Помоги проекту - поделись книгой:
— А! Замужем! — отозвалась графиня, рассеянно играя своими перстнями.
Наступило молчание. Амаро, не поднимая глаз, застенчиво и растерянно водил пальцем по губам.
— Сеньора падре Лизета нет в Лиссабоне? — спросил он.
— Он в Нанте. У него там сестра при смерти, — сказала графиня. — Он все такой же: очень добр, очень обходителен. Чистая душа!..
— Я предпочитаю падре Фелиса, — заметил толстый молодой человек, стараясь усесться поудобней.
— Ах, что вы, кузен! Как можно! Падре Лизет такой почтенный! Он даже говорит совсем по-другому, с такой добротой… Сейчас видно нежную душу.
— Да, но падре Фелис…
— Ах, не говорите так! Падре Фелис человек весьма достойный, кто, же спорит; но у падре Лизета вера более… — она с тонкой улыбкой искала подходящее слово, — более изысканная, более утонченная… Ведь он вращается в совсем особенном кругу!
И она с улыбкой обратилась к Амаро:
— Вы согласны со мной?
Амаро совсем не знал падре Фелиса и плохо помнил падре Лизета.
— Верно, он уже стар, сеньор падре Лизет? — сказал он наудачу.
— Стар? — возразила графиня. — Он отлично сохранился! Сколько в нем жизни, сколько душевного огня!.. Нет, как можно сравнивать! — И, обернувшись к даме, стоявшей у рояля, она спросила: — Как по-твоему, Тереза?
— Сейчас! — отозвалась Тереза. Она была поглощена разговором.
Только теперь Амаро поглядел на эту даму, и она показалась ему королевой или Богиней — высокая, статная, с великолепными плечами и грудью; чуть волнистые волосы оттеняли белизну гордого лица с орлиным профилем Марии-Антуанетты. Черное платье с квадратным вырезом и длинным треном, обшитым черными кружевами, резко выделялось на матово-светлом фоне гостиной. Грудь и руки были покрыты черным газом, сквозь который просвечивала кожа. Казалось, то была античная статуя из мрамора, оживленная током юной и жаркой крови.
Улыбаясь, она вполголоса говорила что-то на неизвестном Амаро шепелявом языке, то раскрывая, то закрывая черный веер, а красивый блондин слушал, покручивая кончик белокурого уса и глядя на свою собеседницу сквозь квадратное стеклышко монокля.
— А что, народ в вашем приходе верующий, сеньор Амаро? — спрашивала графиня.
— Да, очень; хороший народ.
— Если где еще можно встретить подлинную веру, так только в деревне, — проговорила графиня назидательным тоном и посетовала на тяжкую обязанность жить в городе, в плену современной роскоши: как бы ей хотелось навсегда поселиться в милой усадьбе Каркавелос, молиться в старенькой часовне, беседовать с добросердечными поселянами! В голосе ее слышались растроганные нотки.
Толстощекий юноша посмеивался.
— Бросьте, кузина! Бросьте! Нет! Если бы меня заставили слушать мессу в деревенской часовне, я бы, ей-богу, веру потерял!.. Не понимаю, например, религии без музыки… Представляете себе церковный праздник без хорошего контральто?
— Конечно, с музыкой красивее, — сказал Амаро.
— Еще бы! Совсем другое дело! Искусство придает религии ни с чем не сравнимое cachet[5]. Помните, кузина, того тенора… Как его звали? Да, Видальти. Вспомните, как пел Видальти в великий четверг, в церкви при английском кладбище. Особенно «Tantum ergo»!{17}
— А мне он больше понравился в «Бале-маскараде», — возразила графиня.
— Трудно сказать, кузина, трудно сказать!
Красивый блондин подошел пожать руку графине и, улыбаясь, сказал ей что-то вполголоса. Амаро загляделся на его изящную осанку, отметил мягкий взгляд голубых глаз; молодой человек уронил перчатку, и падре Амаро услужливо поднял ее. Когда юноша вышел, Тереза тихо подошла к окну и некоторое время смотрела на улицу, потом небрежно опустилась на кушетку, и фигура ее показалась Амаро еще великолепней.
Томно повернувшись к толстощекому юноше, она сказала:
— Пойдем, Жоан?
Графиня заговорила с ней об Амаро.
— Представь себе, падре Амаро рос вместе со мной в Бенфике.
Амаро покраснел; красавица остановила на нем свои прекрасные черные глаза, мерцавшие влажно, как черный атлас, облитый водой.
— Вы служите в провинции? — спросила она, подавив зевок.
— Да, сеньора, только на днях приехал.
— В деревне? — продолжала она, лениво играя веером. На ее тонких пальцах сверкали драгоценные перстни.
Поглаживая ручку зонтика, Амаро ответил:
— В горах, сеньора.
— Вообрази! — горячо заговорила графиня. — Это просто кошмар. Все утопает в снегу, церковь такая бедная, что даже крыша провалилась, кругом одни пастухи. Что-то ужасное! Я просила министра, нельзя ли его перевести оттуда. Ты тоже попроси.
— О чем? — сказала Тереза.
Графиня объяснила, что Амаро подал ходатайство о переводе в приход получше. Потом вспомнила, как ее покойница мать любила Амаро…
— Просто души в нем не чаяла. Как она вас называла? Помните?
— Я не знаю, сеньора.
— Святой Лихорад!.. Забавно, правда? Сеньор Амаро был такой желтенький, вечно пропадал в часовне…
Но Тереза заметила, обращаясь к графине:
— А знаешь, на кого похож сеньор падре Амаро?
Графиня вперила в священника внимательный взор, толстощекий молодой человек поднес к глазам лорнет.
— На того пианиста, что приезжал в прошлом году, правда? Забыла его имя…
— Я помню: Жаллет, — подсказала графиня. — Пожалуй! Только волосы совсем не такие.
— Конечно. У пианиста не было тонзуры!
Амаро покраснел как рак. Тереза поднялась, волоча свой великолепный шлейф, и села к роялю.
— Вы любите музыку?
— В семинарии нас обучали музыке, сеньора.
Она пробежала пальцами по клавишам — инструмент отозвался глубокими, чистыми звуками — и стала наигрывать мелодию из «Риголетто»: ту арию, напоминающую «Менуэт» Моцарта, которую поет в первом действии Франциск I, покидая праздник и прощаясь с госпожой де Креси{20}; в безутешном ритме этой мелодии — отрешенная печаль любви, которой суждено умереть, бессилие рук, которые размыкаются в минуту последнего расставания.
Амаро был в восторге. Эта пышная, облачно-белая зала, страстное звучание рояля, грудь Терезы, сиявшая сквозь прозрачную черноту газа, ее царственные косы, купы деревьев в саду аристократического особняка — все это смутно говорило ему об иной, красивой жизни, похожей на роман; в этом незнакомом мире ходят по бесценным коврам, ездят в изящных ландо, покачиваясь на пружинных подушках, упиваются оперными ариями, предаются изысканной меланхолии, вкушают любовь, неведомую другим людям. Утонув в мягком сиденье кушетки, он вспоминал под гармоничные звуки музыки столовую своей тетки, пропахшую луковым соусом, и чувствовал себя нищим, который впервые отведал крема, и силится продлить удовольствие, и думает о том, что скоро ему снова грызть черствые корки и брести по пыльным дорогам.
Между тем Тереза вдруг бросила арию из «Риголетто» и запела старинную английскую песню Гайдна, так проникновенно говорящую о тоске и разлуке:
Раздался возглас: «Браво! Браво!» — и в дверях, мягко хлопая в ладоши, появился министр юстиции. — Прекрасно! Великолепно!
— У меня к вам просьба, сеньор Корреа, — сказала Тереза, тотчас встав с табурета.
Министр поспешил к ней предупредительно и галантно:
— Чем могу служить, милая сеньора?
Граф и господин с роскошными бакенбардами тоже вошли в гостиную, все еще продолжая спорить.
— У нас с Жоаной общая просьба, — сказала Тереза министру.
— Я уже просила вас об этом! Даже два раза! — подтвердила графиня.
— Милые мои сеньоры! — улыбался министр, с довольным видом располагаясь в кресле и поудобнее вытягивая ноги. — Говорите! Требуйте! Что-нибудь очень серьезное? Боже мой, обещаю вам, обещаю торжественно…
— Хорошо! — сказала Тереза, слегка хлопнув его веером по руке. — В таком случае признавайтесь, какие у вас имеются вакантные приходы, только получше?
— А! — воскликнул министр, поняв, в чем дело, и внимательно посмотрел на Амаро; тот съежился и покраснел.
Господин с бакенбардами, стоявший тут же и скромно побрякивавший своими брелоками, выступил вперед и дал нужные сведения:
— Из вакантных приходов самый лучший — Лейрия, главный город округа и центр епископата.
— Лейрия? — повторила Тереза. — Я слышала про Лейрию: там есть какие-то руины?
— Крепость, сеньора, воздвигнутая еще доном Динисом{21}.
— Лейрия нам подойдет!
— Но позвольте, позвольте! — встревожился министр. — Лейрия довольно большой город, резиденция епископата… Сеньор падре Амаро — еще совсем молодой священник…
— Что же из этого, сеньор Корреа! — воскликнула Тереза. — А сами-то вы разве стары?
Министр с улыбкой поклонился.
— Скажи и ты хоть слово! — обратилась графиня к мужу, который нежно почесывал головку попугая.
— По-моему, это излишне; бедный Корреа и так положен на обе лопатки! Кузина Тереза сказала, что он молодой человек.
— Помилуй! — возразил министр. — Не вижу тут особенного преувеличения; не настолько уж я древен…
— Несчастный! — закричал граф. — Вспомни: уже в тысяча восемьсот двадцатом году ты затевал политические заговоры!
— Это был мой отец! Бессовестный клеветник! Это был мой отец!
Все смеялись.
— Итак, сеньор Корреа, — заключила Тереза, — вопрос решен. Падре Амаро назначается в Лейрию.
— Ну, пускай, пускай, сдаюсь, — отвечал министр, махнув рукой, — но имейте в виду: это тирания!
— Thank you[7], — сказала Тереза, протягивая ему руку.
— Сегодня вы неузнаваемы, сударыня, — заметил министр, любуясь ею.
— Сегодня я счастлива, — отвечала красавица.
Потупив глаза, она рассеянно водила пальцем по своей шелковой юбке, потом подошла к роялю и снова запела нежную английскую песню:
Граф направился к Амаро; священник встал с кресла.
— Все в порядке, Корреа снесется с епископом. Через неделю вы получите назначение. Можете ни о чем не беспокоиться.
Амаро склонился в раболепном поклоне и пробормотал министру, уже стоявшему у рояля:
— Сеньор министр, разрешите поблагодарить вас…
— Благодарите графиню, — ответил с улыбкой министр.
— Сеньора, я стольким вам обязан, — пролепетал Амаро, согнувшись чуть не до земли и приближаясь к доне Жоане.
— О, не мне, а Терезе! Кажется, она хочет заранее получить отпущение.
— Сударыня, — поспешил он к Терезе.
— Помяните меня в своих молитвах, сеньор падре Амаро! — сказала та, и через минуту голос ее снова плакал о том, как грустно в деревне, когда Любина нет!
Через неделю Амаро получил назначение в Лейрию. Но он не мог забыть то утро в доме у графини де Рибамар: министра в модных коротких брюках, который, уютно расположившись в кресле, дает слово, что ходатайство будет удовлетворено; светлый, тихий сад за окном; белокурого юношу, говорящего «yes». В ушах его все еще звучала безутешная ария из «Риголетто»; его преследовало воспоминание о белых руках Терезы, просвечивающих сквозь черные газовые рукава. Он невольно воображал, как эти руки обвиваются вокруг стройной шеи англичанина, — и в эти минуты ненавидел и его, и варварский язык, на котором он говорил, и страну еретиков, откуда он явился; и голова у Амаро шла кругом при мысли, что когда-нибудь он сможет исповедать эту чудную женщину в интимном полумраке исповедальни и чувствовать прикосновение ее платья к своей люстриновой сутане…
И вот в одно прекрасное утро, вырвавшись из теткиных объятий, Амаро отправился в Санта-Аполонию{22} в сопровождении слуги-испанца, несшего его баул. День только занимался. В спящем городе гасли фонари. Лишь изредка, гремя по мостовой, проезжала телега; безлюдные улицы казались необычайно длинными; потом начали появляться, верхом на ослах, первые крестьяне из окрестных деревень; их ноги в забрызганных грязью сапогах болтались у самой земли. То там, то здесь слышались пронзительные голоса мальчишек-газетчиков, и театральные служители, с горшочком клея, торопливо обходили улицы, расклеивая по углам афиши.
Когда он подъезжал к Санта-Аполонии, солнечные лучи окрасили небо над горами Оутра-Банда в розоватый апельсиновый цвет; неподвижная река простиралась под ним, вся исчерченная стальной сеткой ряби, и белый парус скользил над нею медленно и беззвучно.
IV
Поделиться книгой: