Частная жизнь мертвых людей (сборник)

Кондитер изучающе смотрел на мальчика.

– А зачем сегодня пришел?

– Я хотел купить пирожное. Вот это. У меня есть деньги.

Кондитер ничего не ответил. Лёньке стало неуютно. Он подумывал, как бы незаметно уйти.

Продавец снял с витрины пирожное и положил перед мальчиком на прилавок.

– Оно будет твоим, если ты мне скажешь, кто вчера украл пирожное.

Стало совсем тоскливо. И зачем он только пошел сюда?

– Я не могу сказать вам этого. Я не знаю.

– Врешь. Знаешь. И ты должен сказать мне, кто это был. Пирожные с неба не падают. Если кто-то взял чужое, он должен быть наказан. И возместить ущерб, – хмуро сказал кондитер.

– Этот кто-то уже наказан, – сказал мальчик. – А ущерб – вот.

Лёнька разжал кулачок, сжимаемый все это время, и на прилавок упала влажная сторублевка.

Мальчик вышел из кондитерской. Дверь за ним закрылась. Он не спеша зашагал по улице. Солнце отражалось в лужах. Прохожие топали по своим делам, обходя задумчиво бредущего мальчугана.

Сзади раздался окрик. Лёнька остановился, обернулся. В дверях стоял кондитер и звал Лёньку. Мальчик вернулся.

– Что за люди? Одни чужое воруют, другие свое бросают!

Продолжая ругаться он сунул в Лёнькины руки коробку, вернулся в кондитерскую и с шумом захлопнул дверь.

Суп

Позади беззвучно закрылась входная дверь. Вольдемар Неонович барским движением придвинул Люсеньке стул, сел напротив и великодушно улыбнулся, делясь с нею своей уверенностью. Он чувствовал себя превосходно. Лицо его благоухало значительностью и даже, как ему казалось, многозначностью.

Ресторан – наиреспектабельнеший, с улицы не зайдешь, сугубо по личному ангажементу хозяина, каковой невозможно ни купить, ни вымолить, ни заполучить через иные скользкие услуги или знакомства.

Вольдемар Неонович огляделся. Золото интерьера радовало глаз маслянистыми бликами. Похотливые амуры и купидоны изучали его слеповатыми, наспех вылепленными глазенками. Во всей огромной зале их столик был единственным и располагался в самом центре. Собственно, это был не обычный столик, а гигантский стол английского дуба, узкий, длиной метров тридцать, стоявший когда-то не иначе, как во дворце какого-нибудь голубокрового гражданина. Вольдемар Неонович даже утомился одышкой, пока шел к Люсенькиному месту напротив, чтобы усадить ее, а потом обратно. Поэтому его благоухающее значительностью лицо несколько намокло, и он утерся салфеткой и заправил ее в воротник рубашки.

– Исключительное место, – упоительно пропел он вслух.

Весть о необычном заведении, в которое невозможно попасть, покуда тебя не пригласят, быстро облетела высший свет города Хряпова. Побывавшие здесь смотрели на прочих с мягким презрением. Ни деньги, ни положение не могли поднять человека столь же высоко в глазах общества и в его собственных, как обед в этом ресторане.

У заведения не то что названия не имелось, даже вывески. Впрочем, и без того все знали, что это за таинственный дом на берегу Хряпинского пруда. Точнее – все те, кому надо знать. Говорили, что пруд когда-то был морем, но давно отделился от него, зарос ряской, осокой и даже несколько пованивал и поквакивал, но по привычке считался самым респектабельным местом города и использовался для выгула местного достопочтенного общества. Да и ничего более значительного в городе Хряпове не было.

Нельзя сказать, что Хряпов являл собой никчемное пятно или иное недоразумение на поверхности Европы. Тут как посмотреть. Не Париж, конечно, но некоторые хряповцы могли три раза в день позволять себе такое, о чем не всякий парижанин мечтал хотя бы раз в жизни.

Вольдемар Неонович пошарил взглядом по столу, но меню не обнаружил. «Это ж тебе не кабак!» – догадался он и улыбнулся собственной простоте, но тут же напрягся – рядом стоял человек странного вида: в пузырявом трико и рваной, некогда белой майке. Он обдал Вольдемара Неоновича злобным недовольным взглядом и запахом вчерашней водки и поставил перед ним тарелку. Даже не поставил, а бесцеремонно сунул под нос.

В тарелке, в белесой жиже, плавали серые, толстые ломти слипшихся, разваренных макарон. Это был молочный суп, искусно доведенный до безобразного совершенства.

Вольдемар Неонович в растерянности и оглушенности разглядывал тарелку и ее содержимое. В запруде умирающей лапши торчала алюминиевая ложка, и рука непроизвольно ухватила ее и начала размешивать завал. Даже вид этого варева вызывал отвращение.

– Чего нос воротишь?

Звук голоса вывел Вольдемара Неоновича из оцепенения.

– Это какая-то нелепица, – заговорил он, пытаясь выглядеть спокойным, но чувствуя тщетность этого стремления. Значительность начала неравномерно, кусками сползать с его лица, таща за собой и многозначность.

Он посмотрел на Люсеньку, ища поддержки, но Люсенька сидела напротив совершенно растерянная и испуганная и водила ложкой по своей тарелке. Над ней возвышалась неухоженная женщина в выцветшем, подштопанном халате и бигудях.

– Нельзя ли позвать управляющего? Тут, очевидно, происходит досадное недоразумение…

– А Снегурочку тебе не позвать? Бери ложку и ешь!

Вольдемар Неонович хотел возмутиться, и он даже возмутился, но человек в трико непостижимым образом сковывал его желание встать и уйти, и возмущение разлилось внутри самого Вольдемара Неоновича, наполнило его тяжестью и неподвижностью и через ноги проросло в пол незримыми корнями. Если бы проникнуть, дотянуться ими до самой земли и хоть так выбраться из этого дома… Он взял ложку и потрогал ею жижу, похожую на разведенную известь. Тонкая пленка, уже прихватившая поверхность супа, заколыхалась и надломилась.

– Тут пенки, – прошептал Вольдемар Неонович.

– Сам виноват! Съел бы сразу – было бы без пенок!

Разогнав ложкой комья, он зачерпнул немного молока. Поднял и тоскливо прикрыл глаза.

Проглотил.

– Вот так! Еще одну!

Молоко было невкусным, перекипевшим, с сладковатым привкусом гари.

– Гущу не оставляй! Черпай все подряд!

Склизкая макаронина, облепленная лоскутами пенок, своим холодным прикосновением вызвала судорогу омерзения. Вольдемар Неонович отбросил ложку и зажмурил глаза.

Тяжелая рука тут же въехала в затылок так, что лязгнули зубы.

В глазах побелело и поплыло. Края гигантской тарелки окружили Володю со всех сторон; он пытался дотянуться до них, но соскальзывал обратно в молоко, путался руками в вязких клочьях пенки; сплетения взбухших макарон опутывали его и тянули на дно. Слеповатые амуры и купидоны попрятались – над фарфоровым горизонтом стояла огромная фигура человека в грязной майке. Он склонился и рассматривал трепыхавшегося в супе человека. Фигуру в майке подвинула голова в бигудях и недовольно поджала губы. Володя протянул руки вверх и закричал, прося о помощи. В распахнутый рот влилась комковатая молочная жижа и превратила крик в хрипящее бульканье. Он чувствовал, что захлебывается, но продолжал открывать рот для следующего крика.

…

– Устроил капризы на пустом месте! Одно мучение с тобой!

Женщина забрала пустую тарелку. Мужчина принес счет.

Вольдемар Неонович бросил на стол бумажник и вышел.

Люсенька уже сидела тут, на скамейке, вымокшая, видимо, от слез.

Вольдемар Неонович побрел вокруг пруда. Люсенька осталась.

Он сделал несколько чавкающих шагов и остановился у края черной воды. Посмотрел под ноги – на колышущееся отражение мальчика. И наступил на него. Еще раз. Отражение вздрогнуло и смялось, Вольдемар Неонович продолжил наступать на него, все глубже входя в мазутистую лужу.

Погрузившись по пояс, подался вперед, пытаясь поймать отражение. Морская вода послушно разошлась и подхватила его. Он поплыл в полную силу, легко рассекая чистую бирюзовую волну…

Оставив берег далеко позади, перевернулся на спину и доверился воде. Размеренно покачивая одними ступнями поплыл обратно.

Растянулся на песке, зарылся.

Мама с утра поставила тесто для пирога. И отец хитро подмигнул и пообещал прийти с работы пораньше. И соседская девочка Люся ждет его, хотя и делает вид, что терпеть не может.

Володя встал и зашагал навстречу огромной, чудесной, радостной жизни. Где все будет таким же настоящим, как это море.

Он оглянулся. Море казалось бесконечным и бездонным.

Чучело

Любовь Льва Ильича к Розе Альбертовне была столь же огромна, сколь и безответна. Он находил свое чувство к ней бездонным и возвышенным, взаимных же чувств не обнаруживал вовсе. Лев Ильич видел, что супруга тяготится его страдающим лицом, но искусно это скрывает.

– Ты меня не любишь, – выговаривал Лев Ильич, просыпаясь поутру.

– Счастье мое, – отвечала ему Роза Альбертовна, – конечно, люблю. Что ты такое говоришь – глупости прямо какие-то. Люблю, очень люблю.

– Не любишь, – настаивал Лев Ильич, – не любишь и лжешь.

Роза Альбертовна тянулась к нему с поцелуем, но Льва Ильича передергивало от фальшивости ее прикосновения.

Они прожили вместе долгую и мучительную для Льва Ильича жизнь. Дивные движения души Розы Альбертовны, на которые он рассчитывал, пойдя на этот жертвенный брачный союз, обходили Льва Ильича стороной, будучи, как он все отчетливее понимал, направлены куда-то вбок.

– Из любви к тебе я все пойму и, может быть, даже прощу, – печально затягивался он привычной послеобеденной сигареткой. – В конце концов, твое счастье для меня превыше собственных страданий.

– Мне никто не нужен, кроме тебя, – шептала Роза Альбертовна, собирая посуду.

– Ложь. Знаю, что нужен.

Лев Ильич выдыхал едкий дымок и наливал рюмочку коньяку – скрасить мучения.

Он пробовал мстить за очевидную неверность супруги, но месть успокоения душе его не приносила.

«Что есть тело – бренный сосуд бессмертной души. А моя душа всегда с нею. Все мои помыслы о ней одной, все мои терзания. А где ее душа, с кем?» – и тоска с еще большей силой придавливала Льва Ильича.

Однажды Лев Ильич вернулся домой в особенно сильном любовном согбении. Роза Альбертовна робко взглянула на него. Нерешительность ее была замечена и прочтена.

– С кем ты была целый день?

– Одна, ждала тебя.

– Пуще твоей нелюбви мучительна мне твоя ложь.

– Я не лгу тебе.

Лев Ильич приблизился.

– Признайся. Облегчи душу покаянием.

Роза Альбертовна улыбнулась ласково и кротко в ответ, Лев Ильич распознал в ее молчании скрытое признание, гордая душа его не потерпела насмешки, и крепкие руки впились в тонкую податливую шею.

– Признайся! – кричал униженный супруг.

Но Роза Альбертовна молчала, высокомерно похрипывая.

Выместив боль измены, Лев Ильич успокоился, поужинал и окончательно вернул себе благоустроенное расположение духа. Он даже хотел сказать что-нибудь любезное Розе Альбертовне, но, увидев покореженное выражение лица ее, передумал и быстро уснул.

Утро Лев Ильич привычно начал скорбным «Ты меня не любишь», но Роза Альбертовна впервые не ответила. Он повторил громче – вновь без ответа. Роза Альбертовна, сраженная убогостью души своей и не изыскавшая сил нести бремя тщательно скрываемого обмана, умерла.

Лев Ильич недоумевал, размышляя, что делать с неживой Розой Альбертовной. Проще и разумнее всех прочих вариантов было бы выбросить ее. Но выбрасывать стало жалко, к тому же с новой силой забилась его неугасимая любовь к ней.

Поэтому супруг вооружился инструментом и сделал из Розы Альбертовны чучело. Учитывая, что чучело он делал впервые, плоды трудов его следует признать достойными всяческой похвалы, а местами – даже и восхищения.

Наступили долгожданные дни тихого семейного счастья.

– Что было, то прошло, – примирительно приговаривал Лев Ильич, простивший Розу Альбертовну за годы равнодушия и обмана.

Он разглядел в глазах ее преданность и нежность и перестал страдать.

Но счастье было недолгим. В сползающей набок улыбке Розы Альбертовны все меньше оставалось искренности, и все явственнее выпячивалась гримаса презрительного пренебрежения. Напрасно он искал добросердечие в ее глазах – они перестали глядеть на Льва Ильича, разбежались в стороны, потом и вовсе закатились – каждый по-своему: один вверх, другой вниз.

Сомнений быть не могло – Роза Альбертовна не только не любила Льва Ильича, но и, отбросив многолетнее притворство, перестала скрывать свое к нему отвращение.

Лев Ильич терпел, Лев Ильич силился понять, Лев Ильич искал правильные слова. Он унижался, исповедовался, обвинял, угрожал и просил прощения. Ни одним движением Роза Альбертовна не выказывала интереса к нему. Холод сполна завладел ее душой.

Не вынеся пытки безразличием, Лев Ильич спрятал Розу Альбертовну в шкаф.

Скривившись и скособочась, она смотрела оттуда выкатившимся глазом, когда супруг выбирал поутру галстук. Смотрела сквозь него. Лев Ильич опускал взгляд, но на дне шкафа лежал второй глаз Розы Альбертовны и тоже глядел сквозь Льва Ильича.

Не желая видеть ее, Лев Ильич перестал подходить к шкафу и менять одежду. Он закрыл комнату и стал ночевать в ванной.

Однажды раздался шум, Лев Ильич прокрался и обнаружил шкаф открытым – он обрадовался, решив, что супруга не вынесла одиночества и сделала шаг навстречу. Роза Альбертовна висела на любимом галстуке Льва Ильича. Черный, в мелком белом горохе жаккард стягивал ее шею, лицо поползло кривенькой улыбочкой – назло Льву Ильичу Роза Альбертовна повесилась. Лев Ильич заорал и принялся бить эту насмешливую улыбочку дверцей шкафа. Бить с остервенелым упоением, вкладывая в удары всю полноту неразделенной любви.

Роза Альбертовна не выдержала, треснула и осыпалась грудой сухих опилок. Лев Ильич оглядел высыпавшееся и вдруг понял, что больше не любит эту женщину. На душе его стало светло, он почувствовал себя легко и свободно. Стряхнув с себя опилки, Лев Ильич достал из освободившегося шкафа свежую рубашку, желтый праздничный галстук и переоделся.

Счастье

Нельзя сказать, что жизнь давала к тому поводы, но Яша был хронически счастлив и не умел скрыть этого, чем причинял невыносимые страдания ни в чем не повинным людям.

Провидение, видя такое жестокое безразличие к себе, проявляло настойчивость, насылая на Яшу все новые ненастья, – Яша улыбался в ответ.

– Он просто идиот! – негодовали ни в чем не повинные люди и спешили уйти прочь.

Позади раздавался грохот очередного удара судьбы, обрушенного на Яшу, уходившие с надеждой оборачивались, но видели сияющее лицо Яши, выглядывавшее из-под кровоподтеков и ссадин, и погружались в отчаяние и безысходность.

Многие ломались.