Время первых. Судьба моя – я сам…

Но я – не подопытный кролик. Нет. Кролик – это тот, кого в неизвестность бросают, и он не знает, что делать, а я-то знал – только информации о том, в какую среду попаду, не имел, и никто не мог точно сказать, что там ждет. Ну, глубокий вакуум, резкий контраст температур… Я в курсе был, что запаса прочности скафандра хватит, чтобы это температурное воздействие выдержать, что запас воздушного питания на тридцать минут у меня будет…

Потом уже свои ощущения я сравнивал с тем, как в научно-фантастической повести «Вне Земли» первый выход человека в открытый космос описывал Циолковский. Какие-то вещи по-другому он называл, а так все совпадает: тесная комната вроде футляра – это шлюзовая камера, балахон – экранно-вакуумная изоляция, цепочка, привязь – фал… И дальше: «Когда открыли наружную дверь, и я увидел себя у порога ракеты, я обмер и сделал судорожное движение, которое и вытолкнуло меня из ракеты. Уж, кажется, привык я висеть без опоры между стенами этой каюты, но когда я увидал, что подо мною бездна, что нигде кругом нет опоры, – со мною сделалось дурно, и я опомнился только тогда, когда вся цепочка уже размоталась и я находился в километре от ракеты; она виднелась по направлению цепочки в виде тонкой белой палочки. Я был закутан в блестящий балахон, который, отражая солнечные лучи почти целиком, не согревал меня. Мне сделалось холодно, и от прохлады я, вероятно, очнулся. Я скорей потянул за цепочку и быстро полетел домой. Понемногу я успокоился, особенно, когда увидал себя вблизи ракеты, увидал прижатые к стеклам носы любопытствующих. Самолюбие мешало показать страх и скрыться поспешно в ракету. Попорхав некоторое время на цепочке между небом и землей, я отвязался и полетел свободно. Когда ракета едва виднелась, пустил в ход взрывную машину и полетел обратно. Все-таки было страшно…»

Там персонаж книги в каком-то непонятном состоянии находился, полностью потеряв ориентацию: звезды были внизу, слева, справа. Светили они здесь ярче, а Земля, как голубой шар, раскручивалась, раскручивалась… Вот абсолютно точная иллюстрация того, что я в открытом космосе наблюдал, а самое поразительное то, что описал это человек, который никогда этого не видел…

Когда я выплыл из шлюзовой камеры, у меня в первую минуту дух захватило: яркое солнце, тишина необыкновенная! В глаза ударил слепящий поток света, прямо как огонь сварки. Пришлось срочно опустить светофильтр. Небо было и черное, и светлое одновременно. Бесконечность – больше ничего вокруг. И где-то далеко-далеко внизу голубая Земля.

Гляжу вверх: надо мной медленно вращается наш корабль-громадина, как будто он больше планеты. Отрываю одну руку от поручня, другую, отплываю. Меня удерживает крепкий пятиметровый фал. Слышу в наушниках голоса наблюдающих за мной при помощи телекамер с Земли: «Смотри-ка, живой…» Внизу под собой вижу Черноморское побережье Кавказа и не менее радостно докладываю:

– В Сочи хорошая погода.

– Без тебя знаем. Выполняй задание, – коротко ответили мне.

Волновались, не хотели отвлекаться.

Земля медленно плыла-вращалась подо мной, как большой и красивый… глобус. Я видел Новороссийск и Цемесскую бухту. Так же медленно проплыли и ушли на закруглениях горизонта огромные черные поля Кубани, серебряная лента Волги, темная зелень тайги, Обь…

Но вот пора возвращаться – а я не могу: из-за гигантской разницы в давлении внутри и снаружи скафандр увеличился в размерах, пальцы «раздулись» так, что я не мог ни держать камеру, ни ухватиться за поручни, чтобы войти в корабль.

Опасности в космосе

Думаю, что самое опасное в космосе – это разгерметизация. Она возможна в результате попадания небесного тела, ведь, например, на орбитальной станции «Салют-7» мы в иллюминаторах каверны диаметром по десять миллиметров находили: еще три миллиметра – и метеорит насквозь прошел бы. А человек, который в открытый космос в скафандре вышел, к площади в два квадратных метра приравнен. Возможность его поражения метеоритом в пять граммов, то есть смертельного поражения, вроде бы невелика – раз в восемьдесят лет, но когда это произойдет, теория вероятности не определяет: может, сейчас, а может, через семьдесят девять лет. В любом случае, я четко знал: если это случится, меня прошьет насквозь.

Ну а самое коварное – это невесомость, хотя раньше мы ее считали панацеей от всех бед. Даже Сергей Павлович Королев говорил, что наступит время, и мы в невесомости клиники по лечению сердечно-сосудистых заболеваний открывать будем…

Но никто не знал, как она на человеческий организм влияет. Мы с такими проявлениями сразу столкнулись, что стало ясно: нам всю жизнь с ее последствиями придется бороться или же систему с использованием искусственной гравитации за счет закрутки тор-конструкций создавать. Еще чешский художник Людек Пешек такие гигантские, по пятьсот метров в диаметре, торовые конструкции изобразил, где люди близкую к земной гравитацию имели.

Первый раз последствия невесомости – после полета «Союза-9» продолжительностью семнадцать с лишним суток – мы увидели. Андриян Николаев и Виталий Севастьянов летали очень легко, в космосе отдыхали, радовались, а когда на Землю вернулись, стоять не могли. Николаев шлемофон снял и не удержал – он у него выпал, начал докладывать: «Товарищ председатель государственной комиссии, готов выполнить новое задание…» – и завалился: его подхватили.

Так понимание пришло, что невесомость – вещь очень сложная. Сразу после выведения на орбиту экипаж постоянно должен сердечно-сосудистую систему и опорно-двигательный аппарат к возвращению готовить, потому что в невесомости гиперкалиемия возникает, а кальций, наоборот, из организма выпаривается.

Помню, Владимир Ляхов и Валерий Рюмин полетели, и ничего не делают. Тогда основоположник космической медицины академик Газенко на связь вышел:

– Ребята, вы что?

– Олег Георгиевич, – отвечают, – еще полгода у нас впереди, наверстаем.

А он:

– А если завтра посадка? Вы, конечно, можете все то, что вам говорят, не учитывать, но тогда вам возвращаться нельзя – погибнете.

Вот такой разговор состоялся, и ребята в тот же день начали, как и положено, заниматься. По часу нагрузки каждый день себе давали.

Нештатная ситуация

Это самое неприятное называется «нештатная ситуация». Скафандр, в котором я находился, мягкой конструкции, сверху жесткая оболочка. На Земле мы его испытания проводили, но в барокамере максимум на высоту в 60 000 метров можно «подняться». Этого с головой хватит, чтобы в случае разгерметизации за доли секунды человека убить, но недостаточно, чтобы все жесткие характеристики скафандра проявились.

А нас в космосе от Земли отделяло 495 километров. Нас на такую орбиту, кстати, по ошибке выбросили – это на двести километров выше, чем планировалось, и атмосфера там в миллиардной степени отрицательная. Сегодня ни в одной стране мира камер, где можно было бы такой вакуум испытать, нет. Это теоретически невозможно – год надо воздух откачивать, и все равно ничего не получится, потому что из скафандра газ будет идти. Ну разве что маленькую камеру можно создать и вакуум в ней до миллиардной степени отрицательной довести – допустим, чтобы пленку испытать, работу фотокамеры или часы проверить (не все там работают – в космосе должны быть особые).

Поэтому я лишь в том поначалу удостоверился, что скафандр меня защищает – деформация его на восьмой минуте проявилась. Надо сказать, что шлюзовую камеру я открыл, подлетая к Австралии: люк чуть приотворился, и серп такой образовался – уже полный был вакуум. Смотрю: мы над этим континентом идем, а люк движется, движется вверх. Когда на сороковую, тридцатую параллель над Африкой вышли, он уже полностью был открыт – это глубокий вакуум означало.

Параллельно деформация скафандра шла: внутреннее давление – 760 мм, а снаружи, как я уже сказал, – 10 в минус 9-й степени: вот он и раздулся. Где-то восемь минут отработав, я вдруг почувствовал, что фаланги пальцев у меня из перчаток вышли, а стопы из сапог – я внутри скафандра болтался, а ведь перед этим все затянул так, что со стороны вопросительным знаком выглядел. Однако же внутренняя сила появилась, которая его распрямила, – это было опасно.

Там ни бортжурнал в руки не возьмешь, ни планшет – как говорят японцы, все в голове. Я сразу подумал: хорошо, а ведь мне перед входом фал длиной пять с половиной метров смотать надо. На нем через каждые 50 сантиметров – 25-миллиметровое кольцо, которые на замок нужно надеть. Но как это сделать? Плюс я кинокамеру должен был взять, но и, самое главное, о чем никто не говорит, я ведь в безопорном состоянии находился (зафиксировать себя мог, только упираясь в обрез шлюза ногами и руками держась). Теперь представьте, каково это – одной рукой, да еще когда пальцы из перчаток вышли, фал сматывать, и вот здесь самый критический момент был: в раздутом скафандре в узкий люк шлюза втиснуться мне не удалось, а время поджимало – кислорода-то у меня всего на тридцать минут. Не докладывая, как договаривались, на Землю, я самостоятельное решение принял – сбросить излишнее давление из скафандра. При этом я в зону закипания азота в крови попасть мог.

Если бы это случилось – все: глаза при этом проваливаются, руки и все остальное раздувается… Я между тем прикинул, что уже час на питании кислородом нахожусь и, значит, закипания быть не должно. Где-то по грани прошел, просто по грани…

Снял кинокамеру. Бросить ее невозможно было – результат всей работы. Мне, кстати, за снятое в космосе потом присудили «Пальмовую ветвь» в Каннах по номинации «Документальный фильм». Но я ее не видел. Это был 1966 год, выехать во Францию было сложно. Кто ее получил? Как она выглядит? У кого спрашивать? А у меня две телекамеры было на борту, с фокусами 65 мм. Кинокамера с 93 с пленкой 16 мм с запасом пленки на три минуты. Была еще камера «Аякс», и манипулятор был на бедре. На тренировках я ее доставал, снимал спокойно, а тут скафандр деформировался – не достаю до манипулятора… Что делать? Но вот что-то все-таки удалось снять…

Так вот, одной рукой держась, я попытался втиснуться в люк ногами. Неудачно. Да, когда мы тренировались, все это получалось, но там невесомость двадцать пять секунд длилась, я еще не успевал, как говорится, умориться, а тут пульс 150, пот катит градом, температура тела подскочила… В голове тут же схема сформировалась: надо в шлюз не ногами войти, а головой вперед, что запрещалось инструкцией.

Я к кораблю осторожно спустился (это для меня низ был), камеру втолкнул, двумя руками за внутренние леера (направляющие внутри шлюза) ухватился и внутрь себя протолкнул… Протиснулся кое-как…

Борис Евсеевич Черток потом сказал, что я надел корабль на себя. Да, так это и было. Но оказался я в шлюзе, отдышался, а мне надо еще закрыть внешний люк, мне надо проконтролировать. А перед этим я полностью фал смотал, и у меня, как у ковбоя, сбоку внушительная бухта была прикреплена. Это пять с половиной метров. У меня осталось пять минут до входа в тень, а там лампочки нет, ничего нет. И я представлял, как буду колечки надевать в тени. Они двадцать миллиметров каждое кольцо. Как я буду это делать? Я, делая это, думал, что же будет у меня, если я это сейчас не сделаю…

И тогда я развернулся в шлюзе. Это было так тяжело, я ничего не видел, температура поднялась сразу на 1,8, а если здоровое тело нагреть на два градуса – летальный исход. Я это тоже знал. Я об этом думал… И если люк не закрылся, я должен вручную закрывать люк. Поэтому я и развернулся, потому что ногами надо было войти в корабль. Отдышавшись, когда Паша уже открыл люк, я перешел в корабль. Я не потливый, но пот у меня выедал глаза. Я открыл шлем, даже не закрывая люка еще. Начал протирать перчаткой глаза, а пот снова льется. Как будто на голову кто-то воду льет. Я шесть литров воды за сутки потерял. Шесть литров! Когда мы приземлились, у меня до колена была вода.

Все… Зашел… Сел в корабль… Привет, командир. Привет.

Эксперимент с выходом в открытый космос завершен. И доложили, что «Алмаз один» и «Алмаз два» находятся на корабле, что задание выполнено.

Еще о нештатных ситуациях

Когда создавали корабль для выхода в открытый космос, приходилось решать множество проблем, одна из которых была связана с размером люка. Чтобы крышка открывалась внутрь полностью, пришлось бы урезать ложемент. Тогда бы я в него не поместился в плечах. И я дал согласие на уменьшение диаметра люка. Таким образом, между скафандром и обрезом люка оставался зазор по двадцать миллиметров с каждого плеча.

На Земле, как я уже говорил, мы проводили испытания в барокамере при вакууме, соответствующем высоте шестьдесят километров. В реальности, когда я вышел в открытый космос, получилось немного по-другому. Такие условия на Земле смоделировать было невозможно. И в космическом вакууме скафандр раздулся. Я, конечно, предполагал, что это случится, но не думал, что настолько сильно. В таком состоянии я, разумеется, не мог втиснуться в люк шлюза. Возникла критическая ситуация, а советоваться с Землей было некогда. Пока бы я им доложил… Пока бы они совещались… И кто бы взял на себя ответственность? Только Паша Беляев это видел, но ничем не мог помочь. И тут я, нарушая все инструкции и не сообщая на Землю, перешел на давление 0,27 атмосфер. Это второй режим работы скафандра. После того, как я перешел на второй режим, все «село» на свои места.

Прошел в шлюз, протиснул себя вперед. Потом, как уже говорил, я закрыл внешний люк и начал разворачиваться, так как входить в корабль все равно нужно ногами. Иначе я бы не смог, ведь крышка, открывающаяся внутрь, съедала 30 % объема кабины. Поэтому мне пришлось разворачиваться (внутренний диаметр шлюза – 1 метр, ширина скафандра в плечах – 68 см). Вот здесь была самая большая нагрузка, у меня пульс дошел до 190. Мне все же удалось перевернуться и войти в корабль ногами, как положено, но у меня был такой тепловой удар, что я, нарушая инструкции и не проверив герметичность, открыл шлем, не закрыв за собой люк.

Единственное, что я не сделал на выходе, – не смог сфотографировать корабль со стороны. У меня была миниатюрная камера «Аякс», способная снимать через пуговицу. Ее нам дали с личного разрешения председателя КГБ. Управлялась эта камера дистанционно тросиком, но из-за деформации скафандра я не смог до него дотянуться. А вот киносъемку я сделал (три минуты камерой С-97), и за мной с корабля постоянно следили две телевизионные камеры, но у них была невысокая разрешающая способность. По этим материалам потом сделали очень интересный фильм.

Но самое страшное было, когда я вернулся в корабль, – начало расти парциальное давление кислорода (в кабине), которое дошло до 460 мм и продолжало расти. Это при норме 160 мм! Но ведь 330 мм – это гремучий газ, ведь Валентин Бондаренко сгорел на этом… Вначале мы в оцепенении сидели. Все понимали, но сделать почти ничего не могли: до конца убрали влажность, убрали температуру (стало 10–12 °C). А давление растет… Малейшая искра – и все превратилось бы в молекулярное состояние, и мы это понимали.

Семь часов в таком состоянии, а потом заснули… Видимо, от стресса. Потом мы разобрались, что я шлангом от скафандра задел тумблер наддува… Что произошло фактически? Поскольку корабль был долгое время стабилизирован относительно Солнца, то, естественно, возникла деформация: ведь с одной стороны было охлаждение до -140 °C, с другой – нагрев до +150 °C… Датчики закрытия люка сработали, но осталась микронная щель. Система регенерации работала штатно, кислород стал расти, мы его не успевали потреблять… Общее давление достигло 920 мм. Эти несколько тонн давления придавили люк, и рост давления прекратился. Давление стало падать на глазах.

А с Валентином Бондаренко вот что произошло. Он погиб 23 марта 1961 года: скончался от ожогового шока за девятнадцать дней до первого космического полета. Согласно расписанию тренировок, он заканчивал десятисуточное пребывание в сурдобарокамере – как и других космонавтов, его испытывали одиночеством и тишиной. Ему сделали атмосферу, как на высоте пять тысяч метров, но парциальное давление кислорода высокое. Я прошел перед этим это исследование на этой высоте. На тринадцатые сутки я почувствовал, что у меня повышенное сердцебиение, и я дал команду. Я на пол ложусь – нормально, встаю – начинает бить. Значит, кислородная установка сдыхает. И вместо пятнадцати суток сделали тринадцать суток – меня выпустили.

В конце одного из медицинских тестов Валя совершил простую и непоправимую ошибку. Он снял закрепленные на теле датчики, протер места их закрепления смоченным в спирте ватным тампоном и неосторожно, не глядя, его выбросил. Вата попала на спираль раскаленной электроплитки и мгновенно вспыхнула. В атмосфере почти чистого кислорода огонь быстро распространился на всю камеру. На нем загорелся шерстяной тренировочный костюм. Быстро открыть сурдобарокамеру было невозможно из-за большого перепада давления. Когда камеру открыли, Бондаренко был еще жив. Его доставили в Боткинскую больницу, где врачи восемь часов боролись за его жизнь…

Эх, Валя… Лейтенант Бондаренко… Самый молодой среди нас был, 1937 года рождения парень… Произошел взрыв или вспышка со скоростью взрыва. Он не успел даже и глаза закрыть. Это меньше 1/25 секунды. А он был одет в темно-синий олимпийский костюм с такой белой полосочкой. Он чисто шерстяной. А шерсть, пропитанная кислородом, – это порох, самый настоящий порох…

Когда страшно обгоревшего Валентина вытащили, он был еще в сознании и все повторял: «Никого не вините, я сам виноват…»

Мне не надо обижаться на Бога. Он меня хранил. Корабль «Восход-2» – семь аварийных ситуаций! Самая страшная: на борту стало резко повышаться давление кислорода. Во время эксперимента на Земле Валя Бондаренко взорвался при давлении 320–330 мм ртутного столба. А у нас гораздо больше было! Малейшая искра, и мы бы превратились в молекулярное состояние.

Мы с Пашей Беляевым семь часов боролись за то, чтобы сбросить лишний кислород. Любая искра и – все, поминай, как звали. Гремучий газ рванул бы так, что за доли секунды вместе с «Союзом» перешли бы в молекулярное состояние…

Вообще аварийных ситуаций у нас за полет было, как я уже говорил, семь. Вот нас «запузырили» вместо одной орбиты на высоту 495 километров. А 500 километров – это первый радиационный слой, там 500 рентген. Это две минуты, и ты закончился. Пять километров всего отделяло. Минимальная солнечная активность. А он дышит, этот слой радиации. Нахватались бы – все, это смертельная доза…

Короче, если бы на Солнце были вспышки, то этот слой опустился бы на пять-десять километров, и тогда меня бы уже не было. Ведь первые скафандры не защищали от радиации.

Посадка

При посадке – еще одна нештатная ситуация. Когда двигатель отработал, через десять секунд автоматическое отделение приборно-агрегатного отсека от спускаемой капсулы должно произойти, а у нас разделения не вышло…

Полет наш, таким образом, продолжался, а неразделение по двум причинам возможно: или пиропатроны не сработали, или (вдруг!) вместо команды на торможение мы разгонный импульс дали. Корабль умный, понимает, что разделяться, когда ты на разгоне, нельзя… И первая мысль была, что мы ошиблись.

Тихо… Мы смотрим: как ни в чем не бывало в иллюминаторе Земной шар вращается… Я, признаюсь, смалодушничал. «Господи, – подумал, – где-то там дочка сейчас бегает, семья ждет: им невдомек, что тут у нас такая драма». А я-то понимаю, что системы жизнеобеспечения корабля только на три дня рассчитаны, а орбита, на которую его забросили (почти пятьсот километров) – на три года. В 1968 году на Землю вернемся – и нормально… Такая вот идиотская мысль пришла.

Короче, мы получили команду – пора домой. Я все уложил, как положено, включили систему спуска, корабль вздрогнул… Он должен был успокоиться, а он не успокоился… Как-то вращается странно, но включать двигатель нельзя. Я потом каждому объяснял, как ведет себя корабль, когда включается автоматическая система спуска, и если, допустим, за пять минут до включения двигателя корабль неустойчив, смело вырубай программу. Значит – она не пошла. Переходи на обычную систему. Выключай и иди на ручную ориентацию.

Идем. Земля получила ошибочно сигнал, что двигатель сработал. Мы пролетаем над Крымом, и Паша докладывает:

– Где сели? Мы нигде не сели, мы над вами.

– Почему над нами?

– Система не работает. Разрешите нам выполнять ручной режим…

В этой сложной ситуации на связь вышел Юра Гагарин:

– Алмазы (это были наши позывные), я Кедр, вам разрешается ручной спуск…

А мы уже уходили в тень Земли, и дали добро, что мы все поняли. А они нас уже не слышали… Поняли или не поняли?

На земле, еще до полета, я по собственной инициативе на большой физической карте нанес ветки с помощью лекала, на каждой ветке поставил точку включения двигателя и точку посадки. То есть все это уже было сделано. Потом я это все сфотографировал. Вот кто меня заставлял это делать? А я это сделал, сказал, что у нас уже все готово, мы передаем включение двигателя тогда-то, место посадки тогда-то. Они проверили – другого не может быть.

Ну, мы пришли в заданный тридцатый градус, включили двигатель, но мы понимали, что у нас поменялись главные оси корабля… Система ориентации слева… Мы управляем кораблем, а смотрим влево. Это как ехать на машине по гоночной трассе, а смотреть в левое стекло. То есть мы в голове должны на девяносто градусов считать… Что делать? Я вылез из своего кресла, залез в место, где лежала автономная система жизнеобеспечения, там лежу. Паша лег поперек меня и начал управлять кораблем. Я его держу, чтобы он не всплывал…

Я должен был поставить «Глобус» на место посадки после выключения двигателя. Это электронно-механический прибор по определению координат и прочих параметров полета в автоматическом режиме, и его надо было после того, как двигатель отработает, перебросить на место посадки. И выключить. Тогда бы мы точно имели координаты посадки. Я этого не сделал. Приборно-агрегатный отсек отстрелился от пиропатронов, поэтому место посадки было ошибочным на плюс 10 минут. Умно сделано. Если ошибется человек, не туда сориентирует, то корабль не должен отстреливать приборно-агрегатный отсек, чтобы не погибнуть.

Я лежу и думаю, ну где мы? Три дня можем пожить, а корабль через три года вернется… На земле никто ничего не знает… И в то же время смотрим, пылиночки так оседают, оседают, оседают. «Паша! Домой идем!» А уже была мысль, что мы ошиблись в ориентации…

Перегрузка растет, достигает 10 g (то есть с 80 килограммов мой вес до 800 вырос), а мы друг друга по плечу хлопаем: нам это было приятно! Когда уже сели, Беляев мне сказал:

– Ну-ка, навигатор, посмотри, где мы находимся?

Электронно-механическая система «Глобус» через десять минут после разделения сама выключилась, поэтому погрешность оказалась огромной. Я так прикинул:

– Слушай, мы где-то между Обью и Енисеем…

Паша спросил:

– А что это значит?

– Ну, если месяца через три за нами на собаках приедут, здорово будет. Я эти места знаю.

Две ночи в глухой тайге

Короче, мы не там приземлились. Но это пустяк… К подобным нештатным ситуациям нас готовили, вероятность отказа автоматики при посадке всегда была высокой, и мы знали, что делать в таких случаях. Другой вопрос, что управление кораблем было смещено на девяносто градусов, мы сидели поперек главной оси.

В результате приземлились мы в непроходимом лесу. Потом оказалось, что «Восход-2» совершил посадку в нерасчетном районе в ста восьмидесяти километрах севернее Перми. В сообщении ТАСС это назвали посадкой в «запасном районе», который на самом деле являлся глухой пермской тайгой.

Потом только, когда мы люк открыли и лес увидели, дошло: «Нет, на какие-то три тысячи километров ошибся». Не удивительно, ведь из-за отказа автоматической системы посадки мы впервые все в ручном режиме делали…

Паша из корабля выскочил и в рыхлый снег провалился по плечи – одна голова торчала. Я за ним. Тишина такая стояла… Антенну быстренько развернули, радиостанцию включили и ключом (тогда еще ключ телеграфный был) я передавать начал: ти-та-та, та-та-та, ти-та-та, та-та-та… На самую большую дальность. Как потом выяснилось, приняли нас Бохумская обсерватория под Дюссельдорфом, Алма-Ата и Петропавловск-Камчатский, а Пермь, Свердловск, Москва – вроде рядом, но не услышали. Так мы вошли в ночь…

Передали свои позывные, а тем временем началась вьюга. Мы вернулись в остывший корабль, чувствуем, что потихоньку замерзаем: снаружи-то градусов двадцать пять мороза.

Пурга, солнца нет. Невозможно определить, в какой точке мы находимся.

К этому времени над нами уже Ан-12 прошел, слышим – мотор гудит.

– Паша, – говорю, – по-моему, все-таки нас засекли.

Это Володя Коваленок летал, тоже впоследствии космонавт. Это он определил, где мы находимся. Потом самолет улетел, а мы остались. Двигаться по рыхлому снегу невозможно было, а перед этим я еще секстант достал, место замерил, где мы находились, но через 20 минут солнце спряталось. Мне бы еще на второе измерение хотя бы минут двадцать, тогда бы наши координаты знал (ну, с ошибкой, может, километров в пятьдесят), а так мог точно сказать только, что мы в Северном полушарии.

Когда пурга началась, мы в корабль вернулись: Беляев с краю лежал, а я внутри. При посадке мы так разогрелись, что я даже перчатки на снегу оставил, а тут продрог до костей.

– Паша, – говорю, – я замерзаю.

Вылезли… За сутки шесть килограммов влаги я потерял, в скафандре воды до колен – слышно было, как она хлюпает. И вот догола мы разделись, белье выжали… Только надевать начали, а на морозе оно смерзлось. Так что теплее от этого не стало.

А мороз – 25 градусов. «Ну, Паша, п…ц космосу!» – сказал я, забыв, что включена рация, и нас может слышать много народа. Позже, на пресс-конференции, один иностранный журналист попытался выяснить значение брошенного мною словечка. Под хохот присутствующих я объяснил, что это означает успешное завершение важного дела…

Ну а мы, чтобы не умереть от холода, распороли оболочку скафандров, спороли экранно-вакуумную изоляцию, жесткую часть скафандра бросили под ноги, еще и стропами обмотались, чтобы удержать тепло. Выглядели, конечно, премиленько. Но в таком виде можно было хотя бы двигаться и собирать сухостой для костра.

Жесткую часть скафандра бросили – она у нас площадкой служила, а остальное на себя надели. И вот сидим в корабле, греемся, а ночью гул слышим. Ил-14 пришел и над нами барражировать начал – летал часа полтора. Как нам потом объяснили, местные жители наговорили поисковикам, что зона мартовских волков в тех местах, и посоветовали их шумом отпугивать. Не знаю, так это или нет, но что людей там никогда не было – это точно.

Из съестного одна туба с кофе у нас оставалась.

– Паша, – говорю, – давай выпьем.

А он в ответ:

– Нет, сначала подогреем.

Сунули ее в костер и задумались: никого еще нет, сколько ждать – неизвестно, а в это время она как шарахнет и, словно ракета, вверх улетела. Мы потом долго друг друга подкалывали: «Ну что, горячего кофейку попил?»

Утром нам с вертолетов (видимо, из Казахастана они подоспели – тут-то соответствующей группировки не было) одежду сбрасывать стали. Меховая куртка и брюки на деревьях зависли. Бутылку коньяка кинули – она разбилась, термос – та же история, но хлеб, сухари, сыр, колбаса попали по назначению… Надо было те сухари из столовой видеть – даже надкушенные попадались (вот как насушили, так и отдали), а колбасы кусок такой и довесочек – строго по норме.

К обеду второго дня ребята на лыжах пришли – их в девяти километрах с «вертушки» высадили. Пока они к нам пробивались, я все время стрелял: в тайге было пасмурно, по солнцу направление не определишь. Потом вертолет зашел, и в люльке к нам Георгий Лыгин из НПО «Энергия» спустился – его уже, к сожалению, нет…

Полет на «Восходе-2», я считаю, короткий был, поэтому перед стартом я продукты из НЗ выбросил, вместо них патроны засыпал, и, как оказалось, правильно сделал. Там еще снасти были – рыбу ловить. Смешно, где я в заснеженной тайге буду рыбачить? А вот патроны нам пригодились, мы все время сигналили.

Когда десант пришел, ребята быстренько небольшой бревенчатый домик нам построили. Бросили туда матрасы, одеяла. С вертолета котел больше метра в диаметре бросили, на костер его поставили, снегу набросали, и там мы потом долго отогревались. Прекрасная картина: среди тайги два человека в котле сидят?

На третьи сутки на лыжах девять километров прошли. А там нас уже вертолет ждал – мелколесье вырубили, площадку сделали, оттуда на Пермский аэродром и на «Байконур» направились.