Время первых. Судьба моя – я сам…

И мы выбросили его в окно. Он побежал: «Я вам покажу, вы еще узнаете!» Мы смотрим, ноги у него целы, все нормально. Я подхожу к Гагарину, а Юра уже был командиром отряда космонавтов, и рассказал об инцинденте: вот так и так, произошел такой случай, сейчас прибежит жаловаться, что мы его искалечили…

И тогда на собрании отряда постановили отчислить Нелюбова. Но его не отчисляют… Его, наоборот, суют вперед. Я тогда еще подумал, в конце-то концов, в чем же дело? Он, проходя вращение на центрифуге, теряет сознание раз, а его держат… Теряет сознание два, три, а его держат… Но потом стало понятно, почему… Кое-кому он уже был свой человек… Осведомитель…

В 1963 году произошел случай, связанный с нарушением режима. В субботу, после рабочего дня, ребята пошли в буфет на станцию Чкаловская и там засели. Выпили и сцепились с военным комендантом. Комендант не был настроен давать делу ход и готов был уладить конфликт. И комендант пришел, хороший был летчик-испытатель, списанный, награжден боевыми орденами, боевой летчик. Он попросил, зная кто это:

– Ребята, уходите отсюда, сейчас будут идти люди, вам это надо?

А Гриша ему отвечает: да пошел ты отсюда туда-то и туда-то…

– Хорошо, – говорит комендант, – я жду до девяти ваших извинений, а завтра в девять я буду докладывать наверх, в штаб ВВС…

Я был заместителем, а Паша Попович был секретарем партийной организации. Но Паша готовился к полету, а партийной работой я занимался. Я Нелюбову лично говорю:

– Гриша, иди, извинись перед человеком. Это стыдно, ты его оскорбил, а это боевой летчик.

А он:

– Да пошел и ты туда же.

Хорошо, я-то пошел, но комендант доложил наверх, и оттуда пришла шифровка: немедленно отчислить из отряда.

В тот же день мы все собрались в отряде. Собралось собрание не партийное, а просто собрание отряда. И Юрий Гагарин как командир четко обрисовал сложившуюся картину и объявил решение командывания:

– Мы договаривались относительно нашей дисциплины. Вы все знаете, зачем мы сюда пришли. И на такие вещи размениваться не стоит. Кто за то, чтобы Нелюбов, Аникеев и Филатьев были отчислены из отряда?

И еще Рафиков, о котором говорилось выше… Все подняли руки, и они тоже подняли руки. И Каманин не стал церемониться… Нас было двадцать человек, и вот четверо сразу выбыли. Через два дня они уже убыли по своим местам службы.

А позже начались разговоры… Говорили, как все неправильно, как космонавты не по-товарищески отнеслись к своим же… И такая возня была долго, мы пытались Нелюбова устроить летчиком-испытателем, но на него посмотрели и сказали, что не хотят проблем. Он уехал на Дальний Восток. Летал хорошо. И вот после ночных полетов он пришел домой сильно подвыпивший. Зина уложила его спать, а ночные полеты часа в четыре кончались. Сама ушла к подруге ночевать, а утром ушла на работу. А он спустился со второго этажа по простыне. В летной куртке прямо по дорожному полотну пошел в буфет на соседнюю станцию Черниговка. Воротник у куртки поднят. А шел товарняк, вез древесину, и вот из вагона метра на полтора-два торчала доска… Он шел по обочине, и ему этой доской по голове… И он так и остался лежать. Погиб он бесславно. Это произошло 18 февраля 1966 года. А родственники его говорили, что исключение раздавило его морально, что он не выдержал, что сам бросился под поезд…

На самом деле вот такая штука произошла – человек, который имел незаурядные способности, сам себя распылил, сам себя загнал, и он так и остался там похороненным – на Дальнем Востоке, в Приморском крае.

А вот Ваня Аникеев летал и вышел в запас в звании капитана. Он был очень толковый, хорошо перегрузку держал. И учился хорошо. И у него не было тяги к спиртному. Он был награжден орденом Красной Звезды и шестью медалями, совершил 89 прыжков с парашютом.

Валя Филатьев тоже парашютист был отличный и летчик отличный. После отчисления из отряда космонавтов он продолжил службу в ПВО. Иван Аникеев по вечарам часто дом офицеров, конечно, выпивали. Один из товарищей у сонного Ивана взял ключи от автомобиля. Пьяный поехал, сделал наезд, приехал, сунул ключи Ивану в карман. Ивана пьяного подняли и дали ему пять лет. Потом мы уже вмешались, а когда разобрались, что там все было не так, он три года отсидел… Вышел, еще немножко пожил и умер.

Трагично закончилась судьба этих всех ребят. Но наиболее трагична судьба Григория Нелюбова. Человек, имевший все шансы стать одним из первых шести космонавтов, погубил свою карьеру сам. Ему мешал характер – чересчур резкий и вспыльчивый. А вот Аникеев и Филатьев пострадали, что называется, за компанию. Что же касается Рафикова, то он развелся с женой. В общем, все у него пошло кувырком, но он где-то летал, уважаемым стал человеком.

1962 год: новая программа

А еще у нас Герман Титов, второй советский человек в космосе и самый молодой космонавт в истории, был довольно сложный по характеру. Почему его выбрали вторым после Гагарина? Он действительно был подготовлен хорошо, у него была высокая грамотность, отец – учитель русского языка и литературы… Он у нас единственный был из отряда, кто происходил из интеллигентной семьи, остальные все – рабочие, крестьяне, как у Гагарина, у меня отец на стыке – и шахтер, и крестьянин. В общем, каждый выбивался в своей жизни сам, выбирал, где лучше. Как у меня в дневнике написано, судьба моя – я сам.

Что касается меня, то я закончил все на «пять с плюсом», я был первый запасной, но мне дали возможность командовать академической группой. Мол, у тебя все впереди.

То есть первые шестеро начали летать на «Востоках», а мы с Пашей Беляевым, Володей Комаровым и Валей Варламовым стали инструкторами. Мы не летали, но были подготовленные. Знание техники было высокое.

Зато на следующем корабле «Восход» системы были те же самые, только обеспечение и системы жизнедеятельности совсем другие, другая кабина, под рост 174 сантиметра. Это было уже в 1962 году. Сергей Павлович нас в ОКБ-1 пригласил, мы приехали полным составом. Ходим в цеху все в белых халатах, как положено. Стоят несколько кораблей… Необычный корабль с какой-то трубой, с двумя двигателями…

Пришел Королев и сам ведет рассказ:

– Знакомьтесь, это корабль «Восход-2».

А потом он произнес знаменитые слова, очень простые, но это была, по сути дела, программа:

– Моряк, находящийся на борту океанского лайнера, должен уметь плавать в океане. Точно так же космонавт, находящийся на борту космического изделия, корабля либо станции, должен уметь работать в открытом космосе. Без этого мы дальше и думать не должны, как развивать космическую технику.

При этом он посмотрел на нас всех и обратился ко мне:

– А ты, орёлик, надень скафандр и вместе с Сергеем Николаевичем Анохиным (такой был выдающийся летчик-испытатель) пройди эту трассу из корабля наружу и опять вернись в корабль, а через пару часов на техруководстве наш доклад.

У меня забилось сердце. Сергей Павлович ушел, а Юра ко мне подходит:

– Леш, а выбор-то пал. И тебе придется быть ведущим специалистом.

– Да нет, это тебе показалось, просто показалось…

– Нет, не показалось.

Меня больше всего испугало поручение сделать сообщение о работе. Я этого никогда не делал в своей жизни, тем более перед такими специалистами. Мы поработали, собрали сведения, и я пришел с Анохиным на совещание. Кто будет докладывать? Анохин говорит:

– Пусть докладывает капитан, у него это лучше получается.

Я был произведен в старшие лейтенанты 28 марта 1960 года, а в капитаны совсем недавно – 10 июля 1961 года. Сделал доклад, начал еще что-то говорить о проблемах, и тут вдруг «Главный» меня прервал:

– Подождите, Алексей Архипович…

Это Королев меня так назвал: один раз – Алексей Архипович, а потом – Алеша. Говорит:

– Подожди, Алеша, ты знаешь, поработай еще чуть-чуть, потом мы поговорим о достатках и недостатках.

Мне стыдно стало. Но вскоре меня назначили ведущим корабля. А поскольку я уже был инструктором у Паши Беляева, мы вместе прыгали, я знал его хорошо, я попросил сделать наш с ним экипаж. И мы начали работать вместе. Дублерами у нас были Витя Горбатко и Женя Хрунов.

Травма колена и ГТО

В 1961 году, когда Юрий Гагарин слетал, он был избран делегатом на съезд ВЛКСМ. На съезд партии вначале, потом – на съезд комсомола, и там Юра познакомился с Сережей Павловым – тогдашним первым секретарем ЦК ВЛКСМ. И у нас завязались – мы же были почти сверстники – отношения… Мы устраивали встречи, играли в хоккей. Я был вратарем. Прошла встреча, мы их обыграли с небольшим счетом. Все-таки мы были физически хорошо подготовлены, и уже где-то года полтора играли, натренировались.

Кстати, сам Валерий Харламов приглашал Юру Гагарина с Германом Титовым на совместные занятия в ЦСКА. Космонавты в хоккей играли мастеровито: профессионалов удивляли и радовали. И это все – благодаря тренировкам на хоккейной коробке в Звездном городке. А ведь мы постигали хоккей с нуля, десятки клюшек сломали, прежде чем нормально попадать по шайбе научились. Ребята-летчики, приехавшие с Украины, даже на коньках держаться толком не могли. Чего уж говорить об умении клюшкой обводить соперников.

Но вскоре ребята бросать научились. Да так мощно! Помню, поймаю шайбу – полпальца синие. Получу в щеку – отправляюсь ремонтировать лицо в больницу. Но самую страшную травму мне Боря Волынов нанес: с трех метров «зарядил» под щиток, точно в колено, раздробил коленную чашечку. Меня с площадки унесли на носилках. Хорошо, смог с травмой в космос полететь. Лет через двадцать пришлось сделать операцию. Ее делал Андрюша Королев, внук Сергея Павловича Королева. Между прочим, профессор, хирург-ортопед, президент Ассоциации спортивных травматологов… И, кстати, последние осколки из сустава достали лишь через полвека после повреждения.

Из-за той моей травмы хоккейную команду закрыли, ведь космонавты – товар штучный. Получишь травму перед запуском и все – дело государственной важности провалено. Я и сам, став начальником, этих жестких мер не отменил.

Между прочим, Юрий Гагарин был капитаном той нашей команды. В хоккей он играл страстно, тонко, как настоящий снайпер. Да что тут говорить, если он был капитаном баскетбольной и волейбольной команд при росте 165 сантиметров.

Потом, когда уже и другие ребята слетали, их сделали председателями федераций разных видов спорта. И вот Сережа Павлов, ставший председателем Спорткомитета СССР, звонит: приеду, надо поговорить. Приехал:

– Знаешь, я тебя очень прошу, помоги мне.

– В чем?

– Мы сейчас решили создать систему – готов к труду и обороне. Я вышел с предложением на коллегии Госкомитета предложить это тебе, я думаю, ты не откажешься. Но имей в виду, если все твои друзья – председатели федераций, они разъезжают и будут разъезжать за рубеж, то ты никуда не поедешь…

Я ему отвечаю:

– Серёж, в чем же дело? Я не рвусь за рубеж, я буду работать.

И вот пятнадцать лет я был председателем Всесоюзного совета ГТО – это очень интересное спортивное движение. В год через эту организацию проходили до сорока миллионов человек. Умели все: прыгать, бегать, плавать, бросать гранату. В стране не было бездельников – была огромная армия, способная в любое мгновение встать на защиту государства. А сейчас – кто нас, Родину будет защищать? Те, кто играет за зеленые бумажки?!

Тридцатилетие

11 января 1964 года я стал майором. Приближалось мое тридцатилетие. Но как все поменялось за последние пять лет. Двадцать пять лет я отмечал в общежитии. А вот тридцатилетие праздновал уже в отряде космонавтов. Юра Гагарин опоздал и пришел с огромным букетом сирени. У нас был закон – опоздавших прямо в одежде окунали в холодную ванну. После этого дали ему полстакана водки, чтобы не простыл.

Хорошо погуляли… В три часа ночи я проводил Юру, и он предложил:

– В семь утра поедем кататься на водных лыжах.

Действительно, к назначенному часу он был готов: сходил в гараж, заправил машину, загрузил ее водой, продуктами и звонит:

– Давай, поднимай Волынова и Горбатко, жду.

Встречаемся, у него – ни в одном глазу. Как будто и не праздновали ничего накануне.

Приехали на водохранилище. У Юры был катер – его ему в 1965 году датчане подарили. Они же подарила ему и водные лыжи, и они стали его любимым видом спорта. Мы ходили на Пирогово на водных лыжах. Для Москвы это было непонятно, в новинку, но это был такой восторг!

А катер Гагарина «Дружба» назывался, но для катера нужна была стоянка. Частных клубов и платных стоянок для водных судов в Советском Союзе не было. И Гагарину, подполковнику ВВС, ничего не оставалось, как позвонить в Центральный спортивный клуб ВМФ и попроситься туда на постой. Причалы ЦСК ВМФ располагались на берегу Химкинского водохранилища, примерно посередине между станциями метро «Речной вокзал» и «Водный стадион».

И, между прочим, именно по инициативе Гагарина при Спортивном комитете СССР была создана Всесоюзная федерация воднолыжного спорта. И это он увлек водными лыжами своих коллег. От должности президента федерации он отказался из-за занятости, зато был председателем технической комиссии и очень переживал, что его любимый вид спорта долго считался «западным пижонством». И, кстати, потом, до 2005 года, летчик-космонавт Геннадий Стрекалов был почетным президентом Федерации.

Ну а тогда прекрасный получился день, фотография осталась – Гагарин за штурвалом, а мы с Борисом Волыновым пьем за капитана. И вообще я не помню, чтобы на мой день рождения дождь шел или холодно было. Кстати, 30 мая еще родился Петр Великий. Вот какой человек в этот день появился на свет, только тремя веками раньше…

Глава четвертая

Полет на «Восходе-2»

Перед полетом

Перед полетом, во время которого я должен был выйти в открытый космос, я прекрасно понимал, на что иду. Накануне на орбите взорвался испытательный корабль. Кроме того, у космонавтов есть примета: если по дороге на работу встретишь женщину – день пойдет насмарку. И вот в день старта, 18 марта 1965 года, на космодроме мы с Павлом Беляевым встречаем даму. Откуда она здесь? Выяснилось, что это директор киностудии «Центрнаучфильм», однако ситуацию это не спасало. Мы с Павлом, как положено, поплевали через левое плечо, но приготовились к тому, что в полете будет несладко. И точно – за сутки на корабле случилось несколько аварий.

Кстати, это Сергей Павлович Королев запрещал быть женщинам на космодроме, а мы выходим из дверей, и навстречу нам идет рыжая баба. Она была директором фильма, который снимали. Но она прошла – и все. Я говорю:

– Паш, ты знаешь, нормально все будет, но накувыркаемся мы там с тобой, поверь мне.

Вот именно так я ему и сказал. И как она там образовалась, никто не знает. Более того, экипаж выходит на посадку, а она идет навстречу и не пропускает. Это мы ей дорогу уступили – иди, красотка. А потом, когда начались неприятности, когда у нас отказала система спуска, и все не знали, чем это кончится, она сидела и рыдала: «Это я виновата, это я виновата, из-за меня все».

Павел Беляев

Павел Иванович Беляев. Есть целая наука – психологическая совместимость. Если построить все экипажи по совместимости, «Восход-2» будет идеальным. Я ни минуты не сомневался в Паше. Ходили слухи о распоряжении Королева, что если с Леоновым что-то случится, если он не войдет обратно в корабль, бросать его и возвращаться. Это все – выдумки журналистов. Такого не было абсолютно. Но Паша мне потом сказал, что скорее бы застрелился, чем вернулся один.

Паша так и сказал: «Я бы один, без тебя, не вернулся». И я ему верю. Мы эту схему несколько раз отработали: я человека, потерявшего сознание, изображал – просто как труп лежал, а он корабль разгерметизировал, в шлюзовую камеру выходил. Поскольку фал у меня был прикреплен по центру, надо было перецепку делать – он за плечи его зацеплял и меня затаскивал. Это, я вам доложу, страшно тяжелая работа: такой на земле ни у шахтера, ни у металлурга – ни у кого нет, но мы с ней справлялись, и я был на сто процентов уверен: если что-то со мной случится, Паша все, что необходимо, сделает…

Когда мы потом в тайге сидели, у нас всякие разговоры были. У нас достаточно времени было, пока к нам пришли: и день, и ночь… Только на третьи сутки это место покинули… Так вот Паша мне тогда сказал: «Знаешь, я про себя думал все время: а вдруг такое? Я сам бы корабль разгерметизировал, все системы открыл и на Землю бы не вернулся – просто не мог бы».

Тут важно понимать, что это был за человек – Паша Беляев. Он родом из деревни в Вологодской области. Эти северные неблагополучные деревни, для жизни непригодные, но по архитектуре очень мощные. Паша вырос молчаливым, собранным, физически сильным. Он пришел в отряд командиром эскадрильи. В войну патрулировал Японское море на истребителях Лавочкина Ла-11.

Однажды у Пашиного самолета «полетел» бензонасос, и нужно было рукой качать бензонасос, двигатель мощностью 1860 лошадиных сил. И вот Паша правой рукой качает насос, левой управляет самолетом, а эскадрилья ушла далеко вперед. Прошло расчетное время, ребята думают: погиб товарищ. Уже сели, налили по кружке – помянуть хорошего человека. И вдруг из-за облаков появляется самолет, бесшумно, с выключенным двигателем, выпустил ножки, мягко сел. Паша месяц потом рукой шевельнуть не мог.

Он – командир эскадрильи. Сформировали экипаж по принципу, как наши психологи говорили, – одного нашли горячего, другого нашли, который бы сдерживал. Именно этот принцип в основу был положен. Я говорил – давай, а Паша говорил – рано. По психологической совместимости – это экипаж № 1 за всю историю космонавтики. Разница у нас практически десять лет (Паша в 1925 году родился). Он уже был опытный, мы были соседи. Мы столько пережили. И самое главное было – когда мы проходили парашютную подготовку. Но это отдельный разговор…

Смотрите, корабль «Восток»… Космонавт катапультировался… И поэтому надо было прыгать с парашютом, но в скафандре это не так просто сделать. Надо было уметь прыгать в воду, в лес, в горы, в пустыню. Такая вот у нас была подготовка. Мы все еще в мае 1960 года начали заниматься прыжками. Выполнили по сорок прыжков. Потом – еще. Я получил документы инструктора парашютно-десантной службы. А осенью мы поехали на новые прыжки. Я – инструктор, а Паша – у меня подчиненный. Он старше меня, а я его должен учить прыгать.

И вот мы с ним попали в ситуацию, когда выпрыгнули нормально, раскрыли парашюты, и дует такой кинжальный ветер – 25 метров в секунду. А у него это был всего десятый прыжок. Я хожу вокруг него, кричу: «Паша, ноги вместе, Паша, ноги вместе». Потом уже самому приземляться… Я ноги горизонтально поставил… Удар об землю… Я в воздухе перевернулся, ударился боком. У меня было такое впечатление, что у меня что-то внутри оборвалось, потеплело. Я начал гасить парашют. Перчатки полностью сняты были. Я встал. Смотрю, а Пашу несет. И к нему уже машина едет. Но издали я вижу – одна ступня у него болтается… Машины подъехали, а он даже не перевернулся – и в стерню лицом.

У него все лицо, как месиво… Все в крови… Господи, жутко! Мы взяли и прямо на месте ему шину наложили. Привезли в госпиталь. Женщина-техник – в испуге видит окровавленное лицо – начинает тубус резко наводить. И вот эти три килограмма срываются – и по раздробленным костям. А Паша: «Можно поосторожнее?»

Его в Москву отправили самолетом. Ну, ясно, что не пустят в полет без прохождения программы. Он лечится, ходит на занятия, но вот наступает 1963 год, и мы поехали в Киржач, что во Владимирской области, на новые прыжки. Мы уже поняли, что прыгать надо не в августе, когда земля твердая, прыгать надо в марте, чтобы был еще снег, и погода чтобы была устойчивая мартовская.

Итак, в Киржаче прыгали. Юра Гагарин взял на себя:

– Я сам с Пашей пойду.

– Ну, давай, иди…

Я отпрыгал свое. Стою на земле и смотрю, как они выпрыгивают. И ветер опять двадцать пять метров. Господи! Несет! Я каждый год потом ездил мимо этих складов. Крыши плоские, дровяные склады. Юра Гагарин приземлился на крышу. А Паша – внутрь. А там бревна лежали. Короче, все… Убился…

Подъезжаем на машине, снимаем Юрия с крыши. Берем лестницу.

– Паша!

– Я здесь…

Ну, думаем, значит, живой. Знаете, удивительно, бревна вот так наложены, как будто какой-то колодец глубиной метров пять. И он там сидит по пояс в снегу. Его за стропы вытащили наверх. Все. Уже у него ни боязни, ничего. Дальше отпрыгал. Экипаж состоялся. Вот как бывает…

Паша. И сколько мы потом с ним вместе ездили за рубеж. Я сейчас вспоминаю, десять лет разницы. Мне тридцать, и немцы устроили соревнования на велосипедах. Я сдуру его обыграл. Зачем я это сделал? Сейчас бы я никогда так не сделал. Ну, подумал бы немножко, он старше меня… Ну, пропустил бы вперед. Так стыдно иногда, такие мелочи были. А он, чуть что: «Ну, Леш, ты даешь». Очень мудрый был человек. Старший товарищ!

Однажды его захотели заменить, а мы с ним уже поработали, а его хотели поменять на Евгения Хрунова. Я поехал с Гагариным к Николаю Петровичу Каманину, начали говорить, что это глупость – то, что делает начальник Центра подготовки космонавтов полковник Карпов. И Каманин согласился. И таким образом я Пашу вытащил. И он это прекрасно понимал. У Карпова один мотив – Хрунов помоложе, дескать, операцию по выходу сложная, давайте мы отправим Хрунова. А потом уже Беляева. Нет! Это мы настояли – я и Юра Гагарин. И это было абсолютно правильно сделано.

Выход в открытый космос

В ходе этого полета мне довелось совершить первый в истории космонавтики выход в открытый космос.

В специальном акте о продолжительности моего пребывания вне космического корабля-спутника «Восход-2» от 18 марта 1965 года было сказано:

«Мы, нижеподписавшиеся, спортивные комиссары Федерации авиационного спорта СССР Анохин Сергей Николаевич и Кувшинов Леонид Михайлович и инженер Балаклейцев Владимир Васильевич составили настоящий акт о нижеследующем: на основании рассмотрения результатов обработки телеметрических данных и просмотра всех телевизионных материалов и киноматериалов, фиксирующих весь процесс выхода космонавта из корабля в космическое пространство и возвращение его в корабль, было установлено, что летчик-космонавт Леонов А. А. находился вне кабины корабля в условиях космического пространства 23 мин 41 сек. При этом время пребывания космонавта вне космического корабля (с момента появления космонавта из шлюзовой камеры до его скрытия в ней) составило 12 минут 09 секунд».

Это были двенадцать минут свободного парения, плавания, а всего в глубоком вакууме я находился сорок пять минут.

Меня часто спрашивают, каково это – в открытом космосе быть, Вселенную не в окно иллюминатора увидеть? Никто и предугадать не мог, что человека там ждет, и на последнем инструктаже главный конструктор Сергей Павлович Королев мне сказал:

– Прошу быть предельно внимательным и обо всем, что делаешь, докладывай, как минер, – мы должны знать, где оборвется песня… Если она оборвется.

Вот такой был разговор…