желая зла, – загадочно улыбнувшись, ответила «шляпа с петушиным пером».

              – Хоть среди чертей я сам не вышел чином,              Найдешь ты пользу в обществе моем.Давай столкуемся друг с другом,              Чтоб вместе жизни путь пройти.Благодаря моим услугам              Не будешь ты скучать в пути.

Первый Сема понимал, то, что предлагал человек с телеэкрана, было просто, понятно и логично. По сути, для человека из постсоветского пространства этот проект был вполне реалистичным.

– А что ты требуешь в уплату? – спросил второй Сема.

– Сочтемся после, время ждет.

– По рукам! – решительно произнес второй Сема.

              Едва я миг отдельный возвеличу,              Вскричав: «Мгновение, повремени!»

Все кончено, и я твоя добыча, – а первый Сема подумал: «Словам и обещаньям веры нет,

Там, видно, будет мой ответ».

Отвернувшись и скривив губы, «шляпа с пером» прошептала про себя:

              – Я жизнь изведать дам ему в избытке,              И в грязь втопчу, и тиной оплету.              Он у меня пройдет всю жуть, все пытки,              Всю грязь ничтожества, всю пустоту.

Из динамика полилась музыка, на экране зарябило. Все встало на свои места, и нежный женский голос проникновенно пропел:

– К сведению контингента. Через полчаса в Доме культуры имени Павлика Морозова состоится концерт под девизом «Пролетарии всех стран, объединяйтесь». Всем желающим, а также всему личному составу, присутствие обязательно.

– Надо прилично одеться. Ай-ай-ай, я же ничего с собой не взял, – всплеснул руками Сема.

Он посмотрел вокруг, подошел к шкафу, открыл. На вешалках висело несколько видов разной форменной одежды с бирками назначения.

– Так, халат не подходит, это нет, это тоже. Надо что-нибудь полегче. А, вот, летняя походная.

Он достал костюм. Легкая футболка оказалась в самый раз, штанишки коротковаты, но сидели отлично.

В приятном расположении духа выйдя во двор, Сема как-то легко, не свойственно ему, подпрыгнул несколько раз и трусцой побежал по аллее.

Дали третий звонок.

Сема вошел в зал, когда свет уже погасили. Он на ощупь прошел по проходу и сел на свободное место с краю. Занавес открылся.

На сцену вразвалку вышла маленькая, сморщенная старушонка, в которой Сема узнал встречавшую и завязывавшую ему галстук. Она встала в стойку и зычным голосом выкрикнула:

                   – Я волком бы выгрыз бюрократизм,                   К мандатам почтения нету,                   К любым чертям с матерями катись,                   Любая бумажка, но эту…

Она задрала юбку и что-то стала искать в кармане.

В это время из-за кулис выбежал мужичок с накинутой простыней, подбежал к старушке и, сверкая безумными глазами, спросил.

– Ты молилась на ночь, Дездемона?

Старушка ему мило улыбнулась и, видно, что-то, наконец, нашла, продолжала:

                         – Я достаю из широких штанин                         Дубликатом бесценного груза,                         Смотрите, завидуйте,                         Я гражданин,                         Советского Союза.

Она высоко подняла руку вверх, демонстрируя свою находку. К ней опять подбежал тот же мужичок в простыне и, похлопав по плечу, спросил:

– Еще раз спрашиваю, ты молилась на ночь, Дездемона? – и, не дождавшись ответа, хватил ее за горло.

Зал разразился долгими, несмолкающими аплодисментами. Сема хлопал не жалея рук.

– Какая удивительная трактовка, – обратился он к сидящему рядом соседу, – сколько юмора, сарказма.

– Классика, – ответил тот, не поворачивая головы.

Сильно запахло колбасой. Сема принюхался. На последнем ряду слабо освещенного зала сидело несколько диетчиков и диабетчиков, то ли закусывали, то ли втихую поедали колбасу и прочие запрещенные продукты.

На сцену вышел долговязый мужик со скрипкой.

– Паганини! – тихо прошептал сосед и радостно захлопал в ладоши.

Скрипач поклонился и стал долго устраивать скрипку под подбородок, затем долго крутил колки, настраивая скрипку, и, наконец, ударил смычком по струнам. Скрипка жалобно заскрипела, издавая какие-то фальшивые звуки, отдаленно похожие на «Танец маленьких лебедей» Чайковского. И, действительно, после одного из мощных пассажей, из-за кулис, по очереди, выскочили шесть человек в пачках, разного роста, разной весовой категории, разных полов и, взявшись за руки, стали изображать танец маленьких лебедей. Зал притих, только слышно было жалобный стон скрипки и топот ног танцующих. Вдруг одна лебяжья тушка упала. Зал ахнул и замер. Скрипач, не выпуская скрипки, рукой смахнул набежавшую слезу и снова заиграл. Тушка стала изображать умирающего лебедя. Остальные лебедушки, горько рыдая, продолжали прерванный танец.

Зал взорвался бурными, долго несмолкающими аплодисментами и криками: – Браво, браво!

Рядом горько всхлипывал сосед.

– Птичку жалко…

На сцене погас свет. В динамиках тот же нежный женский голос сообщил:

– Уважаемый контингент, согласно графику веерного отключения электроэнергии, свет будет дан через два часа. Просьба спокойно покинуть зал и разойтись по своим номерам.

Зрители стали тихо, организованно покидать помещение, и только где-то, время от времени, раздавались непонятные реплики:

– Вы на меня наступили.

– Руки уберите.

– Ах, извините, ошибся.

– Куда лезете под юбку?

– Извините, я «Правду» ищу.

В зале непонятно почему заиграла музыка.

На выходе Сема столкнулся с маленьким человечком с большой головой, густо заросшей растительностью.

– Покорнейше прошу извинить меня, – произнесли они одновременно и раскланялись.