Помоги проекту - поделись книгой:
— За номером два в списке одесских властей у нас числятся так называемые гайдамаки. По сути это прошедшие украинизацию воинские части, подчиняющиеся уже разогнанной нами Центральной Раде. Командует Одесским куренем бывший подполковник русской армии Виктор Поплавко. Надежды на их добровольный нейтралитет и последующее разоружение невелики. В отличие от Румчерода, у гайдамаков наличествует какая-никакая вооруженная сила и небольшая, но поддержка определенной части сельского населения — их привлекает показной национализм. Ведь это так приятно — считать себя особым народом, не похожим на всех прочих — «москалей и жидив», чувствовать себя людьми первого сорта, не прилагая к этому абсолютно никаких усилий. Весь этот фольклор и архаика в виде жупанов, оселедцов, башлыков и остроносых красных сапожек как раз и рассчитана на малообразованных, но гонористых хуторян.
Что же касается прогноза на будущее, то чуть позже все это должно будет вылиться в массовый бандитизм и кровавую войну всех против всех. Лично мое отношение к этим господам вполне определенное. И если Поплавко и его ряженый сброд попробует оказать нам вооруженное сопротивление, то до расстрела в тридцать восьмом году этот господин точно не доживет.
Генерал Марков криво усмехнулся:
— Ой не любите вы, Вячеслав Николаевич, господ националистов, ой не любите…
— А за что их любить, Сергей Дмитриевич? — удивился я. — Ведь в этой нелюбви к подобным организмам мы с вами, кажется, сходимся. Вон, еще царь Петр Алексеевич гетмана Мазепу орденом Иуды награждал. Так что если по нам будет сделан хотя бы один выстрел, тогда пусть эти гайдамаки опереточные не обижаются — кто не спрятался, я не виноват. Чем меньше их уцелеет, тем лучше. Да и реноме человека с твердой рукой тоже надо поддерживать.
— Интересно, — хмыкнул генерал Марков, — а что по этому поводу думаете вы, Михаил Васильевич?
— В случае оказания вооруженного сопротивления со стороны любой из противостоящих нам сторон, разрешаю подчиненным мне войскам применять оружие в полном объеме и вплоть до полного уничтожения или капитуляции противника, — отчеканил Фрунзе. Сделал паузу, достал из портсигара папиросу и закурил. — Товарищ Бережной, этот приказ касается не только гайдамаков, но и прочих вооруженных отрядов, банд и не подчиняющихся нам воинских частей.
— Что касается воинских частей, которые могут нам не подчиниться, — сказал я, — то должен заметить, что в Одесском пехотном училище, а также в двух школах прапорщиков, находящихся в Одессе, преобладают так называемые «потенциально белогвардейские настроения». Это третий местный полюс силы. И так уж сложилось, что юнкера не признают советскую власть, выступая в этом деле заодно с гайдамаками. В качестве вождя этой группировки выступает начальник пехотного училища полковник генерального штаба Кислов Александр Ильич…
— Гм, господа, — генерал Деникин поднял руку с карандашом, прося тем самым слова, — я неплохо знаю этого дельного и храброго офицера, и, с вашего позволения, господин, гм, товарищ Фрунзе, возьму это дело на себя. Думаю, что мне удастся развеять все тревоги и сомнения у господ офицеров и юнкеров и доказать им, что мы не губим, а спасаем Россию.
— Попробуйте, Антон Иванович, попробуйте, — кивнул Фрунзе, — как я уже говорил, ненужная кровь нам ни к чему.
— Так, Вячеслав Николаевич, — Михаил Васильевич посмотрел на меня, — что вы можете сказать о состоянии одесских революционных масс? Есть хоть какая-то надежда на поддержку со стороны местных Советов?
— Не думаю, Михаил Васильевич, что мы можем рассчитывать на их поддержку, — сказал я. — В Одессе, а также в находящихся на одесском рейде кораблях Черноморского флота, преобладают в основном левые эсеры и большевики также крайне левого толка. Являясь сторонниками «углубления революции», эти товарищи уже готовы немедленно развязать «красный террор» в случае полного прихода к власти. Лидером одесских революционеров в настоящий момент является сын лесопромышленника из Новогеоргиевска, член РСДРП с 1903 года, председатель Одесского областного комитета партии Юдовский Владимир Григорьевич, 1880 года рождения. Два характерных момента из жизни товарища Юдовского заставляют меня относиться к нему как минимум весьма осторожно. Именно при его руководстве вторым, большевистско-левоэсеровским созывом Румчерода, в Одессе был устроен массовый террор против «эксплуататорских классов». И еще. В нашем прошлом смерть товарища Юдовского наступила от внезапного инфаркта в самый разгар состоявшейся в партии большевиков после Второй Германской войны открытой дискуссии «о космополитизме и мировом сионизме». В свете недавней попытки левацких элементов поднять вооруженный мятеж, считаю данного товарища ненадежным элементом, способным на непредсказуемые поступки.
— Товарищ Бережной, — прямо меня спросил Фрунзе, — вы считаете, что товарищ Юдовский способен предать нашу революцию и товарищей по партии?
Я пожал плечами.
— Михаил Васильевич, исходя из того, что мне известно, я не могу гарантировать, что подобное предательство не произойдет. Кроме того, почти наверняка со стороны товарища Юдовского и его единомышленников будет иметь место фронда, саботаж наших распоряжений и так называемый революционный произвол. А в свете поставленной перед нами товарищем Сталиным задачи «сделать все быстро и чисто», нам оно надо? Вы учтите, что на всем этом организационном хаосе сверху лежит толстый слой махровой уголовщины, которой Одесса славилась еще в царские времена. Взять того же «короля одесских налетчиков» Мишку Япончика, в миру Мойшу Винницкого. Он, оказывается, не просто уголовник, а еще и «анархист-коммунист». И за ним немало подельников, пардон — сторонников. Причем все они неплохо вооружены. Этими же уголовными элементами в Одессе достаточно плотно замусорены и местные Советы, и отряды так называемых красногвардейцев. В тот раз эти «революционеры» так замордовали город, что австрийских и немецких оккупантов одесситы встречали чуть ли не как освободителей. Если вы считаете, что нам с этими товарищами по пути…
Фрунзе нахмурился.
— Нет, товарищ Бережной, вы правы, нам с такими товарищами совсем не по пути. Поэтому сделаем так. Сначала разоружаем всех, а потом начинаем с ними спокойно разбираться. В случае же вооруженного сопротивления со стороны кого бы то ни было, как я уже говорил, приказываю: или вынуждать их к капитуляции, или уничтожать на месте. В случае же мирного исхода событий никто не должен пострадать. Еще вопросы есть? Если нет, то все, за исключением генерала Деникина, свободны. А к вам, Антон Иванович, у меня отдельный разговор.
На Одесском на вокзале шум и тарарам. Это мы любимые добрались до цитадели русской демократии, родины Леонида Утесова, Эдуарда Багрицкого, Валентина Катаева, Евгения Ильфа и Владимира Петрова, эпицентра народного юмора и рассадника всяческой уголовщины… Ах, Одесса-мама! Никогда не был тут в прошлой жизни, а вот теперь, однако, пришлось.
По данным разведки, в городе было неспокойно, ночами спорадически вспыхивали перестрелки, когда юнкера, гайдамаки, большевизированные солдаты и красногвардейцы, а также просто бандиты время от времени выясняли между собой отношения с применением легкого стрелкового оружия. Обычным делом были грабежи складов, магазинов, а также квартир состоятельных одесситов. До открытой войны всех со всеми осталось совсем немного.
Около полуночи вышел на связь посланный в город парламентер из числа присоединившихся в Киеве офицеров, который сообщил, что начальник Одесского военного училища полковник Кислов и командующий «силами охраны города» генерал Леонтович согласны на немедленную встречу и переговоры с приехавшими с нами генералами Деникиным и Марковым.
Сразу же после получения этого сообщения, еще до рассвета, из Выгоды по дороге через Великий Дальник и Прилиманское в город на рысях двинулся передовой кавалерийский эскадрон поручика Рокоссовского, усиленный двумя БТР-80 с десантом на броне и автомобилем «Тигр».
Приказ, который я отдал командиру отряда, гласил: «Доставить генералов Маркова и Деникина на Итальянский бульвар к зданию Одесского военного училища. Обеспечить силовое прикрытие переговоров с начальником училища полковником Кисловым. При оказании вооруженного сопротивления со стороны любого из местных отрядов немедленно открывать огонь на уничтожение».
Обстановка на тот момент в Одессе складывалась следующая. Силы украинских националистов, общей численностью около двух тысяч штыков и трехсот сабель, были сосредоточены в районе станции Одесса-Сортировочная. Это все, что осталось от Одесской гайдамацкой дивизии, после того как большая часть солдат разошлась по хатам.
Кроме нескольких неполных куреней гайдамаков в распоряжении полковника Поплавко находились студенческо-гимназические отряды «Одесская Сичь» и украинская студенческая сотня. Руководил этим, с позволения сказать, воинским формированием общей численностью до трехсот штыков некто Юрий Липа, в нашем будущем ставший писателем и политологом. Размещены вооруженные студенты и гимназисты были в здании так называемого Английского клуба, служившего украинским националистам в качестве штаба и места для заседаний Одесской Украинской губернской Рады. Также поддержку сторонникам так и не провозглашенной УНР выразили команды эсминца «Завидный» и крейсера «Память Меркурия».
Думаю, что здание Английского клуба совсем не случайно было выбрано украинскими националистами в качестве своей базы. Ведь за ширмой всех событий, вершившихся на территории одной шестой части суши в семнадцатом году, торчат длинные уши лордов из Туманного Альбиона.
В распоряжении полковника Кислова и генерала Леонтовича имелось около трех сотен хорошо дисциплинированных и неплохо вооруженных офицеров и юнкеров. По своей боеспособности этот сводный отряд был равен или даже превосходил все гайдамацкое воинство, вместе взятое, поскольку состоял не из тыловых крыс и мальчишек-гимназистов, а из опытных фронтовиков, офицеров и унтеров, направленных на офицерские курсы для дальнейшего пополнения убыли комсостава.
В нашей истории юнкера были категорически против советской власти, поскольку эти, в основном крестьянские парни, своим потом и кровью выбившиеся во время войны в «благородия», отнюдь не желали терять офицерский статус, заработанный такой ценой. В этот раз, нашими стараниями, не было ни роспуска армии, ни отмены офицерских званий, что, конечно, не отменило проблему, но хотя бы сняло ее остроту. Ведь слухи о том, что большевики могут сделать это, бродили в армейской среде. Даст бог, у Антона Ивановича все получится и не будут русские убивать русских в междоусобной войне на радость и в интересах лондонских и нью-йоркских банкиров.
Противовесом гайдамакам и юнкерам в Одессе были несколько отрядов, условно говоря, Красной гвардии, «большевизированные» части одесского гарнизона, революционные матросы с броненосца «Синоп» и крейсера «Алмаз», а также анархические полубандитские и просто бандитские формирования. Если к нам тянулись люди, не потерявшие представления о дисциплине и воинском долге, то в отрядах анархистов собиралась такая мразь, какой даже у сторонников Троцкого не нашлось бы места. В данный момент вся эта публика была крайне плохо структурирована, скверно вооружена и экипирована и абсолютно не управляема, даже своими вождями. При операции по наведению в городе порядка по типу той, что уже была проведена в Петрограде, большая часть деклассированных «революционных масс» была обречена на уничтожение.
Следом за отрядом прапорщика Рокоссовского к Одессе тихо двинулся и легкий бронепоезд «Путиловец», усиленный сводной десантной ротой, сформированной из прибившихся к нам недавно фронтовиков. Командовал этой ротой штабс-капитан Александр Михайлович Василевский, бывший ротный командир 409-го Новохоперского полка.
Так уж вышло, что взяв отпуск буквально накануне начала нашей операции в Одессе, двадцатитрехлетний офицер все равно не смог избежать встречи с нами и своей судьбы. После прибытия в Киев, молодой штабс-капитан не смог пересесть на московский поезд, поскольку вместе с другими офицерами был остановлен на вокзале нашим патрулем. Ему доходчиво объяснили, что не то сейчас время, чтобы защитники Родины могли отсиживаться в тылу.
Потом у Александра Михайловича была задушевная беседа с Антоном Ивановичем Деникиным, после которой ему была предложена несколько необычная должность командира сводной десантно-штурмовой роты на «Путиловце». Инкогнито молодого офицера продержалось ровно до того момента, пока кто-то из наших не услышал знаменитую фамилию. И все завертелось.
Сам я узнал о новом ротном только после Житомира, ибо сначала моя голова была занята генералом Скоропадским, а потом чехословаками. Хорошие командиры нам всегда нужны, а такие, как Рокоссовский и Василевский, особенно.
Следом за «Путиловцем», уже перед самым рассветом, двинулся вперед и «Красный балтиец», а по дорогам пошли выгруженные в Выгоде БМП вперемешку с местными грузовиками, набитыми бойцами Красной гвардии. Развертывание операции по схеме «лавина» требует ввода в бой постоянно увеличивающего количества сил. Тогда ответная реакция противника будет все время запаздывать. Рев моторов, лязг гусениц, шутки в сторону — берегись, мы идем.
Пехотные части гайдамаков были наряжены в темно-синие шинели с серебряными буквами ГК на погонах. Конница же имела малиновые жупаны и смушковые шапки с красными шлыками. Красота. Разодетые таким вот петушиным образом, в бою гайдамаки представляли собой прекрасные мишени, чего нельзя было сказать об наших рижских ветеранах, одетых в зимний, напоминающий наш городской камуфляж из вываренного в хлорке трофейного немецкого фельдграу.
Сыграло в операции свою роль и то, что наши бойцы стреляли на поражение, и те из ряженых, кто не догадался вовремя поднять руки «в гору», гарантированно могли считать себя покойниками.
В предрассветной мгле первые стычки рассеянных по городу гайдамацких патрулей с нашими передовыми частями оказались почти незамеченными их командованием. Короткие ночные перестрелки в нынешней Одессе, говорят, и раньше были делом вполне обыденным. Никто ничего не понял до тех пор, пока в город не вошли БМП.
В то же самое время десантная рота с «Путиловца», вооруженная, кстати, добытыми на складах Юго-западного фронта автоматами Федорова и ручными пулеметами Мадсена, позаимствованными на складе эскадры боевых кораблей, взяла под надежный контроль входные стрелки, и скоро в город пошли эшелоны с резервами.
А потом… Потом что-либо делать гайдамакам и местным так называемым красногвардейцам было уже поздно. Наши части были везде. К восьми часам утра, когда наш штабной поезд прибыл на станцию Одесса-Главная, основные силы гайдамаков были блокированы у Пересыпи, а их казармы у Большого Фонтана и штаб в Английском клубе были взяты штурмом после короткого, но интенсивного обстрела из пушек БМП.
Бронированная машина с пушками калибра сто миллиметров и автоматической тридцатимиллиметровкой — это серьезный аргумент против тех, кто занял оборону даже в приспособленном для этого здании. Здесь не помогут даже пулеметы, поливающие длинными очередями из окон полуподвала и с чердака. Несколько снарядов, очередь из автоматической пушки… Артобстрел из БМП завершился ожесточенной перестрелкой и серией разрывов гранат.
Все было закончено менее чем за полчаса. Вожди гайдамаков, доктор Луценко и подполковник Поплавко были убиты, полковник Мазуренко и профессор Чеховский взяты в плен.
При захвате Английского клуба в полном составе был разоружен и задержан студенческо-гимназический отряд националистов «Одесская Сичь». Нет, мы не собирались расстреливать этих «юношей со взором горящим», но в классы и аудитории они уже не вернутся никогда. На нашем севере есть много работы. Надо строить железную дорогу, новые города, лес пилить и уголь на том же Шпицбергене добывать. Пусть горячие хлопцы немного остудят свой пыл за Полярным кругом. Да и остальным пленным, после тщательной сортировки, тоже будут предложены туры по всей Руси великой. Мест, где нужно ударно трудиться во благо народа, у нас найдется много.
К десяти часам утра вялая перестрелка в городе продолжалась только где-то у Сортировки. На нашу сторону перешли стоявший на станции Одесса-Товарная броневагон «Заамурец» и Одесское военное училище. Остальные же воинские части и стоящие в порту корабли объявили о своем нейтралитете.
Первая часть дела была сделана. Организационные структуры националистов были разгромлены, а город, охваченный сетью патрулей, оказался под полным нашим контролем. Осталось разобраться с Румчеродом и местными «революционерами». Этот вопрос товарищ Фрунзе взял на себя. День обещал быть интересным…
Да-с, дожил я до пятидесяти пяти лет, почитай всю жизнь отдал службе царю и Отечеству, и вот оно… На старости сподобился узреть конец света и гибель всего, что было для меня свято. А что еще остается делать, если страна, любимая и Богом хранимая, еще вчера бывшая для вас раем земным, превращается в ад? Кругом хаос, беззаконие и какие-то мерзкие богопротивные хари, как у Николая Васильевича Гоголя в повести «Вий».
Все это происходило с февраля по сентябрь этого страшного 1917 года. Каждый день бедлама, называемого почему-то демократией, все больше и больше погружал Россию в хаос. Армия превратилась в какое-то стадо, агрессивное и безумное. Попытка генерала Корнилова навести хоть какой-то порядок привела к еще худшим результатам. Тогда мне казалось, что дальше уже ехать некуда. Но я ошибался.
В октябре до нас дошли вести, что в Петрограде ненавидимый всеми порядочными русскими офицерами краснобай и фигляр Керенский неожиданно подал в отставку. Новость эта вызвала у меня и моих знакомых противоречивые чувства. С одной стороны, все были лишь рады тому, что этого презираемого всеми адвокатишку пинком вышибли из Зимнего дворца. С другой стороны, перед тем как быть вышвырнутым за ненадобностью, этот шут гороховый не нашел ничего лучшего, как передать власть не кому-нибудь из достойных и ответственных людей, а мало кому известному большевику Иосифу Сталину. Нам тогда показалось, что пришел конец того, что еще оставалось от России. Теперь пробравшиеся во власть агенты Германского генштаба откроют немцам фронт, и…
А вот этого как раз и не произошло. Дальнейшие события в Петрограде повергли меня и моих друзей в полное недоумение. Мы видели вокруг себя каких-то дикарей, люмпенов, откровенных бандитов, именующих себя тут, в Одессе, большевиками. Мы видели творимые ими беззакония, грабежи, убийства, погромы. Одетые в черные тужурки и увешанные оружием дети аптекарей и торговцев с Подола, словно маньяки, требовали крови, диктатуры, «революционного насилия над эксплуататорскими классами». Между прочим, и над нами, офицерами.
Победившие же в Петрограде большевики были какими-то не такими. Если разгром немецкого десанта под Моонзундом удивил нас, привыкших к поражениям и неудачам на фронте, то Рижская виктория просто ввергла в изумление. Меньше чем за двое суток была разбита и поставлена на грань полного уничтожения сильнейшая армия Европы, которой командовали такие военные гении, как Гинденбург и Людендорф!
До нас, конечно, доходили слухи о массовом использовании броневиков и аэропланов, но не они же стали причиной такого сокрушительного поражения германцев?!
По причине резко ухудшившейся связи, Петроград для нас казался чуть ли не другой планетой, и все, что происходило там, чудилось небылицами. Так, к примеру, какой-то охотничьей байкой выглядела невероятная, но, как оказалась впоследствии, вполне достоверная история спасения царского семейства из Тобольской ссылки.
Впрочем, надо было учитывать и то, что повсюду ходили самые невероятные слухи, раздуваемые не менее невероятными статьями местных газет. В них писалось все, кроме правды. Журналисты ради того, чтобы увеличить тираж, наперебой рассказывали о творящихся в Петрограде ужасах, смакуя все новые и новые «преступления сталинских сатрапов».
Потом наступил тот день, когда мы все узнали, что заключившие мир с немцами большевики собрали нечто похожее на армию и двинулись на юг, как писали в газетах, «покорять Киев и Одессу». Мы, офицеры, приготовились драться и умирать, пусть даже и за безнадежно проигранное дело. Нам уже казалось, что сама судьба против нас. Но сдаться без боя для нас было постыдно.
А потому принесенное одним из офицеров известие о том, что нас с полковником Кисловым хочет видеть герой Брусиловского прорыва генерал-лейтенант Деникин, стало громом с ясного неба. Ходили слухи, что он, вместе с другими генералами, был растерзан в Быховской тюрьме пьяными дезертирами. Вместе с Деникиным к нам прибыл еще один «живой труп» — генерал Марков.
Эта встреча с Антоном Ивановичем и Сергеем Леонидовичем если и окончательно не вернула меня к жизни, то подарила надежду на то, что все может измениться к лучшему, причем очень быстро.
Но разговор с уважаемыми мной генералами, которые по какой-то причине сочли для себя возможным пойти на службу к новой власти, был отнюдь не главным. Совсем нет. Больше всего на меня, да и на других офицеров, произвели сопровождавшие генералов бойцы Красной гвардии. Невиданные броневики, вооруженные шестилинейными пулеметами, конечно, тоже не остались нами незамеченными. Но любое оружие без солдата — не более чем груда мертвого металла. Уж эту истину мы за время войны усвоили хорошо.
Ловкие, дисциплинированные, подтянутые солдаты были совсем не похожи на местных расхристанных красногвардейцев, и они произвели на нас самое лучшее впечатление, несмотря на неуставную форму одежды. Но в чужом монастыре чужой и устав. И кто там разберет, какая форма одежды для этой Красной гвардии уставная, а какая нет. Главное, что все прибывшие с генералами Деникиным и Марковым солдаты были обмундированы и экипированы единообразно и, несмотря на отсутствие показного чинопочитания, своим поведением создавали впечатление воинского подразделения, а не вооруженной банды.
Несомненно, что все они были русскими. И все же чувствовалась в них какая-то непохожесть, чуждость. Это особенно было заметно у тех солдат, кто оседлал броневики, словно мужики телеги. Конные на их фоне, несмотря на странные мундиры, выглядели почти обыденно.
Да-с, первое впечатление, как правило, задает тон всем последующим действиям. Так что уже готовый сорваться с моих уст упрек Антону Ивановичу и Сергею Леонидовичу в том, что они поступили неправильно, пойдя на сотрудничество с большевиками, так и остался невысказанным. И дальнейшая наша беседа развивалась вполне мирно.
Уже через полчаса мы с моими офицерами поняли, насколько заблуждались в происходящем. Конечно, мне показалось, что о чем-то господа генералы умолчали. Кое-что показалось нам невероятным, а что-то и просто невозможным. Но неисповедимы пути Господни…
Каждый офицер должен сам решить — встать ли ему на сторону новой власти, остаться ли нейтральным или занять враждебную позицию. Не знаю, как другие, но я был согласен с генералом Деникиным, ответившим полковнику Кислову на возражения против службы новой власти:
— Посадить снова на престол династию Романовых сейчас уже невозможно. Попытаться же вернуть Временное правительство господина Керенского — это просто глупо. Вожди и императоры приходят и уходят, а Россия, господа, остается. Да, есть среди нас и те, у которых во всех бедах виноваты большевики. Такие для борьбы с новой властью готовы на всё. Междоусобная война русских с русскими и помощь в ней немцев, австрийцев, англичан, французов, румын или украинских националистов для таких личностей не считается чем-то постыдным и несовместимым с честью русского офицера.
Из рассказа Антона Ивановича и Сергея Леонидовича следовало, что большевики нашли в себе волю и силы полностью очистить свои ряды от разного рода иностранных шпионов. Не знаю, так ли это, но хочется верить, что сие правда.
Что же касается отношения к Антанте и особенно к Англии, то большую часть своей службы я считал британцев врагами или соперниками России. И только последние десять лет их стали у нас считать союзниками. Ужасная и роковая ошибка государя, которая чуть не привела его на Голгофу. Да и словам Антона Ивановича о причастности англичан к февральским событиям я тоже поверил. Был уже прецедент с императором Павлом Петровичем, с последующим «апоплексическим ударом» табакеркой в висок. Потому известие о разгроме британской эскадры у Мурмана не вызвало у меня ничего, кроме сдержанного злорадства. Господа большевики после германцев отлупили и англичан. Кто там у них еще на очереди?..
Мои мысли были прерваны приближающимся лязгом и ревом. Завибрировали оконные стекла, жалобно зазвенели хрустальные подвески на люстрах. Присутствующие при разговоре офицеры бросились к окнам. Лишь генералы Деникин с Марковым стояли, словно для них все происходящее было обыденным и привычным.
Я подошел к окну, стараясь при этом сохранить невозмутимый вид. Как-никак я все же не мальчишка-прапорщик и должен вести себя солидно.
По Итальянскому бульвару мимо здания училища по направлению к порту шли ранее никогда не виданные мной остроносые боевые гусеничные машины со сдвоенными пушками в башнях. Они были совсем не похожи на неуклюжие британские ромбовидные коробки, именуемые танками. Даже давешние восьмиколесные броневики по сравнению с этими стальными монстрами выглядели не так устрашающе.
Теперь мне стало ясно, как и почему германцы были разбиты и окружены под Ригой. Даже если это единственная такая часть, вошедшая в Одессу, то и тогда гайдамаки, да и все прочие вооруженные отряды, которые попытаются оказать им сопротивление, обречены на уничтожение.
С чуть замедлившей ход головной машины на мостовую ловко спрыгнул невысокий сухощавый офицер и быстро зашагал к входу в училище. Собравшиеся у четырехосных броневиков солдаты тут же подтянулись и отдали ему честь.
— Господа, — услышал я позади себя голос генерала Маркова, — прошу обратить внимание — это и есть знаменитый командующий бригадой Красной гвардии полковник Главного разведывательного управления Генерального штаба Бережной Вячеслав Николаевич. Думаю, что вы скоро по достоинству оцените этого хорошего человека и отважного русского офицера…
На встречу с местными товарищами я отправился вместе с комиссаром бронепоезда «Красный балтиец» товарищем Павлом Мальковым. Это был старый большевик, участник революции 1905 года и член Центробалта. До свержения самодержавия Павел Дмитриевич служил на крейсере «Диана».
Для безопасного передвижения по все еще неспокойному городу я взял с собой отделение бойцов из бригады Красной гвардии на бронетранспортере, а Павел Дмитриевич задействовал еще и взвод моряков-балтийцев на грузовике «Руссо-Балт» из состава штурмового десанта со своего бронепоезда. От прочих бойцов бригады они отличались флотскими тельняшками и лихо сдвинутыми на одну бровь черными беретами. Сам же товарищ Мальков по старой памяти был одет в матросский бушлат и бескозырку.
Слухи о необычных моряках уже успели расползтись по городу, и весь путь к Румчероду прошел без каких-либо эксцессов. С нами просто опасались связываться. К тому же на улицах Одессы уже начали появляться первые блокпосты и патрули Красной гвардии. Полковник Бережной был верен себе — порядок превыше всего.
Со своим опытом старого большевика-подпольщика я сразу же почувствовал, что такая, как выражается в подобных случаях товарищ Бережной, «силовая поддержка» для нас с товарищем Мальковым лишней не будет. По настороженным взглядам обывателей, которые с испугом посматривали на наших бойцов, въехавших в город под красным знаменем, мы почувствовали, что «неладно что-то в Датском королевстве». И, к сожалению, я не ошибся.
Румчерод, с которым нам надо было разобраться, размещался в здании, бывшем до революции резиденцией генерал-губернатора. Еще издали, подъезжая по Приморскому бульвару, я увидел на подходах к нему изготовленные к бою пулеметы «максим», пару трехдюймовых орудий, два броневика бельгийского производства и множество вооруженных и разномастно одетых людей. Со стороны все это сборище напоминало не воинскую часть, а одну из тех банд, на какие мы уже налюбовались, путешествуя по Украине.
Едва мы приблизились к этим «красногвардейцам» на расстояние двухсот шагов, как по команде кого-то из их начальства началась невразумительная суета. Пулеметчики заворочали стволами «максимов», артиллеристы открыли ящики со снарядами и сгрудились вокруг пушек, а пехота суетливо попадала на землю — пытались изобразить военных, готовых к бою. Броневики же повернули свои башни, направив стволы пулеметов в нашу сторону. Короче, встреча эта была мало похожа на дружескую.
Видя такой афронт, наши бойцы тоже не остались безучастными и быстро рассыпались по улице, укрывшись за стволами деревьев и фонарными столбами. Причем получилось это у них не в пример слаженнее, чем у защитников Румчерода. Что лишний раз подтвердило превосходство профессионального войска над вооруженным народом. Идея-фикс покойного Льва Троцкого в случае своего воплощения в жизнь могла закончиться для нас весьма печально.
Наблюдая за поведением местных товарищей, я ломал голову и никак не мог понять, в чем там было дело. Похоже, что у кого-то, как выражаются потомки, просто начисто «снесло крышу»… Вроде бы над нашей бронемашиной, именуемой пришельцами из будущего бэтээром, и над грузовиком развевались красные знамена. Даже самый дремучий обыватель, который сомневался в наших политических взглядах, после того как красногвардейцы прихлопнули гайдамаков, должен был понимать, кто мы и для чего прибыли в Одессу. И самое главное, нынешнее руководство Румчерода с утра по телефону было предупреждено о нашем визите. А тут пушки, пулеметы, броневики…
У меня появилось желание через установленную в нашем авто рацию вызвать подмогу. К примеру, механизированный батальон нашей Красной гвардии, который быстро бы охладил воинственный пыл этих, с позволения сказать, вояк. Если бы с их стороны прозвучал хоть один выстрел, я так и сделал бы.
К счастью, до стрельбы дело так не дошло. Минут через пять бессмысленной и беспощадной суеты в нашу сторону направились двое. Как я понял, это были парламентеры. В руке у одного из них был белый флаг, в руке другого — красный. Со стороны это выглядело нелепо и весьма забавно.
— Негостеприимно вы встречаете своих товарищей из Петрограда, — сказал я с легкой усмешкой одетому в черную кожанку человеку с красным флагом. Внешне этот «товарищ» был очень похож на заурядного провинциального адвоката. Доводилось, знаете ли, встречаться с подобными персонажами в свое время.
— А это еще надо выяснить — товарищи вы нам или нет, — хмуро сказал второй парламентер, здоровенный матрос в бескозырке, на ленточке которой было написано «Кагулъ». Густое амбре давало понять, что совсем недавно товарищ под пробку заправился ядреным украинским первачом и сейчас ему Черное море по колено. В руках этот яркий представитель местных революционеров сжимал древко белого флага, говорившего о том, что эти двое самые настоящие парламентеры, а не просто праздношатающиеся личности, вышедшие погулять по бульвару.
— Дошли до нас слухи, — сказал матрос, — что не товарищи вы нам совсем, а самая настоящая контра. И привезли вы в своем обозе царских офицеров, чтобы снова посадить их на шею трудовому народу.
— Та-а-ак! — не выдержал и возмутился товарищ Мальков. — Да ты, братишка, совсем с глузду зъихал, как я погляжу?! Или сивухой очи залил, что света белого не видишь? Ты посмотри, кто стоит перед тобой — сам товарищ Фрунзе, который царским режимом был дважды приговорен к смертной казни! Он уже тогда боролся за счастье трудового народа, когда ты за мамкину юбку держался и без штанов под стол пешком ходил. Это говорю тебе я, Павел Мальков, комиссар бронепоезда «Красный балтиец» и матрос с балтийского крейсера «Диана».
— Это вы, товарищ Фрунзе? — неуверенно спросил «адвокат», поправляя круглые железные очки. — А из какой вы партии?
— Из Российской социал-демократической рабочей партии большевиков, — ответил я. — А вы, гражданин, позвольте полюбопытствовать, чьих будете?
Поделиться книгой: