Лунный свет

– Триста шестьдесят, – ответил я.

– Правильно. Ты сколько градусов хочешь?

– Сто двадцать.

Дедушка отрезал сектор и положил мне. Мы уселись за стойку. Радио выстраивало собственную башню из автомобильных аварий, убийств, денег, любви, везенья и невезенья, войны. Я глядел на свой карточный домик и думал о прописной неизбежности его падения.

– Почему ты не ешь? – спросил дедушка.

Мне не хотелось выдавать бабушку и говорить, что мы съели на двоих целый яблочный пирог, так что я не ответил.

– Твой папа завтра приедет, – сказал дедушка, угадав причину моей необычной задумчивости. – Заберет тебя домой. Увидишь маму. У нее правда все в порядке.

– Хорошо.

– Что не так?

– Ничего.

– Тогда ешь.

– А почему Бог не хотел, чтобы люди построили Вавилонскую башню? – спросил я. – Почему Он сделал так, чтобы никто никого не понимал?

– Ты знаешь, что я не верю в Бога.

– Знаю.

– Наверное, это просто был зиккурат. Ты знаешь, что такое зиккурат? В Месопотамии. Может, развалины. Может, недостроенный. И люди придумали объяснение, почему он такой.

– Угу.

– Ты понимаешь, что я говорю?

Я понял: все рушится и ничто не доводится до конца. Мир, как Вавилонская башня или бабушкина карточная колода, состоит из историй и в любую минуту грозит рассыпаться. Это прописная истина.

– Может, Бог не хотел этой башни, – задумчиво произнесла бабушка. Она стояла в гостиной, держа дедушкин плащ, портфель и мятую газету. – Потому что с ее вершины люди заглянули бы в Его дом и увидели, что Он большая свинья.

Дедушка улыбнулся в первый раз за сегодняшний вечер. Он признал, что в гипотезе что-то есть. Предложил бабушке разделить с ней яичницу. Она мотнула головой и скривилась, но потом подошла, стащила с его тарелки кусок колбасы и сунула в рот. Она стояла рядом с дедом, прислонившись бедром к его плечу.

– Мм. – Она глядела на меня и сквозь меня. – Бедненький.

Дедушка встал и обнял ее. Они стояли в обнимку, как мне показалось, ужасно долго. Бабушка что-то шепнула ему на ухо, я не разобрал что, а дедушка кивнул и сказал:

– Знаю. Я тоже.

Потом бабушка вроде бы очнулась. Она второй раз за вечер потянулась ко мне. Я встал, взял правой рукой бабушкину руку, а дедушка взял меня за левую. Свободную руку он соединил с бабушкиной, и мгновение мы стояли кружком.

– С ним все хорошо, – сказал дедушка. – Я ему объяснил, что все будет в порядке.

– Ничего с ним не хорошо, – отрезала бабушка. – Он боится кукол, которых ты купил! Они такие страшные! Он весь день как на иголках, потому что боится спать с ними в одной комнате.

Я ни разу с их приезда из Лилля не говорил бабушке, что боюсь кукол.

Она нахмурилась и выпустила наши руки. Ойкнула. Она заметила карточный домик и теперь перевела взгляд со стола на дедушку. Они смотрели друг на друга и вели какой-то безмолвный разговор про карты и про меня. Бабушка глянула на меня чуть печально, подошла к столу и подула на домик, как серый волк из «Трех поросят». Башня рассыпалась.

– Видишь? – сказал дедушка.

Он собрал карты в конфетную коробку. Что с ними сталось, не знаю; я их больше не видел. Потом дедушка доел яичницу, пошел в гостевую спальню, достал из шкафа кукол и на лифте отвез их в подвальное хранилище.

На следующий день за мной приехал папа, и мы вместе забрали маму из больницы. Я сказал, что знаю про ребенка, а мама ответила, что он был еще и не ребенок.

Меньше чем через год папа ушел из больницы и устроился врачом в бейсбольный клуб «Сенаторз» (как позже выяснилось, ненадолго). Мы уехали из Нью-Йорка. После этого я навещал бабушку редко, а когда навещал, она была больная и слабенькая. Мы не готовили и не играли в карты. Она сидела, закутавшись в плед, и смотрела телевизор или просто глядела на небо за окном. А когда мне было одиннадцать, она умерла, и ее похоронили на кладбище Монтефиори, а мне по наследству достались голоса в темноте.

XXXIII

Под конец траура дед поехал на Двенадцатый космический конгресс в Коко-Бич, штат Флорида.

Конгресс начался в субботу, и первое групповое обсуждение проходило за кофе и булочками в одном из конференц-залов гостиницы «Атлантис-бич лодж». Инженер из команды, разработавшей новый космический челнок, начал дискуссию с опровержения: неправда, будто он назвал насовских астронавтов «шоферами летающих грузовиков». У него был бруклинский акцент, лацканы и галстук широкие, как боковины шин, круглые старушечьи очки и копна светлых волос. Астронавты – герои, сказал он, это очевидно. И они будут героями, пока не заработает Транспортная космическая система (ТКС). А вот тогда выражение «шоферы летающих грузовиков» станет правильным. Все в зале засмеялись.

Дед тоже хохотнул. Он направлялся к двери с пластмассовым стаканчиком горячего кофе, уже опаздывая на еженедельную встречу с горем.

– Сейчас, в тысяча девятьсот семьдесят пятом году, космические полеты – все еще увлекательное приключение, – продолжал молодой инженер. – Но не волнуйтесь, мы в НАСА сделаем все, чтобы это изменить.

Дед, стоя в дверях, снова хохотнул. В его глазах героизм (если такое явление вообще существует) был связан с недостатками обучения. Если тебя хорошо учили, то есть надежда избежать приключений.

На звук его смеха женщина в последнем ряду обернулась, похлопала по свободному креслу рядом и подняла бровь. Ей было пятьдесят, но руки сохранили молодость, и она красила ногти в розовый цвет. Работала она коммерческим директором в «Удивительном мире Уолта Диснея» и была секретарем комитета, проводившего конгресс. Жила в Орландо. У нее была дочь-студентка и бывший муж, военный летчик, служивший во Вьетнаме. Она душилась L’Air du Temps. Вдобавок носила колготки, а дед до вчерашнего вечера ни разу еще не видел вблизи колготок (бабушка до самой своей смерти 10 февраля 1974 года в возрасте – предположительно – пятидесяти двух лет носила чулки и грацию). Училась в старших классах с певцом Тони Беннетом. Занималась любительской фотографией. Водила «меркьюри-кугар» последней модели цвета сгущенного молока.

Дед перебирал карты фактов, силясь отыскать козырь – ее имя. К своему ужасу, он с прошлой ночи начисто его забыл. Имя первой женщины, с которой переспал после смерти жены, первой с сорок четвертого года, которая не была моей бабушкой! Женщина снова похлопала по креслу, словно подманивала упрямого кота. У деда кровь прилила к щекам и к шее. К горлу подступила тошнота. Он мотнул головой, надеясь, что выражает сожаление из-за невозможности остаться, но подозревая, что его состояние ясно написано на лице. Сосредоточившись на стакане с кофе, чтобы удержаться от рвоты, он понес свой желудок и горячий стакан по ковровой дорожке коридора, как будто никуда не торопится. Мимо одного конференц-зала, мимо другого, к вестибюлю перед автостоянкой.

Она догнала его у стола регистрации, заваленного переплетенными материалами прошлогоднего конгресса, на котором в числе приглашенных докладчиков был Джин Родденберри{119}. Их роман начался с признания в обоюдной любви к «Стартреку» на пятничном банкете с коктейлями в «Рамонс рейнбоу рум» на верхнем этаже сверхсовременного стеклянного здания в центре Коко-Бич. Дед ездил на ежегодные космические конгрессы десять лет кряду в качестве совладельца и главного конструктора «Эм-Эр-Икс». Девять предыдущих банкетов с коктейлями он пропустил, в этот раз изменил своей привычке. Он не мог полностью исключить, что, несмотря на траур по жене, искал женского общества. Однако ежегодный конгресс профессионалов и любителей-ракетчиков – совсем не то место, куда идешь с целью найти бабу, и к «Рамонс рейнбоу рум» это тоже относится.

– Мне кажется, кому-то нехорошо. – Она принесла ему пластиковую крышечку для стакана с кофе и банан. Быстро оглядела его лицо, потный лоб, вчерашний узел на галстуке. – Ты весь зеленый. Возьми.

Она протянула ему банан. Достала салфетку из кармана розового шелкового блейзера примерно цвета своих ногтей, в который, наверное, переоделась утром, после того как неслышно выскользнула из его номера. Будильник прозвонил в семь. Дед потянулся к ней – туда, где много месяцев была только холодная простыня, – и след ее тепла, чуть уловимый шлейф духов многократно усилили пустоту постели. Он жил со своим горем уже одиннадцать месяцев, но так горько ему еще не было.

– Знаю, тебе этого сейчас хочется меньше всего, но, если ты съешь банан, тебе получшает. – Она салфеткой промокнула ему лоб. – Калий. Электролит.

Дед очистил банан, съел половину. Почти сразу ему стало лучше.

– Ой, – сказал он, чувствуя себя идиотом оттого, что не сообразил раньше. – У меня похмелье.

– Наверное, давно не пил.

Это был не вопрос, а сложный сплав издевки и намека. Вчера дед, вероятно, выпил больше, что за все годы со Дня победы, вместе взятые. Очевидно, она знала о нем и о его жизни много того, чего он не помнил, как ей рассказывал. Он пошарил в памяти: нет, значительную часть того вечера не удастся восстановить никогда. Он надеялся, что не разочаровал эту добрую женщину в постели. Надеялся, что не рыдал ей в плечо. Боялся, что обе надежды тщетны.

– Тебе пора ехать. – Она глянула на часы, большие мужские «Аккутрон астронавт». Чокнутая фанатка космоса. – До Мельбурна полчаса с лишним, в зависимости от пробок.

Очевидно, в числе другого, чего не помнил, дед рассказал ей, что пропустит утреннее заседание «Космические челноки (ТКС): ход программы», потому что едет в Мельбурн, штат Флорида, где никогда прежде не бывал, читать кадиш по моей бабушке. Он нашел синагогу Бет-Исаак в телефонном справочнике.

– Вот. – Она взяла у него стакан с кофе и аккуратно накрыла крышкой. Кофе брызнул ей на большой палец, она ойкнула, слизнула каплю и вернула стакан деду. – Арамейский, да?

Видимо, он очень подробно расписал ей еврейские поминальные обычаи.

– Да.

– А где сейчас говорят на арамейском?

– Нигде[47].

Она стиснула ему правую руку выше локтя. Деда не обрадовала некоторая доля жалости в ее глазах. Она коснулась губами его щеки и сказала:

– Доешь банан.

Вечером, когда он вернется из Мельбурна, он увидит ее идущей в ресторан «Атлантис-бич лодж» на банкет в честь награждения. Она будет в толпе поклонников, окружающих крупного седовласого господина, который приехал в Коко-Бич получить означенную награду. Больше им встретиться не придется, однако она косвенным образом определит его дальнейшую жизнь.

По пути к автомобилю дед доел банан и внезапно вспомнил ее имя, хотя к тому времени, как стал рассказывать эту историю мне, забыл снова[48].

– Каждую субботу в течение года, – сказал мне дед. – Где бы я ни был. А я много где бывал. Твой отец и Рэй, позволь тебе сказать, где только не наследили своим говном.

Был теплый вечер. По просьбе деда я помог ему перебраться во внутренний дворик, за которым он любил наблюдать через окно с арендованной больничной кровати. Цветущий гибискус алел тысячами китайских фонариков. Кормушка весь день пользовалась успехом, и выложенный галькой бетон под нею был усыпан семечками.

– Они нарвались на иски в четырех штатах. Нью-Йорк, Нью-Джерси, Мэриленд и Пенсильвания.

– Делавэр.

– Верно. Делавэр. Откуда ты знаешь?

– Я подслушивал и подглядывал.

В моем детстве это был единственный способ получить достоверную информацию.

– Не знаю, помнишь ты или нет. Лето, когда вы с братом жили у нас.

– Мама училась на адвоката.

– Вы играли на улице. И твой брат, видимо, наступил в собачью какашку. Сам не заметив.

– Смутно помню.

– Потом вы наигрались и вернулись домой. Он идет в кухню, в гостиную, в комнату с телевизором. На второй этаж по лестнице. В ванную. В гараж. Даже в кладовку! Как будто обходит дом с экскурсией! И в каждой комнате – маленький бурый вонючий след.

Я рассмеялся.

– Видишь? Не только ты умеешь придумывать пижонские метафоры.

– Э-хм.

– Я про то говно, которым наследили твой отец и мой чертов братец.

– Да, я понял.

– Твоя мама только начала учиться на адвоката. Получалось, ее студенческий кредит идет псу под хвост? Она остается без дома? Поначалу я стал выяснять, что мог, в Балтиморе. Хотел понять, сколько говна и как далеко они его разнесли. Потом начал подтирать, насколько получалось. Вел переговоры с Налоговым управлением. С истцами по делу. Сэм Шейбон подал в суд на твоего отца, ты это знал?

– Да.

– На родного племянника!

– Славная семейка.

– Извини, – сказал дед. – Он твой отец, ты должен его любить.

– Не должен. Но люблю.

– В общем, где бы я ни оказался, каждую субботу я шел читать кадиш. В Адат-Иешурун или, может, в Б’наи-Авраам в Филадельфии. В Агавас-Шолом в Балтиморе, разумеется. Родеф-Шолом в Питсбурге. Бет-Эль в Сильвер-Спринг.

– Ты водил меня в Бет-Эль.

– Раза два.

На крыше появился мамзер и принялся воровато оглядываться.

– Если честно, не знаю, зачем я это делал. Неделю за неделей тащился на Рейстерстаун-роуд или куда еще для молитвы.

– Наверное, тебе это что-то давало.

– Наверное, я хотел чего-то от этого получить. – Он высунул язык. – Постыдная слабость.

Мамзер осторожно спускался по крыше.

– Только глянь на эту зверюгу.

– Иногда мне хочется просто насыпать ему птичьих семечек.

– Он все равно не будет знать, что с ними делать, – сказал дед. – Решит, что они отравленные.

– Думаешь, он такой умный?

– Он мамзер.

Некоторое время мы оба молчали, и дед закрыл глаза. Он еще раньше сказал мне, что «чувствует солнце костями» и что это «приятно».

– Мы правильно обращаемся со смертью, вот что я скажу, – заметил я.

– Мы – евреи?

– «Делай то, делай се. Не делая этого». Нужно, чтобы кто-то тебе так говорил. Разорви черную ленту, завесь зеркало. Неделю сиди дома. Месяц не брей бороду. А потом одиннадцать месяцев каждую неделю ты ходишь в синагогу, встаешь, и тебе… ну, не знаю.