Время первых. Судьба моя – я сам…

– Товарищ главнокомандующий, многоуважаемый Константин Андреевич, мы вам безмерно благодарны за крылья, которые вы нам дали. Вы нас научили летать. Мы хотели бы идти дальше, но знайте, по любой вашей команде мы вернемся в боевые полки. Мы навсегда с вами.

Вот смотрите, уже здесь он проявил себя как человек, который нашел, что нужно в этой обстановке говорить. Мы все сидим, переглядываемся… По званию он – старший лейтенант, а рядом сидят капитан Николаев и капитан Попович, по идее они должны были встать…

Как я «погиб»

Со мной тогда неприятная история получилась. Со мной учился Леонов Александр Алексеевич. И он погиб. И пришла шифровка: лейтенант такой-то в полете в сложных условиях на самолете МиГ-17 погиб. Лейтенант Леонов А. А. Все. А я в то время уже был в другой воздушной армии – меня перевели в 24-ю воздушную армию ГСВГ. А тот Леонов погиб в 69-й армии. Я тогда снова в Германии находился, а всех космонавтов собрали в марте, а прошла шифровка о том, что погиб лейтенант Леонов А. А. И ребята подумали, что это я. И они выпили за меня, помянули.

А я приехал обратно с опозданием. Прихожу на КПП. Стоит какой-то парень. Я спрашиваю:

– Скажи, пожалуйста, здесь из первой особой группы есть кто-то?

Он побежал и докладывает ребятам:

– Слушайте, там какой-то рыжий лейтенант стоит, спрашивает вас.

Гагарин, Горбатко, Быковский оказались рядом. К ним он подошел. Они удивились:

– Кто?

– Да вот такой-то.

– Неужели это Алексей?

И они втроем – Гагарин, Горбатко и Быковский – выскочили на улицу, меня увидели, обняли и повели за собой. Я уже для них был свой человек.

Приезд со Светланой в Москву

Второй раз выдержал строгую комиссию и получил предписание прибыть в в/ч 26266 – войсковую часть будущего центра подготовки космонавтов.

Из Москвы мне надо было перелететь в Берлин, из Берлина поездом до Дрездена и затем в Альтенбург. Дали всего лишь три дня, чтобы расщитаться, собрать вещи и самолетом в Москву. Тут-то и возникли проблемы. Мой ящик с летным обмундированием не проходил в люк Ил-14. Надо менять билеты и ехать поездом. Денег в обрез, хотя на счету было достаточно, но как получить – конец недели, все закрыто. В Берлине в аэропорту продал часы. Купил билет до Бреста. В Бресте я вышел, думал, получу, а там до шестнадцати часов работали сберкассы. И тут я увидел офицера, который со мной был курсантом – Колю Мирзоева.

– Слушай, – говорю, – дай сто рублей, я тебе сразу же верну, как только прибудем в Москву.

Он мне дал деньги. Мы доехали до Москвы, сутки ничего не ели. На Москву оставалось десять рублей.

Садимся в такси, Белорусский вокзал, и ехать надо к стадиону «Динамо» в институт авиационной и космической медицины. Где конкретно – не знаем. Света в туфельках, и два чемодана у нас. Едем. Я смотрю – десять рублей уже отчет – стоп. Мы вышли, и надо было через парк идти с чемоданами, а Света в этих туфельках – в Германии же было тепло. А тут кругом снег. Зашли на КПП, а она так замерзла, аж плачет. Я снял с нее туфли, надел свои меховые перчатки на ноги.

Позвонил. Приезжает Быковский на автобусе за нами, забирает, и мы едем на центральный аэродром в районе Ходынки – в спортзал. Те, кто приехал раньше, захватили комнаты в бараках, а нам – в спортзал.

В спортзале натянули волейбольную сетку, на нее повесили газеты. С одной стороны Нелюбов с Зиной, с другой стороны – мы. Приехали после шестнадцати часов, все закрыто. Опять приехали поздно, деньги не могу получить. Пришлось обратиться с просьбой к семье Нелюбовых:

– Слушайте, стыдно начинать с этого, деньги есть и денег нет, дайте рублей сто.

Они дали, и уехали мы быстренько на улицу Горького, там где она пересекается с Садовым кольцом. Там магазин колбасы был. Купили мы этой колбасы, хлеба. Господи, наелись…

Так с волейбольной сеткой мы жили где-то полмесяца, наверное. А у нас опять начались занятия – общекосмическая подготовка. Мы занимались в Сокольниках, ходили на лыжах. Занимались там в спортзале. Силовые нагрузки и снятие характеристик с каждого человека. Кто сколько угол держит, кто сколько подтягивается, кто сколько жмет. И обязательно тридцать минут баскетбол, чтобы была разрядка.

Уже ранней весной, мы переехали. Нас расселили по разным местам Москвы. Я жил на Студенческой в общей квартире. У меня комнатка была. А остальные жили на Ленинском проспекте. И в это время в поселке Чкаловский, именовавшемся в открытой печати как поселок Зеленый, для нас строили дом, куда мы в мае месяце переехали. В мае 1960 года. Это в шестнадцати километрах к северо-востоку от Москвы. Параллельно строились два дома в Звездном городке, в двадцати пяти километрах к северо-востоку от Москвы. И эти дома мы заселили только в 1967 году.

Поскольку на космическом корабле космонавт катапультировался на парашюте, отдельно нужно было пройти сложную подготовку по владению парашютом. В мае 1960 года мы все вылетели на парашютную подготовку в город Энгельс. Там большое поле аэродромное, где мы и прыгали. За месяц мы напрыгали порядка пятидесяти прыжков. Это редчайший случай! Получили звание инструкторов парашютно-десантной службы. Уже имея это звание, осенью, когда все отдыхали, мы с Борисом Волыновым поехали работать инструкторами. Беляев, Комаров и Заикин с нами не выполняли программу прыжков, и теперь уже мы их учили.

Весь май мы находились на парашютных прыжках в Энгельсе. Вернулись – переехали все в поселок Чкаловский. Там нам всем дали квартиры. Это поселок, где жили летчики-испытатели.

Нам со Светланой дали однокомнатную квартиру. А вот у Гагарина была двухкомнатная квартира, поскольку он имел уже ребенка. Все, кто с детьми, получили двухкомнатные квартиры. А параллельно строился дом улучшенной комфортности. Там нам дали трехкомнатную квартиру. А Гагарину после полета к двухкомнатной квартире присоединили еще и соседнюю двухкомнатную. У него уже было двое детей.

Так мы пока и жили в Чкаловском и летали на Чкаловском аэродроме. Это совсем рядом. Летали на самолете Ил-14 с хорошим навигационным оборудованием. И ночью занимались вопросами навигации по звездам. Такая практическая работа с секстантом перед иллюминатором. А еще через день ездили в московский планетарий, изучали звездное небо.

«Повышенная шерстистость» и другие испытания

За время занятий я с Гагариным еще более плотно сошелся, мы сидели за одной партой. Слушаем лекции, и вот я помню – лекция. Профессор Хлебников читает нам про большой и малый круг кровообращения. А мы сидим и в морской бой играем. Все вроде бы нормально, я это знал со школы. Первое партийное собрание, выборы секретаря, и на этом партийном собрании вдруг выступает Марс Рафиков и произносит партийную речь:

– Все знаете, зачем мы сюда прибыли, и нам не понятно, как такие люди, как Гагарин и Леонов на этих научных лекциях бессовестным образом играют в морской бой.

Ну, думаю, во влипли, во попали, какие все серьезные. Ладно, бросили играть в морской бой. Его выбрали в партком, нас пожурили.

Стали учиться, каждый день утром выходим на зарядку, смотрим – один раз Рафиков через забор перелазит, где-то ночевал, второй раз. Я его подзываю:

– Ну-ка, иди сюда, если ты еще раз это позволишь, я тебе морду набью.

А он отвечает:

– А я тебя из-за угла кирпичом убью.

И вот тут уже все было понятно, что дальше так и пойдет. Так оно и вышло. Один раз, второй, третий раз – и его исключили из отряда космонавтов за нарушение режима (самовольную отлучку из расположения части).

Да меня самого чуть было не отчислили. Это врачи ЦПК настаивали на отчислении. Когда я проходил обследование в военном госпитале, мне в аттестации записали: «повышенная шерстистость». Врачи говорили:

– Посмотрите на себя! Как мы будем клеить на вас датчики?

Я говорю:

– Это же просто – бритва…

Купил пачку лезвий. Вечером пошел в душевую, и там спереди побрил себя, а Юра Гагарин меня сзади побрил. Прошел комиссию, и никаких вопросов не было, а весной мы поехали на прыжки, и ведущий врач смотрит на меня изумленно:

– Слушай, что-то я не пойму, как ты прошел комиссию? С такой шерстистостью мы же не принимали. Да, у нас был такой парень, очень похож на тебя, рыжий такой… И такой шерстистый… Ну и что? Мы его отчислили.

Я ему говорю:

– А вам не жалко?

– А что же мы будем делать, датчики-то не приклеишь? Только, смотрю, у тебя шерстистость больше, чем у того парня. Как же так? Как ты полетишь к дальним мирам?

С этой шерстистостью еще вот что было. Когда я потом готовился к полету, то нам отливали для каждого персональный ложемент. И раздевался человек догола, ложился в корыто, его заливали гипсом, температура 8–10 градусов. Потому что если бы вода была более теплая, гипс очень быстро твердел. Но даже при такой температуре он тоже быстро твердел, и надо было успеть вытащить человека, а то не успел бы выбраться.

Так что накануне я сказал:

– Слушайте, ребята, или давайте жидким мылом все смазывать, или давайте мы наденем легкий комбинезон из нейлона. Что вы дурака валяете? Ложишься, вначале такой холод, что можно воспаление легких схватить.

Это потом стали гипс другого качества применять, который можно было разбавлять водой температурой 20–22 градуса. Противно, но ничего, это вошло в классику. А тогда я все-таки победил, и стали применять нейлоновые комбинезоны. Но такие ограничения были, они зарубили пару мальчишек, которые очень шерстистые были.

А вот когда помещали в барокамеру, перед тобой находился щиток, а на щитке написана таблица, и красные цифры надо считать увеличивающим порядком, а черные – уменьшением: 1 красный, 49 черных, 2 красных, 48 черных и так далее. Потом на этом фоне включались еще музыка и помехи. И человек, а это очень сложно, должен был все это считать. И не сбиваться. Так они еще включали вспышки разрядные, чтобы в глаза били. А ты должен был продолжать: 2, 48; 3, 47… Проверка на интеллект.

Была практически зима. 15 октября выпал снег на полметра. И мороз – 15 градусов. Мы ходили в унтах, валенках, шубы были длинные… До четырех часов вечера шло обследование, а после четырех мы были свободны. На обследовании нас в центрифуге крутили, перегрузка головы – пятерка, шестерка, семерка, восьмерка… На восьмерке потерял сознание – нормально. Дальше – опять барокамера. 5000, 14000… Однажды нас четверых посадили, и мы начали орать песни. И пульс стал выше. Но мы хоть отвлеклись и очень хорошо прошли это исследование.

Большая нагрузка с записью кардиограммы на бегущей дорожке. Энцефалограмма. Электроэнцефалограмма. Определяли, затуманены мозги или не затуманены. Как альфа-ритм. У людей, склонных к эпилепсии, в альфа-ритме появляются другие частоты. Это на фоне общих нагрузок. И центрифуга, какую мы в полку, конечно, никогда не проходили… Короче, постоянные исследования под нагрузкой и сердечно-сосудистой системы, и всего, что только можно было придумать.

А еще – воздействие термокамеры. Плюс были отдельно исследования в камере тишины, где поменяют время, ты даже не знаешь. И смотрят, как человек реагирует. Смотрели компенсаторные возможности, как быстро человек может адаптироваться. И так каждый день – с утра и до шестнадцати часов. Потом – отдых, до ужина мы ходили по парку, рассуждали, спорили, что-то друг другу рассказывали.

Первая встреча с Королевым

Осенью 1960 года, в октябре, имела место встреча с «Главным». С «СП». Его больше никак не называли. Она состоялась в помещении Института авиационной и космической медицины. Это бывшая гостиница «Мавритания», где разворачивались события романа Льва Толстого «Воскресение». Это рядом с «Динамо». Из ресторана был сделан конференц-зал. Собрали нас всех, мы еще в форме были.

Приехал Сергей Павлович на «ЗИС-110». На нем были серое пальто и шляпа. Низко посаженая голова, глаза карие, колючие. Когда он зашел, нас увидел, так лучики доброты пробежали. Видно было, что мы понравились ему.

– Садитесь, орёлики.

Перед ним большой лист, на котором было написано, кто, что, как.

– Я хочу с вами поговорить, познакомиться поближе.

И он начал по порядку – Аникеев, встает Аникеев. Капитан Аникеев Иван Николаевич. Рассказывает про себя. Хорошо, спасибо. Быковский… Волынов… Дальше идет Гагарин. Встал Гагарин. Он на него смотрит. Видно было, что о нем он уже что-то слышал. Аникеев его так не заинтересовал с Быковским, как Гагарин. И у них началась беседа очень заинтересованная: как матушка, как отец, как что… Он с такой добротой, с улыбкой какой-то начал с ним говорить. Сергей Павлович, кажется, даже забыл, что есть еще остальные, а потом вдруг спохватился:

– Ладно, хорошо, садитесь…

И так со всеми. А еще он рассказал, что на следующий год мы начинаем работать. Имейте в виду, сказал, что космический корабль уже испытан, проходит наземные испытания. Вы его скоро увидите. А потом встал и ушел. Мы его проводили на улице. А я подошел к Гагарину и говорю:

– Юр, ты знаешь, по-моему, выбор сделан.

А он рассмеялся:

– Да брось ты, это тебе показалось…

Через день Сергей Павлович проводил так называемое техруководство, и он поделился впечатлениями. Вчера встречался с орёликами, и ему понравились ребята. До чего же толковые! Летают на всех самолетах, в любых условиях, молодые, энергичные… Сказал, что ему самому захотелось быть рядом с нами. Но один мне особенно понравился… Такой вот, с открытым лицом, без хитринки, голубые глаза, улыбающееся лицо…

Так вот, к тому времени у него уже имелись мнения о каждом из нас.

Автомобильная авария

В конце 1960 года, 27 декабря, мы после отпуска возвращались домой. Мы уже ожидали нашего первого ребенка…

Благополучно прилетели из Калининграда во Внуково, а затем на такси «Победа следовали домой до Чкаловска. 26 декабря, был сильный дождь, ночью мороз –5–7 и выпал снег. На Пехре-Покровском поворот, я предупреждаю водителя – слушай, здесь будет поворот. Отвечает: «Я здесь в Чкаловском летал, я здесь все знаю». Ладно. А там поворот под шестьдесят градусов. И он сбивает ограничительный столб, и с высоты метра три мы вылетаем на озеро… А уже был ледок. Хорошо, что машина встала, а не перевернулась. Хорошо, что уже лед был сантиметра два-три… Машина стала с креном, а потом лед проломился. Света сзади сидела. «Леша, где мы?» Я говорю: «В озере». А вода уже заполняет машину…

Вечер. Уже было темно. Я выбил головой стекло, у меня порезы были в нижней части лица, подбородок, шея и рука были порезаны, через лобовое стекло я вылез на капот. Стекло было не триплекс, обычное стекло, и все разлетелось. Вода заливала машину, кто-то открыл заднюю дверь и подал руку Светлане. Она уже была по грудь в воде. Ее цигейковая шуба намокла, сковывала движения, и требовала больших усилий в воде встать на подножку машины. При столкновении со столбом чемоданом, который лежал за спинкой сиденья, Свету ударило по голове. Рассечена была правая надбровная дуга, обильное кровотечение заливало лицо. Моя белая рубашка была залита кровью от порезов. Картина была очень неприглядная. Это хорошо, что у машины горбом крыша – как в мешке, остался воздух. Там неглубоко было, но достаточно, чтобы утонуть. Если бы мы перевернулись, то была бы крышка. Спасать там было некому.

Подъехал заместитель коменданта Чкаловского аэродрома на «УАЗике». Он меня знал.

– Куда?

– До Чкаловской довезите, до госпиталя…

Мы сели в «УАЗик», приехали в госпиталь, и обработали нас перекисью водорода. У меня белая рубашка с галстуком – все в крови, у Светы – ушибы. Перепугалась она тогда очень сильно…

А чемоданы… Я с шестого класса занимался фотографией. И у меня был чемодан фотографий. Все это промокло. Фотографии жалко, слиплось все, а такие документы были… Пришли мы к себе, а ключи оставляли у соседей, у Волыновых. Я постучался, Тамара Волынова открыла верь, увидела и закрыла, испугалась. Я же начал уговаривать:

– Тамара, дай ключи, это мы, Леоновы.

– Что такое?

Пришел Борис, помог, затащили чемоданы. А те пруды потом стали называть Леоновскими прудами. Уже сколько лет прошло, а их все так и называют.

Первый конфликт в коллективе

После встречи с Королевым нам спланировали посещение консукторского бюро завода. Указание: быть всем в гражданке. А у нас какая гражданка? Мы же все военные. Но, говорят, нас не пустят в военном на завод. Один день нам дали. Мы стали искать себе гражданскую одежду. Если костюмы еще у кого-то были, то шапок не было ни у кого. Все, конечно, купили пальто. В то время привезли цвета терракота пальто австрийские, красивые такие пальто. Ясно, что мы хапанули. Вышли из автобуса, опять в униформе – все в одинаковых пальто.

Королев еще потом удивлялся – кто вас так одел?

На заводе мы надели халаты и пошли в цех. Там нам показали ракеты, корабли, и началась уже работа на заводе на живых кораблях…

А теперь – еще раз о Гагарине. Я совсем недавно нашел у К. Э. Циолковского очень интересную записочку, о которой мало кто знает. Он писал: «Я свободно представляю первого человека, преодолевшего земное притяжение и полетевшего в межпланетное пространство. И я могу без труда обрисовать его. Он русский, гражданин Советского Союза, по профессии, скорее всего, летчик. У него отвага умная, лишенная духовного безрассудства. Представляю его открытое русское лицо, голубые глаза сокола». Циолковский это написал в 1935 году. За двадцать шесть лет до полета Гагарина! Тогда Юрию и года не было… Точно знаю, что, когда Юрия выбрали, сей документ известен не был. Очень интересное провидение.

Но именно таким был Юрий Гагарин 4 октября 1959 года, когда я его впервые увидел. Наши впечатления с Циолковским очень совпали. Но то, что Циолковский говорил, об этом никто не знал. И что было делать? Надо лететь, но корабль один, тренажер один… Все двадцать человек готовиться не могут. И тогда совершенно гениально Сергей Павлович разделил: в первую группу вошли те, кто ниже 170 сантиметров, а остальных на второй план задвинули. У меня было 174 сантиметра, я из этой игры выскочил, но инструктором на корабле «Восток» вместе с Пашей Беляевым и Володей Комаровым остался – это очень помогло в подготовке. А в первую группу вошли Гагарин, Титов, Николаев, Попович, Быковский… Кто еще? Еще Анатолий Карташов был. Их шестеро было. А мы составили академическую группу. Я был старшим этой группы. То есть первая группа стала заниматься чисто подготовкой к полетам (шесть человек), а вторая, помимо подготовки, еще начала заниматься в академии Жуковского.

Инструкторов не было. Из нас самих их выбрали, мы сами стали инструкторами. Володя Комаров, Паша Беляев, Варламов и я стали инструкторами на корабле «Восток». Для меня это очень важно было, я хорошо знал корабль. Не макет, а уже корабль… Он стоял на заводе космической техники в нынешнем Королеве. А первый тренажер был в Жуковском. Его спроектировали в летно-испытательном Институте министерства авиационной промышленности.

Первым, как я уже говорил, ушел Анатолий Карташов. Многие его сослуживцы полагали, что ему помешали чрезмерно строгие требования к кандидатам – в последующих наборах таких сверхнагрузок уже не было, и Толя вполне мог бы претендовать на космический полет. Но в апреле 1961 года, за несколько дней до полета Гагарина, Карташова отчислили.

После Гагарина стал готовиться к полету Герман Титов. И тут у нас возник первый конфликт в коллективе. Ни с того ни с сего вдруг появился Григорий Нелюбов… По программе идет Титов, дальше – Николаев, Попович… И почему-то возник Нелюбов, хотя он даже не входил в эту первую шестерку.

А Юрий Гагарин тогда был везде приглашенным, и везде он вел себя абсолютно адекватно. Он улыбался, он радовался, он рассказывал обо всем, как что из космоса выглядит. И Нелюбов тогда начал заниматься спекуляциями всякими… Потом, когда я уже стал начальником первого управления, мне попалась в документах записочка, в которой было написано: «Я, Нелюбов Григорий Григорьевич, согласен сотрудничать – заниматься информативной деятельностью». Его подцепили на крючок, и он начал работать, быстро продвигаясь через товарищей. Он уже собирался перешагнуть готовящихся к полету Николаева и Поповича.

Он пошел уже по головам. Когда мы жили на центральном аэродроме, нам дали какие-то квартиры на Ленинском проспекте. У кого дети были – дали однокомнатные квартиры. А поскольку я и он были бездетные, мы жили в спортзале, и нам сказали: вот есть однокомнатная квартира на Ленинском проспекте и еще есть одна на Студенческой улице комната, в коммуналке. Я говорю ему: Гриш, давай потянем жребий, кому что достанется. Хорошо, потянем. Пошли на обед, после обеда я захожу в штаб, а где Нелюбов? А зачем он тебе? Я говорю, надо определиться – кому что… А мы, говорят, уже определились. Как это так? Да он пришел и сказал, что Леонов согласен. Но, простите, я никаких согласий не давал. Поймал его потом:

– Ну, Гриша, иди сюда, ты чего?

– А че? Хочешь жить – умей вертеться.

Я – ему:

– Хорошо, ты довертишься…

После полета Юрия Гагарина мы поехали отдыхать все в Сочи. Без жен, без детей… Как положено в армии. Мы там стоим, играем в бильярд. Нелюбов заходит:

– Дай кий, а то по морде дам.

– Гриш, ты что, с ума сошел что ли?

– Дай!