Вся власть советам!

— Я из партии социалистов-революционеров, — гордо подбоченившись, ответил «адвокат», — партии, которая боролась за свободу народа и карала царских министров и прочих сатрапов…

— И в руководстве которой был Евно Азеф, агент охранки по кличке «Толстый»? — с усмешкой перебил я «адвоката». — Как же, мы немало наслышаны об этом. Убивать одних царских сатрапов за деньги, полученные из рук других таких же сатрапов, и попутно сдавать жандармам своих же товарищей, не посвященных в тонкость интриги. Конечно, все это борьба пауков в банке, но все же…

«Адвокат» покраснел от злости и машинально схватился за висевшую на боку деревянную кобуру «маузера». Мы с товарищем Мальковым хранили спокойствие и невозмутимость, так как знали, что не успеет этот «революционер» расстегнуть кобуру, как тут же будет нафарширован свинцом, словно малороссийское сало чесноком. С такими бойцами, как те, что сейчас сопровождают нас, такие шутки не проходят.

При моих словах морячок, с любопытством слушавший нашу, с позволения сказать, дискуссию, покачнулся, подозрительно покосился на «адвоката» и спросил у него:

— Товарищ Соломон, это правда? Ну, я имею в виду то, что говорят про вашу партию и этого, как его… Ну, в общем, у которого кличка была «Толстый»?

— И вы поверили этим провокаторам, товарищ Петр? — укоризненно спросил у матроса «адвокат». — Не ожидал я от вас этого…

— Правда, правда, братишка, — сказал комиссар Мальков, — сами же эсеры потом разоблачили этого иуду. А другой руководитель боевой организации партии социалистов-революционеров, Борис Савинков, летом был комиссаром у генерала Корнилова и требовал, чтобы тот добивался у Керенского, тоже, кстати, бывшего эсера, права на расстрел солдат и матросов, не желающих воевать…

Товарищ Соломон взвизгнул от ярости и опять заскреб пальцами по деревянной кобуре. Но у него опять ничего не вышло. Матрос, окончательно сбитый с толку словами Малькова, в котором он видел такого же брата-моряка, решительно перехватил руку «адвоката» своей железной лапищей.

— Ша, приятель, — сказал он «товарищу Соломону», — нечего за оружие хвататься, а то не ровен час оно возьмет и выстрелит… Будем разбираться во всем подробно и в деталях.

Разобрались. Да, не зря я взял с собой Павла Дмитриевича. Моряк моряка видит издалека. В общем, все закончилось тем, что, разоружив не в меру буйного представителя местных эсеров, мы решили вызвать патруль, чтобы отправить этого персонажа под конвоем в наш штаб. А с Петром Иванцовым, революционным матросом с крейсера «Кагул», который, как и уже известный нам севастопольский матрос Анатолий Железняков, считал себя анархистом-коммунистом, мы поговорили о тех делах, которые творились в стенах этого самого Румчерода.

Оказалось, что там не все так просто, точнее, как и предупреждали нас товарищи из будущего, все далеко не просто. Учреждение сие с самого начала его существования раздирали межпартийные склоки. Особенно преуспевали в них эсеры и меньшевики. Дорвавшись до власти, эта свора занималась лишь пустой говорильней и палец о палец не желала ударить, чтобы сделать хоть что-то полезное для трудового народа Одессы и жителей прилегающих к ней территорий. Так сказать, Временное правительство в миниатюре и буржуазная демократия в действии.

К тому же к новой власти тут же примазался и местный уголовный элемент, который в один миг из обычных налетчиков, воров и контрабандистов превратился в заслуженных борцов с самодержавием. Они в тюрьме сидели? Сидели. Полиция их преследовала? Преследовала. Что еще нужно людям для того, чтобы почувствовать себя «р-р-революционерами»?

Кстати, поганая теория об уголовниках как о классово близких к пролетариату элементах была выдвинута как раз эсерами. Сразу должен сказать, что между трудящимися и теми, кто их грабит, нет и никогда не было никакого сходства.

Товарищ Иванцов, как выяснилось, сам Кропоткина и Бакунина не читал, а следовательно, не мог толком объяснить, что в его представлении это за штука такая — анархия. Поэтому общеполитическая дискуссия была прервана за недостатком у одной из сторон теоретических знаний. В чем, как и в собственной общей малограмотности, товарищ Петр откровенно признался нам сам.

Зато этот яркий представитель местного революционного элемента рассказал, что этим утром в Румчерод приехал человек во французском военном мундире и о чем-то долго толковал с руководством ЦИК. После беседы с ним это самое руководство стало спешно паковать вещи и разбегаться, словно тараканы по темным углам, заявив, что они поехали «поднимать народные массы против узурпаторов и врагов революции». За коменданта Румчерода в здании остался тот самый товарищ Соломон да еще несколько его помощников, которые, похоже, были и сами не прочь сбежать при первом же удобном случае.

Охранявшим Румчерод солдатам, матросам и красногвардейцам было заявлено, что захватившие в Петрограде власть изменники делу революции и шпионы кайзера Вильгельма, именующие себя большевиками, приехали в Одессу на бронепоезде для того, чтобы снова власть здесь принадлежала буржуям и царским недобиткам.

Товарищ Соломон также всем рассказывал, что в эшелоне полным-полно генералов, полковников и прочих старорежимных «благородиев», которые мечтают опять превратить получивших свободу нижние чины в бессловесное быдло. Короче, дело запахло керосином и ведомством товарища Дзержинского. Такая же обстановка была в Петрограде перед знаменитым винным бунтом. Значит, и в Одессе надо ждать чего-то подобного, тем более что появились иностранцы. В Петрограде преобладали британцы, здесь — французы. В справке, которой нас снабдил товарищ Тамбовцев, было об этом тоже недвусмысленно сказано.

— И ты, братишка, во все это вранье поверил? — укоризненно спросил у местного товарища комиссар Мальков. — Эх, провели вас, дурней, словно малых детей. А если бы вы стрельбу по нам открыли? Нам пришлось бы на нее ответить. Хлопцы у нас горячие, все фронтовики, вооружены отменно и нянькаться бы с вами не стали. Подумай, что бы тогда с вами произошло?

— Да, братишка, — вздохнул матрос с «Кагула», — Бог миловал, обошлось все без стрельбы. А что, действительно у вас, у питерских, нету бывших царских генералов?

— Товарищ Петр, — сказал Мальков, — тут главное слово — «бывших». Ты ведь не первого года службы и должен понимать, что в море во всем требуется порядок. Без командира и его помощников никакой корабль до места назначения не доберется, а утопнет даже в тихую погоду прямо посреди гавани. Все зло не от власти, а от неправильного ее употребления. Вот и у нас на службе есть бывшие царские офицеры и генералы. Без них в армии никак нельзя. А армия нам тоже нужна. Вон, не успели мы с германцем замириться и вздохнуть свободно, как тут же к нам Антанта полезла. Ей, видишь ли, очень не понравилась наша народная власть. Товарищ Ленин, например, сказал, что пока есть мировой империализм, то придется нам свою революцию от него защищать. А значит, те же офицеры или генералы не есть дармоеды и эксплуататоры, а вполне полезные члены общества, защитники трудового народа, поскольку служат они теперь не царю-батюшке, а советской власти. И честно служат. Между прочим, многие из них происхождения вполне рабоче-крестьянского. Взять, например, генерала Деникина, чей отец был из крепостных крестьян. Трудом и кровью в окопах делали они свою карьеру. Иных у нас нет. А тех немногих, кто отказывается нам служить, мы пока отпускаем с миром. Пусть поищут себе другую работу. А если они будут совершать что-либо против народной власти, то ответят за свои дела по всей строгости революционных законов. Напротив, вот, к примеру, твой товарищ Соломон, чьим папой был известный на Херсонщине хлеботорговец Коган. Ищет он не счастья для трудового народа, как мы с тобой, а возможности грабить этот народ. Такие, как он, уже готовы отдать Юг России под власть французам, чтобы, значит, русский хлеб к ним в Марсель за гроши шел. А мы им вместо этого — кукиш с маслом. Вот поэтому они с французами и суетятся тут. Только хрен им на лысый череп, а не русский хлеб. Теперь тебе все понятно, товарищ Петр?

Матрос задумчиво почесал затылок.

— Ну, ежели так, то тогда… Правильно рассуждаете, товарищи. Я вот что думаю. Надо эту говорильню, которую мы еще при Керенском выбрали, разогнать к чертовой матери. И выбрать новую власть, которая, если что, не разбежится по углам, а будет эту власть защищать. Надо сходить и сказать нашим ребятам, что наврал этот товарищ Соломон. А то не выдержат у кого-нибудь нервы, и стрельнет он в вашу сторону…

Матрос взял в свою могучую лапищу белый флаг, который все это время держал под мышкой, посмотрел на него, плюнул и забросил куда подальше. После чего зашагал в сторону Румчерода. А я переглянулся с товарищем Мальковым и понял, что отдыхать нам еще долго не придется. Эсеры, меньшевики, представители прочих мелкобуржуазных партий да и просто бандиты попортят нам немало крови. А ведь мы еще не встречались с местными большевиками. Там дела тоже не сахар, и среди них попадаются персонажи ничуть не лучше этого «товарища Соломона». Все еще только начинается.

Словно в подтверждение этой мысли, к нам подбежал боец и сообщил, что в тылу нашего отряда появились какие-то подозрительные вооруженные личности в штатском, смахивающие на уголовников. Они мелкими группами окружают нас и, как сказал боец, своим поведением явно выказывают враждебные намерения. Эти неизвестные останавливают пролетки извозчиков, грузовые фуры, распрягают их, а потом переворачивают повозки, строя некое подобие баррикад.

— Похоже, что это воинство Мишки Япончика, — сказал мне Мальков, — а ведь я так и думал, что эти шлимазлы не останутся в стороне и попытаются на нас напасть. Если они тоже действуют по наводке французов, то это опасно. Михаил Васильевич, у них могут быть немалые силы, пара тысяч таких же, как он, головорезов в Одессе найдется. В городе, который уголовники знают, как собственный карман, они чувствуют себя словно рыба в воде. А это опасно. Товарищ Фрунзе, я считаю, что надо немедленно сообщить обо всем полковнику Бережному. Поймите меня правильно — я не за себя беспокоюсь, а за вас. Товарищ полковник сказал мне, что я отвечаю за вас головой.

— Пожалуй, ты прав. Я ведь думал, что у нас еще есть время. Но оказалось, что это совсем не так. Будем действовать по обстановке. Сейчас ты иди к головному броневику и свяжись по рации с Вячеславом Николаевичем. Сообщи ему о том, что происходит, и договорись о взаимодействии. Если бандиты полезут, надо дать им такой же укорот, как в Петрограде.

7 декабря (24 ноября) 1917 года, полдень.

Одесса. Итальянский бульвар, здание ОВУ.

Полковник Бережной Вячеслав Николаевич.

Какие интересные названия улиц в Южной Пальмире: Пушкина, Канатная, Дерибасовская, Большая и Малая Арнаутские, Приморский и Итальянский бульвары… Просто заслушаешься. Вызов товарища Фрунзе застал меня во время разговора с господами офицерами, которые теперь уже, скорее всего, так никогда и не станут белыми. Есть, конечно, среди них и люди вроде генералов Краснова и Туркула, и упрямые поклонники «хруста французской булки» и «России, которую мы потеряли». Но, к счастью, таковые среди русского офицерства в явном меньшинстве. Но давайте обо всем по порядку…

Разговор с офицерами у нас получился хоть и напряженный, но все же достаточно конструктивный. Первую вспышку эмоций по поводу «нашей службы большевикам» пресек мой аргумент о том, что царя свергли все же не пьяные большевистские матросы и мифические германские шпионы, а вполне трезвые генералы и депутаты Государственной Думы. Чему присутствующие были свидетелями.

Пробрало… Генерал Леонтович аж поежился, словно лично участвовал в бунте и низвержении основ государства. Прочие присутствующие переглянулись и стыдливо отвели друг от друга взгляды.

Мои слова поддержал генерал Марков, назидательно сказавший:

— Господа, надеюсь, что теперь вам понятно, почему так обрадовались этому «демократическому» перевороту наши «союзники» — англичане да французы. Как вам понравится, господа, то, что написала Английская промышленная федерация? Послушайте!

Сергей Леонидович прокашлялся.

— «Сибирь — самый большой приз для цивилизованного мира со времен открытия обеих Америк!» Наши так называемые союзники, господа, считают уже нас за каких-то туземцев Мадагаскара. Уж за что не стоит воевать и умирать, так это за так называемый «союзнический долг». Был долг, да весь вышел.

Офицеры возмущенно зароптали, а Марков продолжал грамотно дожимать ситуацию, используя, между прочим, те документы, которые мы предоставили ему из наших специальных архивов. И ведь не подкопаешься — разведчик.

— А вы, думаете, наши самые «верные союзники», французы, лучше британцев? Как бы не так! — продолжил он. — Они подготовили проект, согласно которому за предоставленную Францией помощь тем, кто попытается свергнуть власть большевиков, новое российское правительство должно… Одну минуточку.

Тут генерал Марков достал из кармана френча текст тайного соглашения — того самого, которое французское правительство, в нашем прошлом желало заключить с правителем Юга России бароном Врангелем.

— Итак, господа, послушайте! — генерал развернул бумагу. — Новое российское правительство должно признать все финансовые обязательства России по отношению к Франции вместе с процентами. А уплата долгов должна быть гарантирована:

«а) передачей Франции права эксплуатации всех железных дорог Европейской России на известный срок;

б) передачей Франции права взимания таможенных и портовых пошлин во всех портах Черного и Азовского морей;

в) предоставлением в распоряжение Франции излишка хлеба на Украине и в Кубанской области в течение известного количества лет, причем за исходную точку берется довоенный экспорт;

г) предоставлением в распоряжение Франции трех четвертей добычи нефти и бензина на известный срок, причем в основание кладется добыча довоенного времени;

д) передачей четвертой части добытого угля в Донецком районе в течение известного количества лет»…

— Не может такого быть! — воскликнул один из офицеров, пораженный до глубины души. — Это просто уму непостижимо!

— Может, может, — включился в разговор генерал Деникин, — достаточно вспомнить поведение этих самых «союзников» во время войны. Не забудьте, господа, как по требованию французского Генштаба в августе четырнадцатого было остановлено успешно начатое русское наступление в Галиции. Австро-Венгерская империя реально стояла на грани военной катастрофы. Еще чуть-чуть, и нам была бы открыта прямая дорога на Будапешт. Могу сказать, что эта злосчастная война могла действительно окончиться до осеннего листопада полной победой русского оружия, поскольку как минимум половина снятых с Западного фронта германских сил, вместо переброски их под Кенигсберг, была бы отвлечена на помощь терпящим катастрофу австрийцам.

Тут я снова вступил в беседу.

— Господа, — сказал я, — мне довелось недавно побеседовать с великим князем Николаем Николаевичем-младшим, который в начале войны был главнокомандующим Русской армии. Он рассказал о той настойчивости, с которой наши союзники требовали перенести главный удар в Силезию. Вы все помните, чем это наступление закончилось и как дорого оно обошлось Русской армии… А ведь Галиция больше подходила для проведения скоротечной маневренной операции. Уж поверьте, у меня есть опыт в этом деле…

— Хм, — задумчиво сказал генерал Леонтович, — господин полковник, говоря о скоротечной маневренной операции, вы имеете в виду операцию, которую вы провели под Ригой? Мы тут с господами офицерами, если говорить честно, до сих пор теряемся в догадках — как вам удалось молниеносно разгромить целую германскую армию?

— Это особый случай, — ответил я. — Успех под Ригой решили многие факторы, среди которых были хорошо поставленная разведка, наличие под рукой мощного механизированного резерва, выдвинутого на позицию в нужный момент, и авиационная поддержка. Фельдмаршал Гинденбург сам сделал все для поражения руководимых им войск.

— Неужели все так просто, как вы рассказываете, господин Бережной? — с деланым недоумением и сарказмом спросил меня полковник Кислов. — А мы-то думали, что там произошло что-то особенное, недоступное простым смертным.

— Напрасно вы ерничаете, господин полковник, — вмешался в разговор генерал Марков. — Если бы в русской армии разведка и снабжение были поставлены так же, как у Вячеслава Николаевича в его Красной гвардии, то многих трагических событий во время прошедшей войны можно было бы избежать. Элементарные ведь вещи, а вот задумываться о них мы начали только сейчас. К тому же о Моонзундской и Рижской операциях совершенно не были осведомлены наши так называемые союзники. Ведь Россия проводила их исключительно в собственных интересах. Кстати, интересное совпадение — Февральский бунт, закончившийся отречением государя, произошел вскоре после того, как командующий Черноморским флотом адмирал Колчак начал подготовку к проведению десантной операции по захвату Босфора. Вы все знаете, как британцы не желали этого.

Антон Иванович Деникин, окончательно убедив господ офицеров, поставил в этой несколько затянувшейся дискуссии финальную точку.

— Я согласен с полковником Бережным, — сказал он, — особенно в том, что, совершив определенные враждебные действия против Российской империи, англичане и французы сами лишили себя статуса наших союзников. Мы вышли из этой совершенно ненужной войны, и вот пусть теперь эти господа сами воюют с германцами. Нашей же заботой должно стать восстановление территориальной целостности России и наведение в ней порядка, основанного на вере и справедливости, оставляя вопрос государственного устройства за скобками. Слишком много всего было наворочено за последний год, чтобы просто так, с разбегу, пытаться что-то решить. Сначала надо в стране порядок навести и народ успокоить. Ну, а потом уже и политикой заниматься.

— Однако, Антон Иванович, — снова задал вопрос неугомонный полковник Кислов, — ваше мнение нам уже известно, но вот интересно, что по этому поводу думают полковник Бережной или господин Сталин?

— За товарища Сталина, — ответил я, — ничего не могу сказать, но вот свое мнение и мнение моих товарищей попробую озвучить.

— Извольте, — кивнул полковник Кислов, — было бы весьма интересно его узнать.

— Сразу хочу сказать, — начал я, — что возврата к той ситуации, что была до февраля семнадцатого, не будет. Династия Романовых неудачами последнего царствования полностью дискредитирована. Да и сам Николай Александрович обратно на трон не рвется — он хочет пожить спокойно, занимаясь своей семьей.

Генерал Леонтович задумался.

— Господин полковник, как я понимаю, вы в душе сожалеете о невозможности восстановления монархии. Хотелось бы еще знать, почему?

— Хотя бы потому, Евгений Александрович, — ответил я, — что Россия может существовать лишь как империя. Наши огромные просторы и окружающие Россию угрозы требуют сильного, единоличного, практически самодержавного правления, поддержанного жесткой вертикалью власти, пронизывающей все общество от правителя до деревенского старосты. Вопрос только в том, что старая система управления страной, основанная на сословных привилегиях, мягко говоря, уже скончалась. Из почти миллиона взрослых дворян мужского пола в начале двадцатого века на службе состояли не более ста тысяч. Девять из десяти дворянских имений или уже проданы с торгов, или заложены и перезаложены в Дворянском банке. Сразу скажу, что я не имею в виду здесь присутствующих. Знаю, что вы не бездельники, а защитники отечества. А вот прочие дворяне… Сегодня России остро необходимо новое служилое сословие, свободное от недостатков предыдущей формации. И действующие офицеры имеют все шансы пополнить его ряды.

— Господин полковник, говоря о новом сословии, вы имеете в виду большевиков? А как же демократия? — влез в разговор какой-то молодой, а посему не представленный мне штабс-капитан. Как я понял, он исполнял при генерале Леонтовиче обязанности адъютанта.

— Господин штабс-капитан, — ответил я, — неужели то, что вы видели в течение нынешнего года, не вызвало стойкое отвращение к так называемой демократии? Это не только право нести на митингах любую околесицу, не неся никакой ответственности за сказанное, но и пьяный дезертир, вонзающий штык в живот человека с золотыми погонами.

Подумав, я добавил:

— В России представительные органы власти должны играть не более чем вспомогательную роль, создавая обратную связь от народа к правителю. Вся беда Государственных Дум всех созывов заключалась в том, что их депутаты имели к тому самому народу весьма опосредованное отношение и отстаивали лишь узкопартийные и корпоративные интересы.

— А в большевиках вы видите эдакое новое служилое сословие? — снова спросил неутомимый полковник Кислов. — В свете всего того, что нам о них известно, не слишком ли смело сказано?

— Не слишком, — ответил я. — Они не являются закрытой политической корпорацией. А сие означает, что в ряды большевиков могут попасть представители всех сословий бывшей Российской империи. К примеру, один из вождей большевиков, Владимир Ильич Ульянов — потомственный дворянин и сын действительного статского советника, а это, как вы помните, чин, соответствующий армейскому генерал-майору. Я мог бы привести еще немало подобных примеров. Но не буду, ибо ликвидация сословных перегородок и запретов может способствовать приливу свежей крови в органы власти. К тому же никто не собирается перечеркивать историю России и писать ее с чистого листа. Поскольку, к нашему величайшему сожалению, слишком много времени было упущено, то тот путь промышленного развития, какой другие страны проходили за столетие, России должна пробежать за пятнадцать-двадцать лет, или на следующем витке мировых противоречий ее элементарно сомнут. Не вдаваясь в подробности, которые на данный момент я не могут вам пока озвучить, скажу, что это именно так, а не иначе. Если не верите мне, то спросите у Сергея Леонидовича и Антона Ивановича, они подтвердят это…

— Да, господа, — сказал Антон Иванович Деникин, — все это действительно так. Не могу раскрыть вам все детали, но Вячеслав Николаевич прав. Другого выхода нет. Если же вы не поверите даже мне, приведу вам всего один факт: начальником кавалерии в бригаде Красной гвардии служит генерал-лейтенант и великий князь Михаил Романов. Поговорите с ним, если моих слов для вас мало.

Эти слова Антона Ивановича произвели на присутствующих эффект разорвавшейся бомбы. Наступила такая тишина, что было слышно, как поздняя зимняя муха бьется о стекло, словно просясь на свидание с белыми подругами на улице. На сем разговор с господами офицерами был окончен. Скажу прямо, утомительное занятие. Семь потов сошло — легче трех Гинденбургов разгромить.

Убедил я их или не убедил — не знаю. Деникин с Марковым шепнули мне на ухо, что, дескать, все будет нормально. А тут еще у меня в кармане рация запиликала. Вызов. Оказывается, на товарища Фрунзе местные бандюки-отморозки решили наехать. Это они по дурости и наглости своей борзеют. Только зря они так… На нас где наедешь, там тебя и прикопают. Надо устроить этим уродам краковяк вприсядку. Чтобы потом при одном виде наших орлов они, как нервные барышни, в обморок падали.

7 декабря (24 ноября) 1917 года, полдень.

Одесса. Приморский бульвар.

Член ЦК РСДРП(б) и наркомвоенмор Михаил Васильевич Фрунзе.

Первый выстрел грянул в тишине, словно щелчок кнута. За ним еще и еще один. Бандиты двигались на нас со стороны Оперного театра, вдоль переулка Чайковского. Занят ими был и Стамбульский парк. Позади нас на перекрестке Пушкинской и Ланжеронской быстро росла баррикада из перевернутых повозок и карет. Нас зажимали с трех сторон. А со стороны Приморского бульвара митинговали буйные революционные массы защитников Румчерода. И еще неизвестно было, чем закончится там митинг и сможет ли уговорить их хотя бы оставаться нейтральными наш новый знакомый «товарищ Петр».

Укрывшись за деревьями, фонарными столбами и газетными тумбами, красногвардейцы с «Красного балтийца» короткими экономными очередями сдерживали бандитов, не давая им приблизиться. Положение бандитов было хуже губернаторского. Прямо у них за спиной разворачивалась уже покончившая с гайдамаками бригада Красной гвардии. А сила она страшная и, пожалуй, единственная реальная в царящем в России хаосе и безвластии. Гвардейцы на своих бронированных машинах сомнут любого противника. Все, кто попытается оказать им сопротивление, будут беспощадно уничтожены. И особо плакать никто не будет — Советской России не нужны профессиональные налетчики, воры и бандиты.

Только вот нам бы теперь хоть час простоять, нам бы два продержаться. Правда, позиция для обороны оказалась крайне неудобной. Торчать на перекрестке улицы Пушкина, Приморского бульвара и переулка Чайковского, как ворона на колу, это не самое полезное дело для сохранения жизни и здоровья. Вот уже и пули стали над головой посвистывать. Самое паскудное в этом деле было то, что мы находились в центре большого города, вокруг нас испуганно шмыгали одесситы, прижимаясь к стенам домов, и ныряли в подворотни и подъезды. Если начнется реальный бой с применением орудий и минометов, то счет убитых гражданских лиц пойдет на десятки.

Единственным плюсом в нашем положении было то, что нам было куда отступать. Прямо позади находились Думская площадь и здание Одесской городской думы, бывшей биржи…

Я вспомнил. Вроде бы в августе этого года в Одессе состоялись выборы в местную думу, на которых победили, как и почти повсеместно, эсеры. Городским головой был избран близкий к меньшевикам польский социал-демократ Викентий Мечиславович Богуцкий. Никакой реальной власти эта дума не имела, но как бы считалась местной властью, одной из трех наряду с Румчеродом и представителями Центральной Рады. Личность же городского головы была весьма примечательной.

Пан Богуцкий, по образованию врач, в 1910–1911 годах на Дальнем Востоке участвовал в борьбе с чумой. Он был почетным доктором института экспериментальной медицины. Храбрый, однако, человек. Эта самая экспериментальная медицина, да еще чума в придачу — не самое безопасное занятие. Не стал бы трус лезть и на ответственную должность в такое смутное время, когда вся власть находилась у соломонов коганов, мойшей винницких и прочих петлюр. Да и наши некоторые товарищи тоже далеко не подарок. Могут расстрелять ни за что ни про что. Товарищ Бережной, кстати, таких любит, как это он говорит, «перевоспитывать». Если человек стоящий, пусть даже не воспринимает с восторгом социалистические идеи, но может и умеет делать что-то полезное, то значит, он нужен нашей Советской России.

— А не заглянуть ли нам в гости к пану Богуцкому? — спросил я товарища Малькова, который время от времени постреливал из маузера в наиболее нахальных налетчиков. — Он вроде нормальный человек, социал-демократ, с чумой боролся. Да и с местной властью, пусть даже и старой, тоже пора бы познакомиться.

— Действительно, почему бы и не заглянуть? — ответил комиссар, оглянувшись и махнув рукой с зажатым в ней маузером.

По этой команде броневик сдал чуть назад и остановился, перекрывая своим корпусом Пушкинскую. Повернулась маленькая башенка, и длинноствольный шестилинейный пулемет дал несколько коротких прицельных очередей в направлении баррикады на перекрестке на Ланжеронской, подавив установленный там бандитами пулемет.

Пользуясь замешательством подельников Япончика и спрятавшись за корпусом бронемашины, мы с товарищами перебежали на другую сторону к зданию Гордумы. Еще пару раз стрельнув для острастки сперва вдоль Пушкинской, а потом и вдоль Чайковского, броневик, медленно поворачивая огромные колеса, под градом пуль задним ходом отъехал к входу в здание Гордумы. Мы с Мальковым не спеша поднялись на думское крыльцо и укрылись от шальных пуль за колоннами, продолжая наблюдать за происходящим. Часть наших бойцов остались вместе с нами на крыльце оборонять вход, а другие ворвались в Думу, чтобы вести огонь по противнику из окон.

Страха у нас не было. Мы знали, что сил хватит для того, чтобы продержаться до прихода подкрепления. Мы знали, что товарищ Бережной не из тех, кто бросает своих людей в опасности.

В этот момент на другой стороне Стамбульского парка со стороны Каботажной гавани из-за деревьев показались густые клубы паровозного дыма. Некоторое время спустя вспыхнула заполошная пулеметная стрельба. Это к нам на помощь на станцию Одесса-Порт подошел легкий бронепоезд «Путиловец». Пулеметные очереди сменились частой пальбой автоматов Федорова. Раздалось громовое «ура!», и из Стамбульского парка ошпаренными тараканами испуганно выскочили вооруженные мутные личности в штатском. Бронестрелки «Путиловца» гнали их прямо к зданию Румчерода и гостинице «Лондон». Теперь представителям местной революционной власти пришло время выбирать — на чьей они стороне.

Пока охрана Румчерода в темпе «держи вора» заканчивала свой несколько затянувшийся митинг, за их спинами на перекрестке Екатерининской и Приморского бульвара появилась первая БМП. Скользя гусеницами по брусчатке мостовой, бронированная машина развернулась, выплюнула при перегазовке густую струю солярового перегара и для начала прошлась над головами охранявших Румчерод «братишек» и штатских очередью из пулемета. Те сразу все поняли и, бросив оружие, помчались наутек. Кто-то из оставшихся в самом здании людей сдуру открыл огонь из пулемета по БМП. Метким выстрелом из четырехдюймовой пушки — и в окно Румчерода влетел фугасный снаряд. Грохнул взрыв, чье-то длинное тело, словно распластанная лягушка, вылетело на улицу.

— Кхм, — крякнул комиссар Мальков, — а вот это, Михаил Васильевич, уже, наверное, было лишним… Ведь там, возможно, остались нормальные люди, наши товарищи.

— Наши товарищи — вон они, мчатся, только пятки сверкают, — сказал я, указав на беглецов, последние из которых скрылись за углом здания, — а те, кто не захотел сбежать и стреляет по нам — нам не товарищи.

— Да, — только и сказал Мальков, — а ведь вы, Михаил Васильевич, правы. Больше желающих побаловаться с оружием не видать.

Тем временем вслед за первой БМП со стороны Екатерининской показалась вторая, за ним третья. А следом, по всем правилам военного искусства укрываясь за бронированными корпусами, бойцы Красной гвардии. До взвода бойцов при этом перекрыло Приморский бульвар. А остальные нырнули в Стамбульский парк, и очевидно, где-то в его глубине встретились с цепью бронестрелков с «Путиловца». Встреча эта для налетчиков Мишки Япончика была верной смертью. Под продольным огнем пулеметов и автоматов Приморский бульвар превратился в поле боя, заваленное трупами одесских бандитов и грабителей.

Пока мы наблюдали с крыльца думы, отдельные одиночные выстрелы и короткие очереди зазвучали за спиной бандитов на Пушкинской и Чайковского. Мышеловка захлопнулась, и теперь остатки банды сгоняли сюда, на открытое место у Думской площади…

Уже позже, когда все кончилось, я узнал, что в этом славном деле приняли участие механизированный батальон Красной гвардии под командованием капитана Франка, бронепоезд «Путиловец», бронестрелковая рота под командованием штабс-капитана Василевского и разведывательный кавалерийский отряд поручика Рокоссовского. В нашем резерве находилась разагитированная товарищем Бережным сводная офицерская рота Одесского военного училища.

Что же касается главных заводил этого мятежа, то Мишка Япончик был убит почти в самом начале боя. В грудь ему попала шестилинейная пуля из КПВТ, которая разорвала тело бандита пополам. Голова и одна рука отлетели на дюжину шагов, да так, что потом с трудом их нашли. Раненый Яков Блюмкин в Стамбульском парке, подобно опоссуму, попробовал прикинуться трупом, но был разоблачен и заколот штыком одного из бронестрелков с «Путиловца».

Товарищ Юдовский, находившийся в это время в здании Румчерода, был убит шальной пулей. Остальные депутаты Румчерода, те, кто не был убит в той скоротечной схватке, разбежались, тем самым, как сказал товарищ Бережной, «самораспустив сие заведение».

Перед нами теперь встала неотложная задача — сформировать в Одессе новый, полномочный и пробольшевистски настроенный орган власти. В конце концов, мы свою задачу здесь выполнили, и нам следует отправиться в другие края, чтобы установить и там власть Советов. А посему пойдем поищем товарища Богуцкого. Он теперь в Одессе единственная власть.