Помоги проекту - поделись книгой:
— Правильно понимаете. Но только отчасти. И пусть не каждый грех можно замолить в монастыре, но нет ничего такого, что не может быть смыто кровью, или же верной и беспорочной службой Отечеству.
Я сразу понял, на что он намекает. Или я соглашаюсь на их предложение, или моя жизнь не будет и стоить ломаного гроша. Милейший лейтенант Федорцов отправит меня за борт недрогнувшей рукой, словно я какой-то японец, германец или англичанин. Но для русского офицера есть то, что важнее собственной жизни. Зачем офицеру жизнь в бесчестье?
— Владимир Анатольевич, — сказал я, — решение по поводу моей дальнейшей службы я пока не принял. Вполне вероятно, что я предпочту уйти из жизни, не склонив головы. Меня, знаете ли, пугает фигура вашего… В общем, того, кого вы выбрали себе в вожди.
При этом у меня на языке почему-то крутилось слово «хозяин». Но я не стал его произносить, не желая незаслуженно оскорблять людей, действующих, возможно, из лучших побуждений. Но несмотря на это, Верещагин прекрасно понял, кого я имел в виду.
— В данный момент в России нет другого человека, который смог бы вытащить страну из того болота, в котором она оказалась, — ответил капитан первого ранга, — наша держава нуждается в жестком и волевом вожде, независимо от возраста, национального и социального происхождения. Человек, ранее занимавший эту должность, не справился со своими обязанностями. Увы, для этого у него не было соответствующих способностей.
— Вы имеете в виду Александра Федоровича Керенского? — спросил я.
— Нет, — ответил Верещагин. — Речь идет о бывшем императоре Николае Александровиче. И это при том, что сам по себе он хороший человек и добрый семьянин. Но по своим деловым качествам он не соответствовал требованиям, предъявляемым самодержцу. Увы, но династия Романовых не просто пала, но и своим падением погребла под обломками и всю идею монархии.
Каперанг помолчал, собираясь с мыслями.
— Мы надеемся, что зачистка тех, кто сумел пробраться в партию большевиков ради своих корыстных целей, поможет нам избежать в будущем многих и многих неприятностей. Мы должны предотвратить гражданскую войну, избавляясь от тех, кто в нашей истории были поджигателями этой войны. Ну, а что касается вас…
Владимир Анатольевич открыл ящик стола и достал оттуда конверт, на котором хорошо знакомым мне почерком государя было написано: «Адмиралу А. В. Колчаку. Лично».
Дрожащими руками я вытащил из конверта сложенный вдвое лист хорошей писчей бумаги. Пляшущие перед моими глазами буквы сложились в строчки.
Уважаемый Александр Васильевич, прошу внимательно выслушать тех людей, которые передадут вам это письмо, и постараться понять и принять их доводы. Они действуют во благо России.
Вот тебе, бабушка, и Юрьев день.
Верещагин заметил мое волнение.
— Бывший император Николай Александрович Романов, — сказал он, — согласился занять в правительстве Сталина пост заместителя наркома — так теперь называется должность товарища министра — народного просвещения. Не самый легкий участок работы, между прочим.
— Господи, — простонал я, — почему вы не явились к нам на полгода раньше…
Владимир Анатольевич только пожал плечами.
— Не мы решали, когда и куда нам явиться. Эту историю вы еще услышите, но в ней задействованы такие силы, о которых не принято говорить всуе. И хоть пути Господни неисповедимы, могу лишь предположить, что интервал между февралем и октябрем был дан России, чтобы она смогла понять — во что может вылиться, казалось бы, вполне невинное желание крупной буржуазии и либеральной интеллигенции немного порулить страной. Как и после всякой другой болезни, должен появиться иммунитет, которого в нашей истории хватило аж на семьдесят четыре года. Предотвращение Февральской революции могло привести к тому, что история бы повторилась, только значительно позже и при худших начальных условиях.
Я опустил голову. Господин Верещагин и его товарищи тут были абсолютно правы. Господа, подобные Гучкову, Милюкову и Керенскому, могли вылезти на поверхность во время куда более тяжких испытаний середины века. И кроме этого, если они и в самом деле не выбирали ни времени, ни места, то это, наверное, Божья воля. Господи, дай мне знак — как поступить, и я пройду по указанной Тобой дороге до конца.
Взгляд мой упал на записку экс-императора. Если уж Николай Александрович понял их и принял, то кто я такой, чтобы вести себя иначе? Я собрался с духом. Что ж, как говорится в Святом Писании: «Отче мой! если не может чаша сия миновать меня, чтобы мне не пить ее, да будет воля Твоя».
Я посмотрел на своего собеседника.
— Владимир Анатольевич, я согласен служить России под началом господина Сталина. Скажите, что я должен буду делать?
— Вы должны вступить в должность командующего объединенными силами на Дальнем Востоке и в Маньчжурии, и в случае опасности быть готовым отразить возможное нападение на территорию России со стороны Японской и Британской империй, а также Североамериканских Соединенных Штатов. Способности и воля для этого у вас есть. К тому же с нашей стороны вам будет оказано всяческое содействие и силовая поддержка.
Вдруг вспомнился мне почему-то киношный товарищ Сухов и его знаменитое: «И бросала меня Гражданская война…» Вот и нас с товарищами эта самая, к счастью, еще не начавшаяся война гоняет взад и вперед по территориям бывшей Российской империи. Пока мы осваиваем бескрайние просторы юга России, ну а дальше будет видно.
Закончив свои дела в Виннице и проводив в добрый путь отправляющуюся в Киев эскадру воздушных кораблей, наш сводный отряд Красной гвардии снова погрузился в вагоны и, в ночь с первого на второе декабря по новому стилю, проследовал в Житомир. Именно там сейчас дислоцируется Первая гуситская дивизия Чехословацкого корпуса, отведенная с фронта на пополнение и отдых после сентябрьских боев.
Вторая дивизия чехов только начала свое формирование. Располагалась она в пригороде Киева в Дарницких лагерях, и с ней у нас как раз особых хлопот не было. Пока мы в Виннице занимались Скоропадским и его ряжеными гайдамаками, Фрунзе с механизированным батальоном навестил чешских коллег. Увидев наши бронепоезда, бэтээры и бээмпэшки, чехи быстро поняли, что к чему, и, не доводя дело до греха, объявили о своем полном нейтралитете. Дескать, вы, русские, разбирайтесь между собой, а нас в это дело не вмешивайте. Памятуя о подлой натуре братьев-славян, пришлось настоять на полном разоружении этого вооруженного формирования.
Через людей генерала Потапова, внедренных в эту дивизию, мы знали, что среди чехов и словаков нет единства. Часть солдат рвалась на фронт, чтобы с оружием в руках бить немцев и ненавистных мадьяр и в конечном итоге завоевать свободу для своего народа, создав Чешское государство, о котором так красиво рассказывали приезжавшие к ним этим летом премьер Керенский и профессор Масарик. Для таких заключение Рижского мира стало катастрофой. Получалось, что все их усилия и жертвы были напрасны… А пришедшие к власти большевики не хотят портить отношения с немцами из-за каких-то там чехов и словаков.
Другие же, которых в дивизии было немало, полагали, что русские сами решат — что им делать дальше. В конце концов, кто-то же в этой войне победит. И когда противники окончательно выдохнутся, то сорок тысяч хорошо вооруженных и обученных солдат могут стать той гирькой, которая, будучи брошенной на чашу весов истории, заставит победителей выкроить из территории побежденного противника уютненькое и тихое государство для них. А война — так на ней и убивают. Зачем лезть под пули, когда можно тихо и спокойно отсидеться в тылу!
Разоружение второй дивизии прошло на раз-два. Сперва наши бойцы блокировали Дарницкие казармы и запретили чехам выход в город. Увидев наши броневики и пулеметы, нацеленные на вход и выход из расположения дивизии, а главное, узнав, как мы быстро и решительно покончили с цирком-шапито, именуемым Центральной Радой, чехи сделали надлежащие выводы и сидели в своих казармах тихо, словно мышь под веником. Потом командованию чешской дивизии был предъявлен ультиматум. Им предложили сдать оружие. В случае отказа мы пообещали применить силу. Зная уже о решительности наших парней, чехи молча приняли наше предложение. После Мурманского сражения и враждебной в отношении Советской России позиции Британии и Франции, наличие на нашей территории вооруженных частей, подчиняющихся командованию одной из стран Антанты, было бы для нас непростительной ошибкой, будь эти части хоть трижды нейтральны.
Для лояльных советской власти солдат чехословацкого корпуса был приготовлен пряник — мы объявили, что все желающие, после небольшой проверки, могут вступить в ряды Красной гвардии. Поскольку империя Габсбургов вот-вот развалится, бороться за счастье трудового народа, в том числе чешского и словацкого, будет лучше рука об руку с русскими братьями. И хотя формально дивизия и не была распущена, а лишь разоружена, тонкий ручеек дезертиров вскоре грозил превратиться в бурный поток. Кто-то из солдат шел к нам, другие расползались по окрестным селам и хуторам, пристраиваясь под бочок к украинским вдовушкам и бобылкам. Господа офицеры же стремились в частном порядке как можно быстрее покинуть негостеприимную Россию, благо путь по Балтике, через Финляндию и Швецию, снова был открыт.
А вот с Первой гуситской дивизией, которая дислоцировалась в Житомире, нам еще предстояло разбираться. Не факт, что ее нейтрализация и разоружение пройдут так же быстро и гладко, как это произошло в Киеве. К тому же в Житомире находился и командир Чехословацкого корпуса, генерал-майор Владимир Николаевич Шокоров. Как значилось в аналитической записке, которую подготовил мне наш неугомонный Александр Васильевич Тамбовцев, сей генерал был личностью склизкой, вельми склонной к интригам и авантюрам. Он, при желании, мог наломать немало дров. Чтобы этого не случилось, было решено направить в Житомир сводный конно-механизированный отряд под командованием генерал-лейтенанта Михаила Романова. Кавалерию мы отправили туда еще вчера: дорога от Киева до Житомира была в хорошем состоянии, а расстояние между этими городами для конников было пустяковое — всего-то сто сорок верст.
Следом за кавалеристами сегодня с утра пораньше выехал в Житомир и нарком Фрунзе на бронепоезде «Красный балтиец». Одновременно с ним тронулись в путь из Винницы и мы, рассчитывая быть в Житомире ближе к полудню.
Таким образом, экспедицию по окончательной нейтрализации чешской угрозы возглавляла весьма представительная компания: нарком Фрунзе, бывший великий князь и генерал-лейтенант Михаил Романов, генерал-лейтенант Деникин и я.
Присутствие Фрунзе в Житомире было крайне необходимо, поскольку данная акция имела не только военное, но и политическое значение. Фактически, если вспомнить о французском подчинении чехословацкого корпуса, речь шла о принуждении к разоружению иностранной воинской части. И какой-то полковник, или даже генерал, будь он хоть трижды крутой, от имени государства что-либо говорить и обещать не мог. Если бы чехи, как это было год назад, находились под русским командованием, вот тогда все это можно было бы проделать в рабочем порядке.
При этом находящиеся при наркоме генерал-лейтенанты Романов и Деникин были необходимы в процессе переговоров как представители той, старой власти, к которой чехи успели привыкнуть и которая в свое время так много им обещала. Ну, я в данном случае выступал пугалом, своего рода «плохим следователем», о котором среди окружающих распространялись нехорошие слухи — дескать, зверь лютый. Если с утра крови не напьется, то весь день ходит и мечтает — кого бы убить собственными руками. Словом, внучатый племянник Влада Цепеша.
Впрочем, как мне уже доложили люди генерала Потапова, а в Житомире у них тоже были свои уши и глаза, французы, которые считались официальными кураторами чехословацкого корпуса, уже начали мутить воду. Солдат пугали тем, что, дескать, русские, заключив мир с германцами и перемирие с австрийцами, обещали выдать им всех бывших военнослужащих этих армий. Чехи прекрасно знали, что их ждет в подобном случае, и потому решили оружие не сдавать и держаться до последнего.
В общем, узел получился тугой, и развязать его без применения насилия было сложно. А вот проливать кровь, свою и чужую, мне не хотелось. А потому всю дорогу до Житомира, сидя в штабном вагоне, мы с генералом Деникиным обсуждали создавшуюся ситуацию.
Для начала мы взяли за основу не отступать от того положения, что на территории Советской России никаких иностранных вооруженных формирований быть не должно. Точка. И воевать против немцев и австрияков мы их отправить не можем. С первыми у нас подписан мирный договор, и отправка воинской части, которая будет воевать на Западном фронте на стороне Антанты, стала бы откровенным нарушением условий Рижского мира.
С австрийцами дело было сложнее, так как у нас просто не было физической возможности отправки корпуса на Балканы и в Италию, где шли боевые действия против войск Двуединой империи. Да нам это было и не нужно — с новым императором Карлом I уже велись переговоры о заключении мирного договора. А пока на Румынском и Юго-западном фронтах царило полное затишье — фактически перемирие. Нашим дипломатам через кайзера Вильгельма удалось заверить австрийское командование в том, что если они сами не будут делать глупостей, то ни один русский солдат не сдвинется с нынешних позиций. Никто друг в друга не стрелял, никто не наступал — словом, царила полная идиллия, на радость военнослужащим обеих сторон. Заключению полноценного мира мешало в том числе и то, что Советская Россия в обязательном порядке требовала от австрийцев строгого наказания всех виновных в военных преступлениях и злодеяниях в австрийских концлагерях.
Оставался третий вариант — предложить солдатам и офицерам чехословацкого корпуса разоружиться и находиться в России до окончания боевых действий на положении интернированных лиц. Желающие же продолжить военную службу в рядах Красной гвардии или каких-либо других российских вооруженных формированиях могут быть, после принятия военной присяги, зачислены в состав боевых частей и пользоваться всеми правами граждан Советской России.
На том и сошлись. На бумаге все выглядело хорошо и красиво, а вот как оно будет в жизни?
Как ни странно, но все, что мы запланировали, прошло относительно спокойно, без стрельбы и жертв. Почти одновременно на вокзал Житомира прибыли два бронепоезда и эшелоны с мотопехотой. Кавалеристы генерал-лейтенанта Романова прибыли в Житомир чуть раньше. Особенно культурных европейцев впечатлили дикие текинцы.
После быстрой разгрузки мы на своей лязгающей гусеницами и ревущей дизелями технике в сопровождении кавалерийского эскорта направились в лагеря, где находилась Первая гуситская дивизия чехов. В составе ее были четыре полка: 5-й Пражский полк имени Томаша Масарика, 6-й Ганацкий, 7-й Татранский, и 8-й Силезский, а также две инженерные роты и две артиллерийские бригады.
Силы неслабые, и если они не захотят разоружаться, то нам мало не покажется. Все чехи имели боевой опыт, и в случае чего повоевать с ними придется всерьез. Им, кстати, в случае чего тоже будет не скучно с нами, ибо пока мы разгружали технику, к Житомиру подтянулся третий наш бронепоезд, «Кронштадт», и тут же начал расчехлять стволы своих морских шестидюймовок. Упрямые чехи могут в случае сопротивления огрести из их стволов град веских аргументов в виде 43-килограммовых фугасных «чемоданов».
К нашему приезду личный состав дивизии был уже выстроен на плацу. Первым мы решили дать высказаться генерал-лейтенанту Деникину. Как-никак он был хорошо известен на Юго-западном фронте и пользовался большим уважением среди солдат и офицеров. К тому же Антон Иванович в бытность комфронтом не раз приезжал в тогда еще Первую чехословацкую бригаду.
Сказать честно, переговоры с чехами получились не такие уж простые. Для начала их пришлось долго убеждать в том, что ни один из них не будет выдан властям Германии и Австро-Венгрии, что подобных договоренностей просто не существует. При этом пришлось воспользоваться авторитетом Михаила Александровича, которого многие из тех, кто стоял на плацу, знали в лицо. Генерал Шокоров, который не раз встречался с бывшим великим князем на фронте, подтвердил, что тот и в самом деле брат бывшего российского императора.
Ну, а точку в этом затянувшемся разговоре поставил Михаил Васильевич Фрунзе. Все-таки чехи — онемеченные славяне. И то, что перед ними находится сам «военный министр» нового правительства, заставило бывших солдат и офицеров Австро-Германской армии приутихнуть и вести себя соответствующим образом.
В самые драматические моменты мне приходилось появляться рядом с оратором и, подобно управдому Бунше в роли царя Иоанна Васильевича, хмурить брови и делать злое лицо. Бывшие австро-венгерские офицеры уже знали о том, что случилось с 8-й германской армией под Ригой. А меня генерал Деникин представил главным палачом, который уконтропупил фельдмаршала Гинденбурга и генерала Людендорфа. Мои гримасы действовали, и чехи начинали чесать головы — что с ними сделает этот убивец, если его как следует рассердить.
Ну, а после того как с божьей помощью и при содействии генералов Деникина и Романова лед недоверия растаял, пошел уже более предметный разговор, немного похожий на торг. Чехи интересовались, сколько будут платить им, если они перейдут на службу в русскую армию или Красную гвардию, как с ними будут обращаться, если они окажутся на правах интернированных, и нельзя ли будет, находясь на положении интернированного, заняться каким-либо делом в России — например, открыть частную торговлю или устроится на завод в качестве токаря или электрика.
На подобные «политические» вопросы отвечал больше Фрунзе, а я с генералами стоял скромно в сторонке, отдыхая от трудов праведных, тихо переговариваясь и посматривая по сторонам. Вроде ситуация была под контролем, агрессии чехи не проявляли, а наши снайперы и пулеметчики, занявшие незаметно все ключевые точки вокруг расположения дивизии, доложили мне по рации, что никаких подозрительных и враждебных телодвижений со стороны чехов не видно.
Через три часа долгого и полезного для всех разговора мы сошлись на следующем. Чехи составляют списки тех, кто решил интернироваться, а также тех, кто захочет продолжить службу в частях Красной гвардии или как частное лицо трудиться на предприятиях Советской России.
Насчет оружия было принято следующее решение: все оно, вплоть до личного оружия офицеров, будет сдано в хранилища и оружейки, опечатано мастичными печатями нашей бригады и чехословацкой дивизии, и к местам хранения выставят караул бойцов Красной гвардии.
На составление списков и определение с выбором каждому солдату и офицеру мы дали ровно сутки. Они попытались было выторговать для себя еще денек, но мы сказали, что время не ждет и суток для принятия решения вполне хватит. Любой желающий перейти на русскую службу офицер или нижний чин может, забрав свои вещи из казармы, организованно прибыть на железнодорожный вокзал и записаться добровольцем. Все остальные будут интернированы с предоставлением возможности заняться мирным трудом. К восемнадцати часам третьего декабря все должно быть уже закончено.
Погода в этот день была отличная, видимость, как говорят в таких случаях, миллион на миллион. Представляю, что могли подумать во Владивостокской крепости, когда за пределами дальности огня ее батарей из темной глубины моря начал всплывать черный вытянутый силуэт подводной хищницы. Говорят, что такое брутальное зрелище потрясало до глубины души и жителей XXI века, так что уж тут говорить о нас грешных. С легким хлопком на ветру развернулся Андреевский флаг. Мичман, поднявшийся на мостик вслед за мной и капитаном 1-го ранга Верещагиным, замолотил ратьером в сторону берега, вызывая к нам дежурный миноносец или разъездной катер. В таких случаях, говорят, теряются не только малограмотные матросики, но и убеленные сединой адмиралы, бывает, впадают от неожиданности в ступор.
Приняв решение, я сразу же, не сожалея о случившемся, включился в общую работу. К японцам у меня были особые счеты, а об отставке правительства Керенского я ничуть не сожалел. Я был полностью согласен с Владимиром Анатольевичем в том, что любая революция в принципе имеет лишь два вероятных исхода. Или ее подавят с участием внешних и внутренних сил, или придет очередной «маленький капрал в сером сюртуке» и начнет строить с помощью лозунгов свободы, равенства и братства очередную империю.
Сначала мы думали, что этим русским Бонапартом станет генерал Корнилов. Но последующие события показали, что это далеко не так. Хороший генерал оказался никудышным политиком, его прославленной храбрости и прямоты оказалось мало не только для удержания, но даже и для захвата верховной власти. Сталин на фоне всего происходившего в прошлом варианте истории выглядел человеком разумным и вполне осторожным.
Что же касается непосредственно тактики, то мы с капитаном 1-го ранга Верещагиным решили, что в порт Владивосток «Северодвинск» заходить не будет. Крейсируя в море, он должен был показать японскому, да и британскому флоту реальную угрозу, которую никак нельзя было игнорировать. И если Сибирская флотилия сама по себе не представляла практически никакой боевой ценности, то находящаяся поблизости суперподлодка являла собой страшную угрозу вражескому флоту. После того же, как залив Петра Великого замерзнет, все попытки японцев начать интервенцию будут отложены не менее как до весны. Ну, а весной мы еще посмотрим, кто кого.
Что же касается меня, то задачей «Северодвинска» было всего лишь доставить нас в залив Петра Великого в зону прямой видимости наблюдателей Владивостока и всплыть рядом с крепостью, но вне зоны огня ее орудий. Мало ли что могло случиться… Сейчас у многих мозги набекрень, хотя справедливости ради стоит заметить, что именно Сибирская флотилия считается наиболее спокойным в политическом отношении местом. В случае если нам не удастся вызвать с берега плавсредство, то на борту подводной лодки имеется небольшой надувной моторный катер, который с относительным комфортом сможет доставить на берег меня и нескольких сопровождающих. После чего «Северодвинск» уйдет в Японское море, для того чтобы, как выразился каперанг Верещагин, работать там пугалом.
Моя репутация, если мне удастся взять под контроль Сибирскую флотилию и армейские формирования, плюс прогулка «подводного ужаса» по прибрежным водам Японии и Кореи с обязательной демонстрацией флага должны отвратить японское правительство от всяческих необдуманных действий против России.
Насчет плавсредств мы беспокоились напрасно. Видимо, в Сибирской флотилии все еще наличествует некий порядок, да и о балтийских чудесах народ тоже уже был наслышан. Вскоре от брандвахты отвалил большой четырехтрубный миноносец и, густо коптя угольным дымом, пошел нам навстречу. Это был привет из моей грозовой порт-артурской юности. Такие миноносцы типа «Сокол» для Дальнего Востока на рубеже веков строились на верфях в Петербурге.
В свое время в Порт-Артуре я даже успел покомандовать миноносцем «Сердитый» той же серии. С одной стороны, конечно, такая встреча приятная, черт возьми. А с другой стороны, важно то, что такие вот миноносцы, условно переименованные в эсминцы, в нынешних условиях имеют весьма условную, простите за каламбур, боевую ценность и годятся лишь в качестве брандвахты или корабля таможенной или пограничной охраны. А ведь примерно из десятка таких старых миноносцев, да и из еще более древней канонерки, и состояла вверенная мне Сибирская флотилия. Все более-менее ценные корабли давно уже переброшены в Мурманск. А мне достались лишь остатки прежней роскоши.
С другой стороны, если придется воевать, то японские линкоры и крейсера возьмет на себя «Северодвинск», а вот эти маленькие кораблики попытаются обеспечить оборону побережья от попыток высадки японцами десанта. Короче, делай что можешь, господин — пардон, товарищ адмирал, и не ной. Никто не обещал, что командовать будет легко.
Сопровождать меня во Владивосток должен был все тот же старший лейтенант Федорцов в компании десятка своих головорезов, переодетых в наши армейские мундиры без погон и прочих знаков различия. Несмотря на то что хрупкий кораблик довольно сильно мотало на волнах, пришельцы, широко расставив ноги на скользкой палубе, чувствовали себя так же уверенно, как прирожденные мореманы. Несомненно, это была чисто офицерская команда — слишком уж жесткие и уверенные лица были у всех его бойцов и слишком спокойно и независимо вели они себя в присутствии старших по званию.
Как я узнал, на «Северодвинске» вообще не было ни одного нижнего чина — настолько в будущем далеко зашло развитие русского флота. Крейсер 1-го ранга, каким, несомненно, являлся этот подводный корабль, имел команду из шестидесяти четырех человек, в чинах от капитана 1-го ранга до «мокрого прапора», что удивительнейшим образом примерно совпадает с общим числом строевых и прочих офицеров на корабле аналогичного класса в наше время. Наверное, таков итог эволюции военного флота — чем совершеннее техника, тем менее многочисленной и более образованной должна быть команда.
Уже происходящий почти повсеместно переход кораблей на жидкое топливо освободил команды от множества кочегаров, оставив в трюме только старших и младших механиков, а также машинистов, более похожих на заводских мастеровых, чем на обычные нижние чины. Можно сказать, что это первый шаг на том пути, в конце которого появятся корабли, подобные «Северодвинску». Может быть, большевики, с их требованием всеобщего образования, были не так уж и неправы, поскольку неграмотные селяне в ближайшее время вовсе могут остаться в армии и на флоте не у дел.
Когда, отвлекшись от мыслей о будущем флота, я спросил у старшего лейтенанта Федорцова, дескать, зачем надо так много народа для контроля за одним адмиралом, то услышал неожиданный для меня ответ.
Почти весь этот отряд, как выяснилось, отправлялся на берег отнюдь не по мою душу. Лишь только два человека останутся здесь для связи и в качестве моих телохранителей, а остальные… Мол, есть еще одна непыльная работа «во глубине сибирских руд». И если ее вовремя не сделать, то все наши усилия в Приморье могут пойти прахом. Не знаю, наверное, есть еще кроме меня несколько персонажей, с которыми ребятам Федорцова необходимо провести «задушевную беседу» с возможным летальным исходом. Неисповедимы пути потомков. Наверное, все же есть среди нас люди, которых невозможно переубедить. И их следует как можно быстрее ликвидировать. Наверное, все же потомки правы — лучше заранее отсечь пораженные гангреной части организма, чем тупо смотреть на то, как этот организм погибнет.
Я размышлял об этом, стоя на палубе миноносца «Точный». Командиру «Точного», старшему лейтенанту Сергею Изместьеву, я показал мандат, в котором предсовнарком Сталин назначал меня командующим всеми вооруженными силами на Дальнем Востоке.
Господи, смилуйся надо мной, и да пребудет воля Твоя. Вступив на этот путь, неся в себе ужасную тайну грозящего нам будущего, я до конца буду находиться в некоем круге избранных, рыцарском ордене, куда нет доступа простым смертным. От многих знаний многие печали — так говорили древние. Не каждому может быть доверена такая тайна, ибо не каждый сможет вынести на своих плечах такой тяжкий груз.
И с Анной… Да, с Анной, пожалуй, все кончено. Ведь я же не смогу возложить столь тяжкий груз на ее хрупкие плечи. Кроме того, у нее есть и муж, и сын, и пусть они будут счастливы. А я уж как-нибудь перебьюсь в броне моего одиночества. И кроме того, сейчас быть рядом со мной — слишком опасно для двадцатичетырехлетней женщины. Аминь!
Я стоял, смотрел на приближающийся Владивосток, на парящую воду в бухте Золотой Рог и думал о том, что вот и начинается моя новая жизнь. Жизнь, которую мне подарили авансом. И этот аванс еще придется отработать в поте лица, а может, даже и ценой самой жизни. Кровь, пролитая за Отчизну, смоет все грехи. Ave Caesar morituri te salutant…
Известие о гибели где-то в Северной Атлантике лайнера «Олимпик», использовавшегося в качестве военного транспорта для переброски американских войск в Европу, произвело в США эффект разорвавшейся бомбы. Шок и трепет — все были повергнуты в ужас.
О потоплении близнеца печально известного «Титаника» первым сообщил канадский трамп «Посейдон», возвращавшийся из Белфаста в Монреаль. Он-то и подобрал в холодных водах Атлантики труп американского солдата в пробковом спасательном жилете. По полуразмытым соленой морской водой записям в документах и по меткам на спасательном жилете, капитан трампа пришел к печальным выводам — в Северной Атлантике пошел ко дну военный транспорт «Олимпик». Зная размеры гигантского лайнера и его пассажировместимость, канадец почувствовал, как у него на голове от ужаса зашевелились волосы. Похоже, что по количеству жертв «Олимпик» намного превзошел своего близнеца «Титаника».
Радиостанция на «Посейдоне» была маломощная, поэтому печальную весть о гибели американской пехотной бригады канадцы сумели передать в Монреаль только спустя несколько дней. Пока в Монреале соображали, что к чему, пока сообщили о случившемся в Вашингтон, прошли еще сутки. И тогда вся Америка вздрогнула от ужаса.
Нет, здесь уже успели пережить трагедию «Лузитании», потопление которой германской субмариной стало одним из поводов для вступления страны в войну. Тогда у берегов Ирландии погибло более тысячи человек, из них сто двадцать четыре гражданина САСШ. Но жуткую смерть в холодных волнах Северной Атлантики такого количество американских солдат можно было сравнить лишь с проигранным сухопутным сражением. Естественно, что это событие вызвало самую настоящую бурю эмоций в американской прессе.
Первыми подняли истерику утренние газеты. Никто не сомневался, что причиной гибели «Олимпии» стала атака германской субмарины. Даже если войсковой транспорт, подобно «Титанику», и столкнулся с айсбергом, то у него имелся шанс сообщить о случившемся — радиостанция на «Олимпике» была мощная. А если судить по тому, что погибший лайнер не успел даже подать сигнал SOS, было ясно, что он был атакован внезапно и получил в борт как минимум несколько торпед.
В передовицах газет в черной рамочке была напечатана фотография потопленного «Олимпика», указывалось приблизительное количество погибших на нем военнослужащих и моряков. Некоторые газеты призывали громы и молнии на головы «этих проклятых гуннов, которые не соблюдают никаких правил ведения войны на море». Другие же, поддерживающие изоляционистов, задавали закономерный вопрос: «А на кой черт Конгресс и президент послали наших парней в эту Европу? Чего они там забыли за пределами американского континента?»
В вечерних газетах, вышедших с удвоенным количеством полос, пересказывались жуткие, свежепридуманные журналистами подробности атаки германской субмарины. Как оно там было на самом деле, не знал никто — «Олимпик» унес эту тайну с собой на морское дно. Также вечерние газеты опубликовали полный список погибших на «Олимпике». Он впечатлял.
На следующее утро было назначено специальное заседание Конгресса САСШ, основной темой которого стало обсуждение трагедии «Олимпика» и выработка дополнительных мер по обеспечению безопасности трансатлантических перевозок. Ведь «Олимпик» исчез прямо посреди Атлантики, куда германские подлодки ранее не заглядывали.
А в Белом доме в Овальном кабинете собрались первые лица государства, которые еще до заседания Конгресса решили обговорить все возможные варианты дальнейшего развития событий.
Президент САСШ Вудро Вильсон, вице-президент Томас Маршалл и государственный секретарь Роберт Лансинг решили для начала выслушать военного министра Ньютона Бейкера и командующего ВМС САСШ Уильяма Бэнсона. Разговор предстоял непростой и нелицеприятный.
— Джентльмены, — начал Вудро Вильсон, — я потрясен известием о гибели восьми тысяч наших парней. Это ужасно! Давайте помолимся за упокой их душ…
И президент начал читать молитву. Присутствующие, кто искренне, а кто делая вид, что молится, поддержали душевный порыв своего патрона.
Когда молитва закончилась, все уселись за стол, и Вудро Вильсон начал совещание.
— Билли, — обратился он к командующему военно-морским флотом Уильяму Бэнсону, — скажите, как могло такое произойти? Ведь ваши помощники уверяли меня в том, что переброска из Америки в Европу наших пехотных соединениях на таких больших и быстроходных лайнерах абсолютно безопасна. И вот — целая бригада на дне, страна в шоке, пацифисты, притихшие было, торжествуют. Что вы можете сказать в свое оправдание?
— Сэр, — ответил Бэнсон, нервно поеживаясь и облизывая пересохшие от волнения губы, — я хочу вам сказать, что трагедия «Олимпика» произошла вне зоны нашей ответственности. Центральная часть Северной Атлантики вообще никем не контролируется. Наши британские коллеги заверили нас в том, что германские субмарины надежно заперты в Северном море и не могут выбираться на просторы Атлантики. К тому же ранее считалось, что ни одна субмарина не сможет атаковать современный лайнер, идущий в открытом море полным ходом. А у побережья Ирландии его должен был встретить отряд противолодочных кораблей, которые не должны дать возможности германским подводным пиратам подойти к нашему кораблю на расстояние прицельного выстрела торпедой.
Поделиться книгой: