Помоги проекту - поделись книгой:
На следующий день в городе только и было разговоров что о новом настоятеле собора; все уже знали, что он привез с собой окованный жестью баул, что он худ и высок ростом и зовет каноника Диаса «дорогим учителем».
Приятельницы Сан-Жоанейры из числа самых близких — дона Мария де Асунсан, сестры Гансозо — в то же утро явились к ней, чтобы «увидеть все своими глазами».
Было девять часов; Амаро уже ушел с каноником. Сан-Жоанейра, сияющая, преисполненная сознания своей значительности, встречала гостей на верхней площадке лестницы. Она даже не успела спустить засученные рукава: ее оторвали от утренней уборки. С великим воодушевлением она описала прибытие молодого священника, похвалила его приятные манеры, пересказала его речи…
— Пойдемте вниз, я хочу, чтобы вы сами посмотрели.
Она показала комнату падре Амаро, окованный жестью баул, полку, на которой он расставил книги.
— Очень хорошо; все устроено очень хорошо, — приговаривали старухи, медленно, почтительно обходя комнату, точно были не в пансионе, а в церкви.
— Плащ дорогой! — заметила дона Жоакина Гансозо, щупая широкие отвороты плаща, висевшего на вешалке. — Да, такой плащ стоит немалых денег!
— Белье у него тоже тонкое, хорошее! — отметила Сан-Жоанейра, приподнимая крышку баула.
Старухи сгрудились над баулом, восхищаясь бельем падре Амаро.
— А мне нравится, что он молодой, — благолепно вздохнула дона Мария де Асунсан.
— Мне тоже, — веско поддержала дона Жоакина Гансозо. — А то куда это годится: приходишь исповедоваться и видишь коричневую от табака соплю, — вспомните Рапозо! Фу, гадость! А этот мужлан Жозе Мигейс! Нет, при молодом священнике и умирать веселей.
Сан-Жоанейра между тем демонстрировала прочие диковины, которыми владел ее новый жилец: распятие, завернутое в старую газету, альбом с фотографиями, в котором на первом листе красовался портрет папы римского, раздающего благословение верующим. Старухи млели от восторга.
— Чего еще желать! — твердили они. — Чего еще желать!
Перед уходом они истово расцеловались с Сан-Жоанейрой и поздравили ее с таким почетным постояльцем: ведь, дав приют соборному настоятелю, она стала важным лицом в городе, чем-то вроде причетницы собора.
— Приходите вечером! — крикнула она с верхней ступеньки лестницы, провожая посетительниц.
— Придем! — откликнулась дона Мария де Асунсан, уже открывая дверь на улицу и плотнее запахивая на Груди кружевную мантилью. — Придем!.. Надо хорошенько его рассмотреть!
В полдень явился Либаниньо, самый неутомимый ханжа во всей Лейрии; еще на лестнице он закричал тонким фальцетом:
— Можно к тебе, Сан-Жоанейра?
— Входи, Либаниньо, входи! — отвечала Сан-Жоанейра, сидевшая с шитьем у окна.
— Что, новый соборный уже здесь, а? — любопытствовал Либаниньо, просовывая в дверь столовой свое пухлое желтое лицо, увенчанное лысиной; затем мелким шажком, виляя бедрами, засеменил к окну.
— Ну, каков он из себя? Хорош? Обходителен?
Сан-Жоанейра снова принялась расхваливать падре Амаро: его молодость, благостный вид, белые зубы…
— Ах он голубчик! Ах он голубчик! — восторгался Либаниньо, исходя благочестивым умиленьем. — Жаль, нельзя побыть у тебя подольше! Пора в контору… Прощай, душенька, надо бежать! — И он похлопал Сан-Жоанейру своей пухлой ручкой по плечу. — А ты с каждым днем все аппетитней!.. Знай, неблагодарная, что я читал за тебя «Славься, небесная владычица», как ты просила.
Вошла служанка.
— До свиданьица, Русинья! Что это ты все худеешь? Помолись-ка поусердней нашей матушке, небесной заступнице.
Тут он заметил через приоткрытую дверь Амелию:
— Ай, Мелинья, экий ты симпомпончик! Вот бы мне вдвоем с такой молитвенницей душу спасать!
И, суетясь, юля, визгливо покашливая, он начал спускаться по лестнице, а в дверях еще раз пропищал:
— До свиданьица, до свиданьица, девочки!
— Слушай, Либаниньо, приходи сегодня вечером!
— Ох, душенька, не могу! Невозможно! — пропел Либаниньо слезливой фистулой, — ведь завтра святая Варвара: надо раз шесть, не меньше, прочитать «Отче наш»!
Амаро вместе с каноником Диасом нанес визит декану капитула и вручил ему рекомендательное письмо от графа де Рибамар.
— Я был близко знаком с графом де Рибамар, — сказал декан, — мы часто встречались в сорок шестом году, в Порто. Можно сказать, старые друзья! Я служил тогда в соборе святого Илдефонсо; быстро годы летят!
И, усевшись в старое парчовое кресло, он стал с удовольствием вспоминать молодость: рассказывал анекдоты из истории Жунты{23}, нарисовал портреты нескольких выдающихся личностей того времени, изобразил в лицах их разговоры (его преподобие был великий мастер подражать чужим голосам), рассказал об их смешных привычках, чудачествах — особенно хорошо у него получался Мануэл Пассос{24}: как он расхаживал по Новой площади в узком сером сюртуке и широкополой шляпе, восклицая: «Мужайтесь, патриоты! Шавьер стоит насмерть!»
Священники смеялись до упаду. Визит прошел удивительно тепло и сердечно. Амаро ушел из епископской резиденции весьма польщенный.
Он отобедал у каноника Диаса, затем оба пошли прогуляться по шоссе на Марразес. Над полями стоял светлый, чуть подернутый дымкой день. Все вокруг — и холмы, и голубое небо — дышало покоем и миром. Белесый дым тянулся вверх над крышами хуторов, меланхолично позвякивали бубенцы возвращавшегося с пастбища стада. Амаро остановился у моста и сказал, окидывая взглядом этот приветливый пейзаж:
— Кажется, мне будет здесь хорошо.
— Преотлично! — подтвердил каноник, втягивая в ноздрю понюшку табака.
Было около восьми, когда они подошли к дому Сан-Жоанейры.
Ее старые приятельницы уже были в сборе и поджидали обоих священников в столовой. Амелия шила при свете керосиновой лампы.
Дона Мария де Асунсан нарядилась в свое парадное платье черного шелка; ее рыжеватый шиньон был украшен черными кружевами; костлявые руки в митенках, сверкая перстнями, важно покоились на коленях. От приколотой у шеи броши до самого пояса свисала массивная золотая цепочка. Держалась дона Мария церемонно и очень прямо, слегка склонив голову набок; на ее горбатом носу сверкали золотые очки; из бородавки на щеке торчал пучок волос; когда речь заходила о церковных обрядах или чудесах, она дергала головой и в безмолвной улыбке приоткрывала огромные желтые зубы, сидевшие в деснах, как вбитые в дерево железные клинья. Она была вдова, очень Богата и страдала хроническим насморком.
— Познакомьтесь с нашим новым соборным настоятелем, дона Мария, — сказала ей Сан-Жоанейра.
Та привстала и сделала проникновенный реверанс.
— Вот обе сеньоры Гансозо, вы, конечно, слышали это имя, — продолжала Сан-Жоанейра, обращаясь к своему постояльцу.
Амаро застенчиво поздоровался. Дамы Гансозо были сестрами; по слухам, у них водились деньги, но все же они пускали к себе жильцов. Старшая, дона Жоакина Гансозо, была сухопарая особа с огромным лбом, быстрыми глазками, острым носом закорючкой и узкими губами. Завернувшись в шаль, скрестив руки, она сидела прямо, точно аршин проглотила, и беспрестанно говорила пронзительным, напористым голосом. Она дурно отзывалась о мужчинах и уверяла, что безраздельно отдала себя служению церкви. Ее сестра, толстая дона Ана, была туга на ухо, а потому в разговоре не участвовала, почти не поднимала глаз и все время неторопливо крутила большими пальцами. В своем неизменном черном платье в желтую полоску, с горностаевой горжеткой на шее, она дремала весь вечер, напоминая время от времени о своем присутствии шумными вздохами. В городе говорили, что она безнадежно влюблена в почтмейстера. Ей сочувствовали от души; кроме этого, она славилась уменьем вырезывать бумажные кружевные салфеточки для подносов со сластями.
Была тут и сеньора дона Жозефа, сестра каноника Диаса. В городе ей дали прозвище «Жареный каштан». Это было сухонькое крючкообразное создание, со сморщенным желтым личиком и свистящим голосом. Она постоянно пребывала в состоянии глухого бешенства, глазки ее злобно горели, тощее тело, насквозь пропитанное желчью, то и дело дергалось от раздражения. Ее боялись. Местный вольнодумец Годиньо называл ее дом «городской конторой сыска и оповещения».
— Значит, вы сегодня нагулялись всласть, сеньор священник? — тотчас же спросила она, выпрямившись.
— Мы дошли почти до конца шоссе, — ответил каноник, тяжело опускаясь в кресло позади Сан-Жоанейры.
— Понравились вам здешние места? — поддержала разговор дона Жоакина Гансозо.
— Очень понравились.
Поговорили о живописных уголках Лейрии, о местных красотах. Сеньора дона Жозефа больше всего любила аллею на берегу реки; она слышала, что даже в Лиссабоне нет подобных видов. Дона Жоакина Гансозо предпочитала пейзаж, открывающийся сверху, от церкви Благовещения.
— Оттуда виден весь город.
Амелия, улыбнувшись, сказала:
— А я больше всего люблю гулять у моста, под плакучими ивами! — И, перекусив зубами нитку, прибавила: — Такое грустное, задумчивое место!
Амаро посмотрел на нее в первый раз за этот вечер.
На Амелии было синее облегающее платье; аккуратный отложной воротничок охватывал ее шею, между свежими губами то и дело поблескивали зубы; в уголках рта, как показалось Амаро, темнел тонкий, нежный пушок.
Наступило короткое молчанье; каноник Диас, распустив толстые губы и полузакрыв глаза, уже начинал дремать.
— Что это нигде не видно падре Брито? — спросила дона Жоакина Гансозо.
— Верно, мучается мигренью, бедный, — предположила дона Мария де Асунсан жалостливым голосом.
Тут какой-то молодой человек, молча сидевший возле буфета, сказал:
— Я видел его сегодня: он ехал верхом в сторону Баррозы.
— Странно! — немедленно и едко отозвалась дона Жозефа Диас. — Как это вы умудрились его заметить?
— А почему бы мне его не заметить, любезная сеньора? — отвечал молодой человек, вставая и направляясь к кружку старух.
Он был высок ростом, белолиц, одет во все черное, На правильном, чуть утомленном лице ярко выделялись тонкие черные усы, свисавшие по обе стороны рта; молодой человек имел привычку покусывать зубами их загнутые книзу кончики.
— Еще спрашивает! — воскликнула дона Жозефа Диас. — Ведь вы даже не изволите с ним раскланиваться!
— Я?!
— Он сам рассказывал, — отрезала дона Жозефа, затем прибавила: — Ах, сеньор падре Амаро, придется вам заняться сеньором Жоаном Эдуардо, вернуть его на путь истинный! — и злобно хихикнула.
— А я, по-моему, вовсе не на плохом пути, — ответил молодой человек, улыбаясь и не вынимая рук из карманов. Глаза его то и дело обращались к Амелии.
— Полно вам зубы скалить! — вмешалась дона Жоакина Гансозо. — Ведь вспомнить страшно, что вы давеча говорили про святую из Аррегасы. Нет, кто такое слово вымолвил, тому на небе не бывать!
— Вот как! — встрепенулась сестра каноника, резко поворачиваясь к Жоану Эдуардо. — Что же такое вы сказали про святую? Может быть, что она шарлатанка?!
— Иисусе, какой грех! — ахнула дона Мария де Асунсан, всплескивая руками и устремляя на Жоана Эдуардо взгляд, полный благочестивого ужаса. — Неужели он сказал это? Святители Божии!
— Нет! нет! — с глубокой серьезностью вмешался каноник, сразу проснувшись и развертывая свой красный носовой платок. — Нет, нет! Сеньор Жоан Эдуардо не мог сказать ничего подобного!
Амаро спросил:
— А кто такая эта святая из Аррегасы?
— Как! Неужели вы о ней не слышали, сеньор настоятель? — с глубоким удивлением вскричала дона Мария де Асунсан.
— Конечно, он слышал! — возразила дона Жозефа не допускающим возражений тоном. — Даже лиссабонские газеты о ней шумят!
— Надо признать, это женщина необыкновенная, — вдумчиво и глубокомысленно произнес каноник.
Сан-Жоанейра бросила вязанье, сняла очки и сказала:
— Ах, сеньор падре Амаро, не умею вам объяснить… только это действительно чудо из чудес!
— Еще бы не чудо! Еще бы не чудо! — запричитали старухи. Благочестивое волнение охватило гостей.
— Что же это за чудо? — полюбопытствовал Амаро.
— Судите сами, сеньор настоятель, — торжественно начала дона Жоакина Гансозо, выпрямляясь и плотнее завертываясь в шаль, — святая живет совсем недалеко, в соседнем приходе; уже двадцать лет она не встает с постели…
— Двадцать пять, — поправила вполголоса дона Мария де Асунсан, слегка ткнув рассказчицу веером в плечо.
— Двадцать пять? Не знаю, сеньор декан говорил — двадцать.
— Двадцать пять, двадцать пять, — подтвердила Сан-Жоанейра; каноник поддержал ее, несколько раз внушительно кивнув головой.
— Она вся парализована, сеньор настоятель! — перебила ее дона Жозефа; ей не терпелось завладеть разговором. — Кажется, в чем только душа держится. Ручки худенькие-прехуденькие, не толще вот этого! — Она показала свой мизинец. — А когда говорит, надо прижать ухо к самым ее губам, а то ничего не слышно!
— Пищи не принимает! Чистой благодатью божьей питается! — заныла дона Мария де Асунсан. — Бедняжка! Подумать страшно!
Старухи в волнении умолкли.
Тогда Жоан Эдуардо, стоявший позади старух, заложив руки в карманы, сказал, улыбаясь и покусывая ус:
— Поверьте, сеньор падре Амаро, врачи знают, что говорят, у этой женщины просто-напросто нервное заболевание.
Столь явное безбожие привело в неописуемый ужас старых святош. Дона Мария де Асунсан в испуге осенила себя крестным знамением.
— Бога вы не боитесь! — закричала дона Жозефа Диас. — Рассказывайте гадости кому угодно, только не нам! Это оскорбительно!
— За это может молнией поразить! — растерянно озираясь, бормотала дона Мария де Асунсан; она испугалась не на шутку.
— Я же говорю! — кричала дона Жозефа Диас. — Этот господин не верит в Бога, не почитает святынь! — И, повернувшись к Амелии, она прошипела: — Знаешь, милочка, я бы подумала, прежде чем выходить за такого замуж!
Амелия вспыхнула; Жоан Эдуардо, тоже покраснев, насмешливо поклонился:
— Я говорю лишь то, что слышал от врачей. А насчет прочего… Поверьте, ни к кому из вашей почтенной семьи я свататься не намерен! Даже к вам, сеньора дона Жозефа!
Каноник захохотал довольно грубо.
— Тьфу! Пакостник! — взвизгнула в бешенстве дона Жозефа.
— Но какие же чудеса совершает святая? — спросил падре Амаро, чтобы унять разгоревшиеся страсти.
Поделиться книгой: