Частная жизнь мертвых людей (сборник)

Яшина неспособность видеть мрак, ужас и боль окружающего мира привела к неисчислимым нервным срывам, пяти инфарктам, трем самоубийствам, а один человек даже решился на операцию по смене пола в своем стремлении забыть невыносимо-довольное Яшино лицо.

Оскорбленное и униженное провидение взялось за него всерьез.

Яшина собака попала под машину. Любимая женщина тяжело заболела и умерла. Дом, в котором он остался один, обрушился, завалив его обломками.

Яшино помятое тело достали. Врачи долго сшивали, латали, прикручивали и привинчивали то, что от него осталось. Когда сердце Яши останавливалось, провидение принуждало биться его заново – оно хотело увидеть, как покореженный человек будет жить и смотреть на жизнь теперь.

Яше отрезали правую руку и левую ногу. Один глаз закрылся навсегда. Но лицо его по-прежнему улыбалось.

– Нельзя жить с таким лицом, – рассудил доктор и перекусил лишний проводок в незапертой Яшиной голове.

Улыбка сразу исчезла.

Яша вернулся к жизни и заковылял по ней опять.

– Совсем другое дело, – провидение осмотрело Яшу и, довольное, отступилось от него.

Люди шли мимо, опустив головы, но встретив разрушенное Яшино лицо, благодарили судьбу за то, что их собственная жизнь вовсе не так ужасна, как им казалось. И в глубине души, на самом ее дне, где жило милосердие, желали Яше скорейшего окончания его мучений.

Яша же, видя, как страх перед судьбой мешает этим хмурым людям разглядеть саму жизнь и скрытое в ней счастье, старался ободрить их, сказать, что жизнь прекрасна своей мимолетностью. Он спешил, зная, что время может вдруг кончиться. И поэтому он улыбался им всем – и людям, и провидению, и самой жизни. Но, к счастью для всех, его улыбки теперь никто не видел.

Последним снег

За свою жизнь Галактион так и не пригодился. Он не нажил жены и детей, не построил дом, не оставил учеников. Дворнику ученики не положены.

Робкие, почти стыдливые попытки найти личное счастье вызывали досаду тех, в ком он это счастье искал. Его любовь не вызывала сомнений у женщин, которых он любил, не заставляла метаться между отчаянием и счастьем, не давала возможности испытать страх, что однажды она иссякнет. От его любви бежали. Бежали в тщедушность, в спасительное непостоянство, делавшее жизнь непредсказуемой и этим полной.

Иногда они возвращались. Чтобы уйти.

Лишенный близких, он не испытал несчастий. Жизнь била тех, кто шел мимо, подчеркивая безразличие к нему. Галактион помогал встать придавленным ею, отталкивал из-под небесного молота зазевавшихся и складывал на обочину не успевших.

Жизнь водила его за нос по причудливо изломанным линиям посторонних ему судеб.

Иногда они возвращались. Чтобы уйти.

Мир за окном напрягся ожиданием весны. Деревья готовились лопнуть зеленью, птицы – запеть, ветхая природа – возродиться удивленными криками увидевших мир впервые.

Мимо шли люди.

Галактион вышел, осмотрелся, оперся на метлу, оранжевое пятно его телогрейки ярко било в глаза посреди двора, заждавшегося нового приглашения на жизнь.

Луч пробежал по окнам, дворник прищурил глаза, глядя на растущее солнце, зажмурил их совсем, отпустил метлу и встал неподвижно. Заволновавшийся этой неподвижностью ветерок дотронулся до него, и Галактион упал.

Мимо шли утренние люди. Они спешили.

Деревья распустились желто-бурыми сопревшими листьями. Сухая трава выдавилась из земли и сразу полегла, прибитая болотистыми каплями первого дождя. Выбеленное солнце тоскливо смотрело на оранжевое пятно посреди двора.

Мимо шли люди.

Старческие крики птенцов наполнили воздух, пропитанный смрадом распустившихся цветов. Сморщенные плоды с тихим плеском падали на слякотную землю. После полудня с неба полетели первые хлопья серого снега.

К вечеру снег покрыл траву и деревья, и крыши, и людей, которые шли мимо и спешили. Выгорающее солнце, прощаясь, выискивало крохотное оранжевое пятно где-то на краю большого сизого города.

Наступила ночь. Снег падал и падал. Большой сизый город, расчерченный на крохотные клети, опустел.

Зажглись фонари. Их свет, отраженный серыми, как войлок, снежными хлопьями, изливался неторопливой безжизненной мглой.

Запоздалые прохожие блуждали в темноте и ощупью искали дорогу домой, увязая в пепельных сугробах.

Утром солнце не встало. Продолжал идти снег, заметая всю землю и дороги, по которым привыкли спешить люди. Погребая целиком большой черный город, расчерченный на крохотные клети.

Люди не могли выйти. Стало не нужно куда-то спешить. Незачем стало бежать.

Они остались наедине друг с другом. Наедине с самими собой.

Из цикла «Иван Грозный и Хармс, или Искусство требует жертв»

Искусство требует жертв

Зазвонил телефон, Иван Грозный поднял трубку.

– Товарищ Грозный, Сталин на проводе.

– Ну, пусть повисит, – сказал Иван Грозный и выбил трубку в пепельницу.

* * *

Иван Грозный постучал башмаком по трибуне и поправил пышные усы.

– Това’гищи… В этот т’гудный для де’гжавы час…

«Дай, – думает, – зайду к Ивану Грозному, водички попить попрошу».

Зашел, а того нет – сына убивает.

Так и ушел Эйзенштейн, не утолив жажды.

* * *

Приходит Эйзенштейн к Ивану Грозному.

– Кино, – говорит, – снять хочу.

– Про что?

– Про Иосифа Сталина, товарищ Грозный.

– Своевременный фильм, товарищ Эйзенштейн. Снимайте.

– Тут такое дело, нам бы декорации понатуральнее. Нельзя ли в подвал Лубянки допуск получить?

– Товарищ Эйзенштейн, для искусства нет ничего невозможного. Будет вам подвал.

– Спасибо, товарищ Грозный! Когда съемочную группу завозить?

– А вы не беспокойтесь, мы сами все организуем.

Эйзенштейн ушел. А Иван Грозный ухмыльнулся и ну скорее Малюте Скуратову звонить. Очень они оба кино любили.

* * *

Малюта Скуратов часто задерживался на работе, в своем кабинете на Лубянке. А жена всякий раз беспокоилась и звонила ему:

– Что так долго?

– Да вот, работы опять привалило, – жаловался он.

– Ты уж поосторожнее, милый. Люди такие ужасы рассказывают – страшно подумать. Береги себя!

Любила его ужасно.

* * *

Малюта Скуратов очень был не прочь до женского пола прикоснуться. Соберет штук сто жен средневековой интеллигенции – и ну их ласкать и голубить. А как устанет, едет в Кремль к Ивану Грозному – сидят вдвоем и «Броненосца Потемкина» смотрят. Отдохнет – и снова с душой за работу.

А жена у него ревнивая была. Звонит ему на Лубянку и строжится:

– Опять девок ласкаешь и голубишь?

– Ну, откуда, откуда в тебе эти мерзкие мысли? Расстреливаю, всего лишь расстреливаю.

Обманывал, конечно.

– Пусть купит себе фотоаппарат «Зенит» и фотографирует, – бурчал он, сидя в кресле-качалке на берегу Волги и вытянув ноги.

И долго еще не мог успокоиться.

А мимо шли бурлаки, перешагивая через его вытянутые ноги. И пели «Дубинушку», таща на себе бремя империализма и накаляя революционную обстановку в стране.

* * *

Эйзенштейн очень любил черную икру и заказывал ее у Ильи Репина. Репин был на короткой ноге с бурлаками. Бурлаки привозили ему черную икру из Астрахани, перепрыгивая через ноги Репина, вытянутые на берегу Волги. Эйзенштейн и Репин, наевшись черной икры, часто сидели в кремлевских палатах у Ивана Грозного и рассуждали о том, что подлинное искусство требует подлинных жертв. Иван Грозный очень любил эти посиделки и всякий раз огорчался, когда ему приходилось прерваться, чтобы убить очередного сына.

* * *

Сталину часто снился Иван Грозный. Тот тянул к нему руки, дико вращал глазами и шептал:

– Иосиф, сын мой!

Сталин просыпался в поту.

* * *

В годовщину Октябрьской революции Иван Грозный выступал на трибуне Мавзолея.

Ленин, потревоженный шумом снаружи, встал и вышел посмотреть:

– Что, здесь у вас, че’гт меня поде’ги, тво’гится?

Народ увидел Ленина и в ужасе закричал:

– Ленин жив! Ленин жив!

Его, конечно, отловили, настучали по голове, положили на место.

Но с тех пор в народе так и пошла молва – «Ленин жив!»

* * *

Иван Грозный любил Сталина как сына и пытался голову ему проломить. Но Эйзенштейн в последний момент всегда кричал:

– Стоп! Снято!

И спасал Сталина от неминуемой смерти.

Мозги Ленина

Ленин хранился в Мавзолее. Мозги Ленина хранились отдельно от Ленина, в банке от огурцов. Поэтому Ленин, когда просыпался, – ничего не помнил. Кто он, куда он, зачем он? Каждый раз ему приходилось всему учиться заново. Но он все равно ничего не запоминал. Бывает, очнется, сидит, держит банку с мозгами и шепчет в нее:

– Учиться, учиться, учиться…

И так пока кто-нибудь не придет и не настучит ему по голове.

Как Ленин хотел в Мавзолей без очереди пройти

Ленин очнулся, ощутил неприятную пустоту в груди, встал, сухо сплюнул и, шатаясь, пошел за пивом. Взял в ГУМе «Жигулевского» и начал протискиваться обратно в Мавзолей.

– Куда прешь без очереди, сука? – вежливо поинтересовались стоявшие в очереди посмотреть на мертвого Ленина.

Ильич достал паспорт с пропиской, начал объясняться, но тут же получил ногой в лицо.

– Пидар картавый, – сказал гражданин с крепкой ногой.

– Сталина на них нет, – сказал другой и пробил Ильича в пах.

Арест Ленина

Однажды Ленина арестовали. За кражу – он квартиру выставил в Мытищах. А его поймали, с поличным. Он в форточке застрял. И вылезти не мог. Потому что мертвый был.