Помоги проекту - поделись книгой:
— Но, однако, «Олимпия» потоплена как раз в открытом море, и наши бравые парни погибли, так и не вступив в бой с противником, — ядовито заметил вице-президент Томас Маршалл. — И как мне уже доложили сегодня по телефону некоторые члены Конгресса, у тех солдат, кому еще предстоит пересечь Атлантику, чтобы вступить во Франции в сражение с гуннами, появилось что-то вроде водобоязни. Солдаты говорят, что они не боятся погибнуть в бою от пули или снаряда, но не хотят медленно подыхать в холодной морской воде. Их настроение нам следует учитывать, потому что все они, а также их родственники и близкие — наши избиратели, которые требуют от конгрессменов, чтобы они объяснили, наконец, за что наши парни должны погибать в Европе?
— Да, джентльмены, — вздохнул Вудро Вильсон, — положение у нас сейчас сложное. Но отступать мы не можем. Вы меня прекрасно понимаете. Война в Европе, которая продолжается четвертый год, уже подходит к концу. Германия, Австро-Венгрия и примкнувшие к ним Турция и Болгария явно выдыхаются. Конечно, очень плохо, что недавно из войны вышла сражавшаяся на стороне Антанты Россия. Мы на такое совершенно не рассчитывали. Сведения, приходящие из Петрограда, отрывисты и противоречивы, и мы никак не можем понять, что, собственно, там сейчас происходит. Но, джентльмены, я думаю, что это тема для отдельного разговора. Давайте вернемся к нашим европейским баранам. Мы вступили в войну для того, чтобы с наименьшими потерями оказаться в числе победителей. Будучи нейтральными, САСШ неплохо заработали на военных поставках. Золотые запасы Британии, Франции и России перебрались через Атлантику и оказались в хранилищах наших банков. Наша военная промышленность находится на подъеме. К примеру, российские инженеры помогли нам наладить производство вооружений и боеприпасов. Вступив в войну, мы рассчитывали, что еще упрочим свое положение в мире, став самым богатым и влиятельным государством и Старого, и Нового Света. Мы должны это сделать! И мы это сделаем… Но всему этому может помешать произошедшая в Северной Атлантике трагедия. Конгрессмены могут заколебаться и не проголосовать за выделение дополнительных ассигнований для ведения боевых действий в Европе. Поддерживающая изоляционистов пресса подняла страшный шум, и мы никак не можем им помешать. Как нам тогда быть? Если мы сейчас бросим на стол карты, то второго такого шанса вывести Америку в мировые лидеры может уже никогда и не быть.
— Сэр, — обратился к Вильсону вице-президент Томас Маршалл, который по совместительству возглавлял Сенат САСШ, — лично я гарантирую вам лояльность большинства сенаторов. Там заседают разумные и уважаемые люди, которые прекрасно понимают необходимость участия наших войск в европейской войне. А вот насчет того, как будет голосовать Конгресс… — и Маршалл развел руками, показывая, что за нижнюю палату он ручаться не может.
— Хорошо, Томас, — сказал Вильсон, немного подумав. — Конгресс я возьму на себя. Я сегодня же выступлю перед ним и постараюсь убедить конгрессменов поддержать наши усилия окончательно добить этих наглых гуннов и отомстить за погибших на «Олимпике» парней.
— Но, Билли, — президент обратился к командующему американским военно-морским флотом, — вы должны сделать все, чтобы наши грузы и войска беспрепятственно и без потерь добирались через Атлантику в Европу. Как вам это удастся сделать — меня не интересует. Могу только обещать вам, что приложу все силы и выбью для вас дополнительные ассигнования на обеспечение безопасности наших трансатлантических коммуникаций.
— Сэр, — Уильям Бэнсон вскочил с места, всем своим видом излучая оптимизм, — я обещаю, что военно-морской флот сделает все, чтобы наши парни благополучно попали в Европу и разгромили этих германских варваров. Мы мобилизуем для охраны транспортов, следующих в составе трансатлантических конвоев, гражданские суда, вооружим их и оснастим глубинными бомбами. Больше в одиночку не пойдет ни один войсковой транспорт — только в составе конвоев и под усиленной охраной.
— Хорошо, Билли, — Вудро Вильсон с удовлетворением кивнул. — Я думаю, что вы сдержите слово, и нам не придется больше собираться по подобным поводам. Вам, Бобби, — президент обратился к государственному секретарю Роберту Лансингу, — надо организовать шумную кампанию в иностранной прессе, с целью осуждения этих гнусных варваров, которые топят беззащитные гражданские корабли, не соблюдая никаких правил ведения войны на море. При этом следует снова вспомнить торпедированную гуннами «Лузитанию». Надо воздействовать не на разум читателей, а на их чувства. И свяжитесь с британскими коллегами, сообщите им, что мы крайне недовольны тем, что немецкие подлодки способны действовать в океане, несмотря на, как британцы ее называют, «идеальную блокаду».
— В общем, джентльмены, — устало сказал Вудро Вильсон, — у нас сегодня будет нелегкий день. Надо сделать все, чтобы, несмотря на все наши потери, война продолжалась и мы добились победы, которая сделает нас хозяевами Европы. И ничто не остановит нас на пути к этой цели… Эй, кто там?
В Овальный кабинет бесшумно вошел один из секретарей президента. В руках у него был конверт.
— Сэр, извините, — сказал он, — но мне велели передать срочное сообщение для мистера Бэнсона…
Дождавшись, пока секретарь выйдет, командующий US Navy вскрыл конверт и развернул вложенный в него лист бумаги. Лицо его сначала покраснело, потом побелело.
— Джентльмены, — сказал он потухшим голосом, — получено сообщение, что два часа назад в центре Северной Атлантики был торпедирован трансатлантический лайнер «Мавритания». Станцией на Лонг-Айленде был получен сигнал SOS, а потом сообщение о торпедной атаке… Передача прервана на полуслове, что означает безусловную гибель корабля в течение считаных секунд, — Бэнсон обвел взглядом побледневших от полученного известия присутствующих. — «Титаник» тонул два с половиной часа, «Лузитания» — восемнадцать минут, а тут счет, по-видимому, шел на секунды. Это конец, джентльмены… Господи, прими души погибших и помилуй нас грешных…
— Джентльмены, — сказал премьер-министр Ллойд Джордж, приглаживая свои знаменитые усы, — мы собрались здесь, чтобы выслушать уважаемого лорда Бальфура о нынешней внешней политике нашей империи. Сэр Артур, прошу вас.
— Благодарю, сэр, — глава Форин-офис встал со своего места и обозначил полупоклон председательствующему, — должен вам заявить, что именно я попросил нашего уважаемого премьер-министра собрать вас здесь именно в таком составе. Хочу сообщить вам пренеприятнейшее известие — Британская империя находится в опасности, и эта угрожающая самому существованию империи опасность усиливается с каждым днем. Меры, которые мы предпринимаем для парирования возникающих угроз, не дают положительных результатов — на месте одной опасности тут же появляются две новые.
Лорд Бальфур сделал паузу, чтобы члены кабинета вдумались в услышанное, а потом продолжил:
— По моему мнению, наши проблемы начались примерно год назад, когда мы узнали о планах русского царя Николая начать операцию по захвату черноморских проливов. Да-да, джентльмены, мы не забыли, что годом ранее мы вместе с французами безуспешно штурмовали Дарданеллы с одной лишь целью — чтобы захватить их раньше русских. Замысел присутствующего здесь сэра Уинстона Черчилля, которого он придерживался при планировании Дарданелльской операции, понятен нам и сейчас. Но по причине дурного исполнения и нарушения секретности, все предпринятые нами действия закончились настоящей бойней — правда, вместо наших британских парней там убивали австралийцев и новозеландцев. В конечном итоге войска с Галлиполийского полуострова были эвакуированы, а эта неудачная для нас операция стала пощечиной британской армии и королевского флота.
Лорд Бальфур перевел дух.
— После Дарданелльского позора нам показалось нестерпимым известие о том, что командующим Черноморским флотом России назначен новый молодой и энергичный адмирал, который всерьез планирует операцию по захвату Босфора. Вы все помните, что нашей главной целью в этой войне было взаимное ослабление России и Германии. Именно наше заявление о том, что в случае конфликта Франции, России и Германии наша страна останется нейтральной, и позволило кайзеру Вильгельму принять решение о начале боевых действий на Западном фронте. Но наши расчеты оказались ошибочными. Вместо того чтобы за наши интересы сражались русские, французы, сербы и бельгийцы, а мы, находясь в безопасности на наших островах под охраной королевского флота, лишь контролировали происходящее, мы оказались втянуты в войну на сухопутном фронте. Причем наша армия несет серьезные потери. Мы так и не сумели победить Германию и Австро-Венгрию, а сие означает, что мы не исключаем и возможного поражения. Что же касается военной экономики, то нажиться на этой войне тоже удалось отнюдь не нашему королевству. Масштаб военных затрат и потребность в боеприпасах и амуниции многократно превысила все планы, и часть военных заказов пришлось размещать у заокеанских союзников.
— Весьма значительную часть, — добавил глава военного кабинета лорд Альфред Милнер. — Вы, сэр Артур, конечно, во многом правы в том смысле, что война несколько затянулась и пошла не по тому сценарию, на который мы рассчитывали. Да и людские и материальные потери значительно превысили допустимый уровень.
— К тревожной для всех теме затягивания войны мы еще вернемся, джентльмены, — Ллойд Джордж кивком остановил лорда Милнера, — а сейчас дадим возможность лорду Бальфуру продолжить выступление.
Джентльмены дружно закивали, и лорд Бальфур продолжил:
— Итак, получив информацию о том, что царь Николай планирует исполнить давнюю мечту своих предков и захватить Константинополь, мы решили организовать заговор для его свержения. Все, казалось, шло замечательно. Российская империя пала, и мы добились того, что русская армия, все еще отвлекая на себя значительную часть германских сил, начала стремительно разлагаться. Мы хотели, ослабив Россию, отстранить ее от участия в дележе трофеев после победы. Тогда нам казалось, что гунны почти побеждены, и что еще один решительный натиск — и они рухнут. Результатом стало то, что русские не хотели воевать вообще, а в их внутренней политике усилились крайние экстремистские силы. Выразителем правых взглядов русского офицерства и части промышленников стал известный всем главнокомандующий русской армией генерал Корнилов. Левые же экстремисты — большевики — собрались под знаменами своих вождей — Ленина и Сталина. Вариант, при котором германская армия оккупирует часть русской территории, а на оставшейся разгорается ожесточенная война левых с правыми и всех против всех нас тоже устраивал. Русские по природе своей настолько консервативны, что не терпят чужие войска на своей земле. И потому оккупация даже части европейской территории России отвлекла бы на себя не меньше немецких сил, чем русская армия до всех этих событий. Достаточно вспомнить поход Наполеона. Русские крестьяне с вилами и дикие казаки доставили великой армии Бонапарта не меньше хлопот, чем регулярные войска фельдмаршала Кутузова. После прихода к власти большевиков мы надеялись, что ценой мира с правительством Сталина станет как раз оккупация западных русских губерний и фактическое продолжение боевых действий на Восточном фронте. Но мы добились противоположного результата. Кайзер Вильгельм заключил со Сталиным мир, причем на таких условиях, что лучше бы мы отдали императору Николаю Дарданеллы. Мы сами, своими руками, прорвали нашу же экономическую и сырьевую блокаду Германской империи. Прошел только месяц, но можно быть уверенным, что к весне мы ощутим все нарастающий натиск переброшенных на Запад орд гуннов. Германия, наладив торговые отношения с Россией, не будет больше испытывать дефицита продовольствия, а немецкая промышленность, в изобилии снабжаемая русским сырьем, обеспечит свою армию необходимым для ведения войны количеством оружия и боеприпасов. Джентльмены, лето восемнадцатого года на Западном фронте во Франции будет тяжелым. Возможно, мы не получим катастрофу, подобную поражению Франции при Седане, но ни о каком победоносном окончании войны в ближайшее время не может быть и речи. Тем более что последние события в Атлантике ставят под вопрос и широкомасштабное участие в войне американского контингента. Янки откровенно напуганы — подводными лодками потоплены два крупнейших трансатлантических лайнера. Две пехотных бригады и команды кораблей погибли в водах Атлантики. Британские компании «Уайт Стар» и «Кунард лайн» понесли серьезные убытки, страховщики в панике, стоимость страховки на трансатлантические перевозки подскочила до небес. Я уже молчу про панику на бирже и про то, как она отражается на и без того нелегком положение Британской империи. Последние же наши неуклюжие действия в Мурманске не только привели к полному провалу задуманной нами операции, сравнимому с провалом Дарданелльской операции, но и поставили Британскую империю на грань войны с Советской Россией. В ноте ведомства господина Чичерина, переданной через наше посольство в Швеции, говорится, что Советская Россия считает Великобританию враждебным государством. Впрочем, до объявления нам войны дело пока не дошло. Пока… Однако в ноте сказано, что будут интернированы находящиеся на территории России британские подданные и национализировано их имущество. Такая же нота передана русскими в Париж, в министерство иностранных дел Третьей республики. В обмен на освобождение французских граждан и британских подданных русские требуют вернуть в Россию солдат и офицеров экспедиционного корпуса во Франции и моряков с русских кораблей, находящихся на ремонте в Британии.
Присутствующие подавленно молчали. Они поняли, что экономическое и внешнеполитическое положение Британской империи действительно ухудшается с каждым днем.
— Итак, — нарушил несколько затянувшееся молчание Ллойд Джордж, — ситуация критическая. В то же время, джентльмены, не может быть и речи ни о какой-либо капитуляции. Я считаю, что наш военный кабинет должен сосредоточить все усилия на подготовке отражения грядущего наступления гуннов, ожидающегося весной-летом будущего года на севере Франции. Вместе с французской разведкой необходимо заблаговременно вскрыть направления их главных ударов и заранее подготовить наступающим неприятные сюрпризы. Тем более что в качестве прощальной любезности русские ухитрились уничтожить под Ригой несколько самых способных, а следовательно, и самых опасных для нас немецких генералов.
Премьер посмотрел на первого лорда Адмиралтейства:
— Вам, сэр Гиддс, необходимо принять все возможные меры для обеспечения безопасности наших трансатлантических перевозок. Формируйте конвои, засыпайте Северное море минами, ставьте сетевые заграждения, но добейтесь того, чтобы такие трагедии, как потопление «Олимпика» и «Мавритании», больше не повторялись. Надо успокоить американских союзников. Если они бросят нас один на один с кайзером, то это станет началом конца. Если будет необходимо — договоритесь с Норвегией о размещении там наших баз. Лорд Бальфур окажет вам в этом всю возможную помощь. В конце концов, сейчас не то время, чтобы норвежцы могли уютно спрятаться от войны за броней своего нейтралитета.
— Я полагаю, что это решаемая задача, — откликнулся лорд Бальфур, — у нас в этой стране есть достаточное количество влиятельных политиков, которые сочувствуют нам и поддержат предложения об аренде в Норвегии прибрежной территории для устройства британских военных баз.
Британский премьер повернулся к министру иностранных дел:
— А вы, сэр Артур, еще раз внимательно продумайте, что мы можем предпринять против русских, при этом не осложняя и без того отвратительные дипломатические отношения между Британией и Россией. Старайтесь действовать чужими руками. Та же Норвегия, Япония, Китай… Я слышал, что в Туркестане недавно было восстание и там завелись эти, как их там называют? А, вспомнил — басмачи… Неплохо бы отправить им партию оружия и с десяток-другой толковых офицеров. При этом постарайтесь, чтобы эта зараза потом не переползла из Туркестана в нашу Индию. Ну, не мне вас учить…
Ллойд Джордж напоследок обвел взглядом присутствующих.
— Все, джентльмены, вы можете идти, за исключением министра по вооружению.
Когда они остались с Черчиллем вдвоем в кабинете, Ллойд Джордж спросил:
— Скажите мне, как обстоят у нас дела с выпуском танков? Я слышал, что русские под Ригой применили их в сочетании с аэропланами, добившись при этом поистине грандиозного эффекта…
Нестор Иванович Махно совсем не был похож на лихого атамана из фильмов о Гражданской войне. Правда, он еще не «батька Махно», главнокомандующий повстанческой армией, а пока лишь комиссар Гуляйпольского района и депутат Екатеринославского съезда Советов.
Как и любая власть на местах, он настороженно и с подозрением посматривал на нас, посланцев центральной власти. Мол, явились на его голову какие-то важные птицы из Петрограда, причем, судя по погонам, вообще не товарищи, а какие-то явно старорежимные люди. И не просто явились, а с немалой военной силой — конно, людно и оружно. Репутация, черт ее побери. Вот Махно в силу своего селянского ума и осторожничает.
Подозрения и страхи Нестора Ивановича немного развеял матрос-анархист Анатолий Железняков, которого мы взяли с собой для того, чтобы в Севастополе легче найти общий язык с тамошними братишками. Да и в Петрограде болтаться без дела ему было совсем ни к чему. К тому же Анатолий Григорьевич был человеком достаточно образованным и с широким кругозором. Еще до призыва на флот он ходил по Черному морю на торговых судах, был кочегаром, потом работал на военном заводе в Питере. По своим политическим взглядам он был анархистом-коммунистом. Впрочем, против советской власти Железняков ничего не имел и, не раздумывая, отправился вместе с нами на юг, мечтая снова увидеть Черное море. Правда, человеком он был импульсивным, горячим, и за ним, что называется, нужен был глаз да глаз.
Анархист анархиста видит издалека. Перебросившись несколькими фразами с Железняковым, Нестор Иванович быстро нашел общих знакомых, немного успокоился и уже начал разговаривать со мной более дружелюбно и спокойно.
Мы договорились, что он обеспечит едой казачков и текинцев, а также их коней. Конечно, если за это мы не забудем заплатить. Я успокоил Махно, обещая заплатить за все звонкой монетой, а не расписками подозрительного вида, которые были в ходу в то веселое время.
Ну, и чтобы окончательно показать, что он не какой-то там куркуль, Махно предложил мне и Железнякову отобедать с ним. Сделав все необходимые распоряжения помощникам, Нестор Иванович повел нас в дом, к своей, как он сказал, хозяйке, Анастасии. Она быстро накрыла на стол, потом, вопросительно глянув на мужа, вышла и вернулась с бутылочкой «Смирновской».
Махно гостеприимным жестом пригласил нас за стол и предложил выпить за знакомство. Я понял, что в непринужденной обстановке он хочет попытать нас о столичных новостях и о том, что несет ему лично и его сельчанам власть большевиков.
Я ненавязчиво намекнул, что большевики приняли Декрет о земле, по которому крестьяне получили землю без выкупа и в личную собственность. И про то, что опять же большевики закончили почетным миром всем осточертевшую войну с Германией.
Тут в разговор встрял Железняков, который рассказал Махно, что я — один из тех, кто участвовал в разгроме немцев под Ригой и принуждении кайзера к доброму и долгому миру.
Тут Махно оживился. Слова о «принуждении к миру» ему очень понравились, и он начал дотошно расспрашивать меня о подробностях недавних боев. Я же, конечно, попытался перевести стрелки на казаков и текинцев, которые непосредственно принимали участие в схватках, заявив, что лично я больше в тылу ошивался и самого интересного не видел. Махно с усмешкой посмотрел на меня, а потом подмигнул дружески, дескать, ладно, ври себе помаленьку, а я сделаю вид, что тебе верю.
В общем, под «Смирновскую», сало, соленые огурчики, шкворчащую «яечню», поданную хозяйкой на стол на огромной чугунной сковородке, мы мало-помалу размякли, и разговор стал куда более оживленным и откровенным.
— Скажи мне, товарищ Османов, — спросил у меня Махно, — как нам, селянам, быть-то? Вот я в августе предложил у нас в уезде немедленно отобрать церковную и помещичью землю и организовать по усадьбам свободную сельскохозяйственную коммуну, по возможности с участием в этих коммунах самих помещиков и кулаков. Поделили мы землю. И им дали по трудовой норме. Как вы считаете, получится у нас с ними мирная совместная жизнь? Я полагаю, что вроде должно все быть хорошо… А тут вы с вашими партиями, с диктатурой. Я боюсь, что не партии скоро будут служить народу, а народ — партиям.
— Нестор Иванович, — сказал я, — можно, конечно, в вашем селе жить коммуной. А как быть с государством? Ведь его не поделишь на всех, всем поровну. Ну, а на заводе как рабочим быть-то? Поделить на всех станки? Так ведь может и не хватить на всех.
Тут Железняков вставил свои пять копеек:
— Так и сказ про товарища Прокруста, который мерил всех одной меркой, вы, Нестор Иванович, тоже должны знать. Как и то, чем это все закончилось. То же ведь грек этот начал как борец за справедливость и равенство, а закончил как обыкновенный бандит. Древние греки вообще и товарищ Гомер в частности совсем не дураки были, придумав эту поучительную историю. Тут главное — не зарываться.
— Ну, товарищи, я пока не могу ответить вам на этот вопрос, — задумчиво сказал Махно, почесывая переносицу. — Наверное, в городах и правда надо как-то по-другому все сделать. А в селе хлеборобам надо коммуной жить — это я так понимаю.
— Угу, — сказал я, — хорошая песня — давайте жить дружно. А знаете ли вы, товарищ Махно, что Центральная Рада уже готовилась разом прихлопнуть все крестьянские коммуны и снова посадить вам на шею помещиков? А немцы-колонисты — они как, готовы с вами поделиться своей землею?
И тут вдруг из Махно неожиданно проклюнулся тот самый «батька», который давал шороху в Гражданскую и немцам, и белым, и петлюровцам, да и красным тоже…
— А вот дулю им с маком! — громко воскликнул он, вскочив со стула и помахав в воздухе пальцами, сложенными в кукиш. — Дулю и этим байстрюкам из Центральной Рады, да и немцам, и всем прочим дулю, если они пойдут против трудового селянства.
— К тому же, товарищ Османов, — успокоившись и сев снова на лавку, хитро улыбнулся Махно, — я с хлопцами все подозрительные личности у нас в Гуляй-поле разоружил еще в августе, когда там у вас в Петрограде генерал Корнилов власть захотел взять. Все у них отобрали подчистую: и винтовки, и охотничьи ружья, и револьверы, и шашки. Часть из этого оружия мы раздали селянам, чтобы им было чем защитить свою волю и землю, которую они получили по декрету товарища Сталина. А часть у нас хранится под замком в Совете, чтобы, если нужно будет, раздать народу.
Сказав это, Махно снова налил всем по рюмке.
— Ну, товарищи, выпьем за советскую власть, чтоб пришла она к нам навсегда и была к селянину доброй.
— А вы полагаете, что оружие снова может понадобиться? — спросил я у Махно, опрокинув рюмку. — Ведь Центральную Раду мы на днях разогнали к чертовой матери, а других врагов пока не видать.
— Эх, товарищ Османов, — вздохнул Махно, — да кто ж свое добро отдаст-то вот так, запросто! Пока эксплуататорские классы сидят тихо, помалкивают, боятся, что народ, осерчав, может их и на вилы поднять. К тому же, как я слышал, вы в Петрограде не очень-то миндальничали с врагами революции. Из пулеметов покрошили всех, кто на нашу советскую власть поднялся.
— Да, было дело, — сказал молчавший все это время, но внимательно слушавший наш разговор Железняков, — сам в этом деле принимал участие. И вот что я скажу тебе, дорогой Нестор Иванович, с этой контрой оказались вместе и некоторые наши товарищи, которые в революции искали не свободу для пролетариата и крестьянства, а власть над трудовым народом, желая спалить нашу страну и наш народ в пожаре войны подобно вязанке хвороста. Так что оказались они в одной компании со всякой сволочью и вместе с ней получили то, что заслужили.
— Да, строго там у вас, — крякнув, махнул батька рукой, — только, может быть, и правильно вы там в Питере поступили. Значит, товарищ Сталин крепко держит вожжи в руках, не дает врагам советской власти на дыбы вставать. За то, что вы разогнали к чертям собачьим эту поганую Центральную Раду — большое вам от нас спасибо. А то чего придумали — заставлять людей на какой-то мове разговаривать. Приезжал тут один из Киева, выступал в Екатеринославе. Говорил, что, дескать, прошу обращаться ко мне не «товарищ», а «шановний добродию». Что же это получается: я, не владея своим родным украинским языком, должен был уродовать его так в своих обращениях к окружавшим меня, что становилось стыдно… И я поставил себе вопрос: от имени кого требует меня этот пан из Киева такую ломоту языка, когда я его не знаю? Я понимаю, что требование исходит не от украинского трудового народа. Оно — требование тех фиктивных украинцев, которые народились из-под грубого сапога немецко-австрийско-венгерского юнкерства и старались подделаться под модный тон…
Махно нахмурился, выпил рюмку водки и, зацепив вилкой кусок сала, стал яростно его жевать. Я смотрел на него и думал, что вряд ли Нестор Иванович в этой истории усидит на месте и будет тихо и спокойно крестьянствовать в своем Гуляй-поле. Наверняка авантюрная натура потянет его на приключения. Опять он начнет войнушки — сначала местную, а потом и поболее… Не признает товарищ Махно золотой середины — все его на крайности тянет. И попрет он с нас. В той истории он поднялся на боях с немецкими оккупантами и кукольной армией гетмана Скоропадского. В этой ни немцев, ни гетманцев уже не будет. И придется нашим ребятам валить его к черту, ну ни к чему нам разные там «батьки» и «атаманы». Жаль, очень жаль, если это произойдет… Очень способный он товарищ, при правильном употреблении много пользы принести сможет.
И я решил — а не попробовать ли нам, воздействуя на авантюрную жилку в характере будущего батьки, привлечь его на нашу сторону?
— Нестор Иванович, — спросил я его, — а как у вас со временем? Это я к тому, что если вы не против и если ваше присутствие в Гуляй-поле не такое уж и обязательное, то не хотели бы вы взять своих хлопцев и прокатиться вместе с нами до Севастополя, а может, и куда подалее? Велика Россия, и много в ней беспорядка и всяческих неустройств. Проедете, посмотрите, что творится вокруг, — продолжил я, — да и поможете нашей советской власти, если нужда в этом будет. Ведь нам придется часто встречаться с народом, с селянами, а кто их сможет понять лучше, чем вы? — я решил немного польстить Махно. — Наши ребята — люди военные, свое дело они знают на «пять», а вот крестьянский вопрос для них просто лес темный… Так как, Нестор Иванович, вы не против?
Махно задумался. Крепко задумался. По глазам было видно, что ему и хотелось, и кололось. Видя его внутреннюю борьбу, ну не самурай он, не монах даосский, я не стал на него напирать, дал дозреть, так сказать. Да и до весны, пока от мороза земля тверда, как камень, делать селянину дома нечего.
— Давайте, товарищ Махно, — сказал я, — выпьем еще по одной на посошок да пойдем отдыхать. Поздно уже. Утро же вечера, как известно, мудренее. А завтра, когда будем собираться в путь-дорожку, вы нам и скажете свое решение. Как вам такое — годится?
Махно задумчиво кивнул, а потом, разлив остатки водки по рюмкам, чокнулся с нами, выпил, вытер усы и позвал супругу.
— Настасья, — сказал он, — постели людям, пусть отдохнут — им завтра в дальнюю дорогу… А потом приходи сюда — советоваться будем…
Для одесских властей, которых тут насчитывалось как минимум две, а может, даже и три или четыре — точно никто сказать не мог, — наше «явление Христа народу» должно быть абсолютно внезапным. Ждут нас со стороны Запорожья, именуемого пока Александровском, ну, а мы, как нормальные герои, идущие в обход, провели свои эшелоны из Житомира обратно через Винницу, Шепетовку и Вапнярку и готовы нагрянуть на Одессу совсем с другой стороны, внезапно, как снег на голову.
Еще больше мы должны удивить румын. Несколько часов назад эшелон с механизированным батальоном капитана Рагуленко на станции Раздельная свернул в сторону Кишинева, и завтра утром в Бухаресте узнают, что мы внезапным ночным набегом взяли под контроль Бендеры и большой двухъярусный железнодорожный и пешеходный мост через Днестр. Засевшим в Кишиневе сторонникам «Великой Румынии» будет сделан шах. Лиха беда начало.
Стоит заметить, что во время движения нашей бригады по Украине, особенно после практически бескровного взятия Киева, к нам потоком повалили добровольцы. Причем шли к нам не только сбитые с толку революцией офицеры из разлагающейся русской императорской армии, но и пробольшевистски настроенные солдаты и унтер-офицеры. Всех их уже успели достать национально озабоченные придурки вроде Петлюры и Винниченко. Иногда к нам присоединялись целые отряды, как ни странно, сохранившие дисциплину и относительный порядок воинских частей. И если из Петрограда в поход на юг выступило чуть менее двух тысяч бойцов, то сейчас в нашем подчинении было примерно пятнадцать тысяч штыков и до двух тысяч сабель, шесть бронепоездов и уже успевшая перебазироваться в Киев эскадра воздушных кораблей. Нам надо было уже где-нибудь притормозить и приступить к переформированию этой аморфной массы в что-то вроде отдельного корпуса Красной гвардии.
И вот, накануне нашего прибытия в Одессу, вечером, наш штабной эшелон остановился на железнодорожной станции со странным и немного смешным названием Выгода. Именно там Михаил Васильевич Фрунзе собрал военный совет. Кроме меня и наркомвоенмора присутствовали исполняющий обязанности начальника штаба генерал-лейтенант Деникин и начальник разведки бригады генерал-майор Марков. Пригласили также и командующего кавалерией генерал-лейтенанта Михаила Романова. Он командир с боевым опытом, воевал в этих краях и мог подсказать верное решение по тому или иному вопросу.
Одесса лежала перед нами на карте подобно пауку, раскинувшему лапы. Вопрос, который нам предстояло решить, был не столько военный, сколько политический. А точнее, военного вопроса как такового вообще не было. Имеющимися у нас силами мы могли взять город без особого напряжения и потерь. Но главная фишка была в том, что надо сделать это так, чтобы и без того запутанную в Одессе ситуацию не довести до полной анархии. Процесс разложения власти в Одессе зашел куда дальше, чем в Киеве и уж тем более в Петрограде.
— Итак, товарищи и, гм, господа, — сказал Михаил Васильевич, — приступим. Основой для всех наших дальнейших действий должен стать принцип, завещанный Гиппократом, то есть: «Не навреди». В Киеве, Виннице и Житомире у нас это вполне получилось, обойдясь при выполнении поставленной перед нами задачи без особого кровопролития…
Угу, подумал я, по сравнению с товарищем Муравьевым мы просто ангелы. Матери Терезы в форме… Этот эсеровский «наполеон» не только устроил не нужный никому массированный артобстрел Киева, так еще после захвата города учинил в нем самый настоящий террор и резню. То же самое было и в Одессе, когда во время январского восстания с обеих сторон погибло сто тринадцать человек. Зато потом, войдя в раж, «углубители революции» разом вырезали несколько тысяч офицеров и «буржуев». Немало в тот раз погулял по России этот кровавый авантюрист, пока в июле восемнадцатого, при попытке поднять мятеж в Симбирске, его не пристрелили чекисты. В этот же раз подполковник Михаил Муравьев после подавления в Петрограде бунта сторонников Троцкого-Свердлова нигде не объявился. Похоже, что нашла его там пуля морпеха или шашка казака. Ну и хрен с ним, нам же легче…
— Кхе, кхе, — прокашлялся Фрунзе, — Вячеслав Николаевич, о чем вы задумались? Будьте добры, доложите нам сложившуюся на сегодняшний день обстановку в Одессе. Ну, и ваше видение будущего с точки зрения той истории нам тоже не мешало бы знать.
— Хорошо, Михаил Васильевич, — сказал я. — Начнем с того, что никакой власти как таковой в Одессе сейчас нет. Обстановка даже хуже той, что была в Петрограде перед отставкой господина Керенского…
Я раскрыл блокнот для записей.
— Итак, наименьшей из стоящих перед нами проблем является первое, еще майское, издание так называемого Румчерода. Или Центрального исполнительного комитета Советов Румынского фронта, Черноморского флота и Одессы, составленного в основном из эсеров и меньшевиков. Это своего рода Временное правительство в миниатюре, претендующее на власть над Херсонской, Бессарабской, Таврической, части Подольской и Волынской губерний. По вполне понятным обстоятельствам, мы не можем рассчитывать на его лояльность, ибо эти господа до сих пор не признают советское правительство во главе с товарищем Сталиным, заявляя о поддержке уже давно не существующего правительства господина Керенского.
По счастью, сия организация не пользуется в массах никакой популярностью и не имеет реальной власти. По этой причине с ними у нас никаких проблем быть не должно. В нашей истории для роспуска этой богадельни и избрания нового состава хватило всего лишь письменного распоряжения товарища Крыленко.
Фрунзе кивнул:
— Товарищ Бережной, вы совершенно правы. Я тоже считаю, что этот Румчерод надо распустить. Все необходимые полномочия как главнокомандующего и народного комиссара обороны у меня имеются. Только новый состав этого самого Румчерода мы избирать не будем. Хватит потакать безответственным болтунам и честолюбивым прохвостам. Вот кончится смута, тогда и подумаем о демократии вообще и советской в частности. А пока страну спасать надо.
Михаил Васильевич внимательно посмотрел на генералов Деникина, Маркова и Михаила Романова и, не увидев с их стороны возражений, еще раз кивнул.
— С этим все, Вячеслав Николаевич, продолжайте.
Я перевернул страницу своего блокнота.
Поделиться книгой: