Лунный свет

XX

В Фонтана-Виллидж было много художников. Они писали детальные масляные портреты самолетов Второй мировой, натюрморты с раковинами, ностальгические темно-охристые картины местечковых свадеб. Свои творения они выставляли на ежегодной ярмарке в вестибюле Досугового центра.

Салли Зихель была не такая художница. Она училась в Институте Пратта и преподавала изобразительное искусство в Калифорнийском университете вместе с Арнесоном и Тибо. Джоан Митчелл была подружкой на ее первой свадьбе{90}. Она была не очень знаменита – дед, чьи представления о великой живописи начинались Уинслоу Хомером и заканчивались Келли Фрисом, рисовавшим обложки для «Аналога»{91}, о ней не знал, – но и не сказать, что безвестна. Ее картины висят в музеях и у коллекционеров аж до Японии. Когда Сан-Францисский музей современного искусства еще располагался в здании Мемориала ветеранам войны, у них в темном уголке висела маленькая картина Зихель – туда я и пошел ее смотреть вскоре после дедовой смерти. Как почти все работы Салли начиная с шестидесятых, эта картина как будто выросла из какой-то личной высшей математики. Сплетение парабол и углов – красно-оранжевых на фоне титановых белил – сбивало взгляд с толку. Остаточное изображение на сетчатке превращало белые области в скачущий сине-зеленый неон.

Салли познакомилась с дедом под конец второго месяца вдовства, но одиночество и горе для нее начались много раньше. Лесли Порт, ее третий муж, умирал, поначалу медленно, потом с пугающей быстротой, от неназванной болезни – только потом дед сообразил, что это был СПИД. О нем тогда знали очень мало, так что лечение было очень дорогим и бесполезным. Хотя Лесли долгие годы работал в «Хьюлетт-Паккард» – участвовал в разработке экранно-кнопочного интерфейса, который теперь используется в банкоматах и на бензозаправках по всему миру, – болезнь съела его сбережения, а также почти все душевные силы Салли. На пути к смерти диагноз, прогнозы и лекарства несколько раз менялись кардинально. Первая жена Лесли, трое взрослых детей, их мужья и жены, бывшие и нынешние, составили труппу, которая превращала каждое событие в театральный марафон бестолковости, возмущения и вины. Салли три года не прикасалась к кистям.

– У меня не было времени, – сказала она. – А если было время, то не было сил. Я очень уставала. И усталость до сих пор не прошла.

Они лежали на дедовой двуспальной кровати, дед – с краю, на левой половине, помнящей его бессонницы, заботы и сны за все годы брака и вдовства. От давно пустовавшей части матраса сейчас удивительным образом исходило тепло женского тела, запах гвоздики и амбры. Это была их вторая ночь вместе. Сперва Салли положила голову деду на плечо, но оно было слишком костлявое, а ее щека – слишком горячая. Духи Салли назывались «Опиум», и дед находил их аромат немного тревожным, но ему нравился ее хрипловатый шепот в темноте. Она рассказывала ему свою жизнь в спутанных главах с примечаниями и отступлениями. Ее история насчитывала семьдесят два года. Дед так и не записался к специалисту и не рассказал Салли про нехороший анализ крови – не хватало ей еще одного инвалида на руках, – но чувствовал, что не доживет до завершения этой нескончаемой повести.

– Скучаешь по своему рисованию? – спросил он.

Пот, испаряясь под кондиционером, холодил кожу. Дед поежился и придвинулся чуть ближе к Салли.

– Да нет. – Она замолчала; дед пожалел, что прервал поток ее автобиографии ненужным вопросом. Потом она сказала: – Беру свои слова назад. Скучаю. Как интересно. Пока ты не спросил, я этого не чувствовала.

– Извини.

– За что?

– За то, что дал тебе новый повод тосковать.

– Наоборот. Видит бог, это лучше, чем тосковать по Рамону.

На следующий день дед отвез ее в магазин товаров для творчества в Форт-Лодердейле. Она взяла мольберт, ткань закрывать пол, сверток холстов, подрамники, левкас, кисти, несколько тюбиков кадмия, ализарина и кобальта и две коробки титановых белил в банках, отбеленных и неотбеленных. Дед вынул коробки из тележки и поставил на кассу, чтобы кассир их пробил.

– Зачем столько белил? – спросил дед.

Салли подняла одну бровь. Она была в платке с сине-зелеными фрагментами Матисса и в полосатой бело-голубой рубашке со стоячим воротником. Ворот был расстегнут, и в разрез выглядывал кружевной край лифчика.

– Думаешь, я так прямо тебе и скажу? – спросила она.

Уже много лет не было такого, чтобы деда умело дразнила привлекательная женщина. Вот, оказывается, о чем скучал он, сам того не подозревая.

– Это секрет?

– Конечно секрет. Ты хоть что-нибудь знаешь про живопись?

– Живая пись.

– Фу! Ты обещал не пошлить.

– Я практически ничего не знаю про живопись.

– Даже я не знаю, отчего белое. Потому и секрет.

Они доехали до Фонтана-Виллидж, и дед помог Салли занести покупки в ее дом. В так и не обставленной гостевой спальне была раздвижная стеклянная дверь, и сквозь нее комнату наполняло утреннее солнце. Покупки сгрузили туда. Салли рассмеялась своим хрипловатым смехом.

– Ерунда это все, – сказала она. – Вот увидишь, через две недели баночки так и будут стоять, как стояли.

– Хорошо, когда хорошо стоит.

– Господи, какой же ты маньяк! Прекрати! Иди убивать свою змею. Нет.

Дед обнял Салли за бедра и притянул к себе. Она была в белых свободных брюках на резинке. Дед запустил руки под резинку и дальше в кружевные трусы. Взял в пригоршни мягкие половинки ее зада. Зад у Салли был не то чтобы исключительно большой, но его тяжесть как будто связала деда с неким мощным источником гравитации, которой он поддался охотно, словно долго был невесом и плыл по воздуху.

– Я думала, ты голодный. Собиралась прежде тебе накормить.

– Правильно думала.

Дед ногой придвинул тряпку для застилания пола, еще не вынутую из полиэтиленовой пленки, и встал на нее коленями, как на подушку.

– Господи, – сказала Салли, потом ойкнула.

Дед потянул вниз ее штаны вместе с трусами и уставился на седеющую меховую поросль – редкую, но длинную и очень мягкую на ощупь. Он прижался щекой к животу Салли. Мягкие белокуро-седые волоски щекотали ему ухо. Ноздрей коснулся запах ее шахны – уже не чужой, еще не привычный. Дед попытался сравнить его с запахом бабушкиной шахны, каким его помнил, и не смог. Слишком много времени прошло. Слишком много.

– Я голодный, – сказал он. – Знаешь, до чего?

– Не пошли, – напомнила Салли, с некой беспечной осторожностью опускаясь рядом с ним на пол. – Ты обещал.

XXI

Дед повел Дидденса на вырубку – осмотреть ракету и составить рапорт о ее местоположении и состоянии. Он сказал, что намерен переслать данные о Фау-2, но фон Брауна не упомянул, и оставил Дидденса готовить ракету к перевозке на запад. Про свои истинные намерения он собирался не говорить Дидденсу как можно дольше. Дед уверил себя, что в одиночку будет продвигаться быстрее, но на самом деле он горевал об Ауэнбахе и, как многие горюющие люди, не привыкшие выказывать чувства, думал, что нуждается в одиночестве.

Он пожал руки старому священнику и его сестре. Вложил в ладонь отцу Никелю две пачки «Честерфильда» и сигару неведомого происхождения. Священник поцеловал деда в щеку и латинской скороговоркой благословил того в дорогу. Фройляйн Юдит получила две банки сгущенки, пачку соленого печенья и номер журнала «Лайф» от 7 января 1944 года, загадочным образом появившийся у деда в рюкзаке через день после того, как они с Ауэнбахом вместе со Сто четвертой пехотной дивизией вошли в Кёльн. На обложке был Джордж Бернард Шоу. Взамен дед получил холодный взгляд, крепкое рукопожатие и маленький пыльный круг сыра.

– Что за черт? – спросил Дидденс. – Куда ты собрался?

Проснулся он весь зеленый, но проблевался в хлеву, опохмелился последней бутылкой вина и после прогулки по морозцу на встречу с легендарным чудищем вернулся к своей всегдашней брюзгливой манере.

– Я ненадолго, – соврал дед. – Просто хочу оглядеться. Ты дождешься транспортной команды и поможешь ей погрузить хлопушку.

Заслугу находки дед уступил Дидденсу: стрела, вонзившаяся ему в ногу, вывела их на священника, а священник – к Фау-2.

– У тебя тут дело, – напомнил Дидденс. – За ним тебя сюда послали.

– Я разыщу фон Брауна, – сказал дед. – Меня послали за этим.

– И что ты сделаешь, когда его разыщешь? Поцелуешь в губки? – Он изобразил томный женский голос: – Милый Вернер, твоя ракета так меня возбуждает! Можно я ее отсосу?

– Возможно.

– Ах, Вернер, твой браун такой фонистый!

Больше дед Дидденса не видел. Он вышел из дома и по дороге добрался до первого перекрестка. Почти сразу он услышал рев моторов и визгливый скрежет сцепления и увидел две полугусеничные машины, броневик и 2,5-тонный грузовик полевой кухни Восемьсот шестьдесят девятого батальона Шестьдесят пятой пехотной дивизии. Они ночью отстали от своих и теперь ехали в Падерборн, где повара полевой кухни собирались кормить оладьями на завтрак каждого солдата, которого сумеют найти. Падерборн был более или менее в стороне Нордхаузена, где последний раз видели Вернера фон Брауна, – по крайней мере, насколько знал мой дед. Он забрался в кузов полевой кухни, устроился между мешками с мукой, коробками яичного порошка и двумя стальными бочками кукурузной патоки и заснул ровно на середине мысли о том, что надо держаться и не засыпать.

Когда он проснулся, грузовик, пробуксовывая, сдавал назад, и было слышно, как в кабине чертыхается водитель. Голосуя полевой кухне, дед заметил на передней дверце эмблему: красный круг на золотом фоне. Ниже белой краской кривыми буквами сообщалось, что эту машину (которую зовут «Большеногая женщина») с июня сорок четвертого, то есть с высадки в Нормандии, бессменно водит капрал Мелвин Фиш из Ред-Бол-Экспресса{92}. Капрал Фиш наверняка уже привык к поганым дорогам, но тут даже ему пришлось плохо.

Дед высунулся из кузова. Очевидно, некий отважный тактик решил бросить через плечо мотоподразделение, чтобы прикрыть отступление эсэсовских частей. Три десятка мотоциклов с колясками, два приземистых кюбельвагена. Стопятимиллиметровые самоходные гаубицы М7 расстреляли мотоциклистов с холма. На сотни ярдов дорога превратилась в полосу препятствий из покореженных мотоциклов и трупов в жидкой грязи. Последние дни погода выдалась сухая; грязь под гусеницами и колесами состояла из пыли, крови и той доморощенной дряни, которую фрицы залили в бензобаки и которая теперь вытекла в дорожные колдобины. В грязи попадались волосы. Убитые немцы, насколько дед мог разглядеть по кровавой мешанине тел, были совсем зеленые мальчишки.

Сейчас его больше интересовало состояние мотоциклов. Судя по всему, они и до расстрела являли собой жалкое зрелище: гибридные уродцы, на скорую руку сваренные из металлолома и старых велосипедов, коляски как будто из гальванизированных стальных ванн, заклеенные шины. Велосипеды, стрелы. Скоро они будут швыряться камнями. Телами своих сыновей уже швыряются.

Чуть дальше по травянистому склону, послужившему гаубицам кегельбаном, сидел на мотоцикле немецкий офицер. Когда «Большеногая женщина», буксуя, проезжала мимо, его левый глаз как будто следил за дедом в кузове. Правую половину черепа и почти все лицо, за исключением пялящегося глаза, снесло напрочь. Прядка тонких волос пучком сухой травы прилипла к обломанной теменной кости и трепетала на ветру. Облепленные грязью ботинки крепко стояли по две стороны совершенно целого на вид мотоцикла, выкрашенного в защитный цвет. Фигура у офицера была взрослая, расправленные широкие плечи придавали позе оттенок вызова. Руки в перчатках крепко сжимали руль. Может, он рванул по склону, чтобы вызвать огонь на себя, может, надеялся увлечь мальчишек за собой в безнадежную атаку на холм. Пока американский конвой огибал препятствия, кто-то из солдат предсказуемо разозлился, что белокурая голова по-прежнему нагло сидит на расправленных плечах, а может, просто не смог противостоять такому сильному искушению. Он вытащил кольт и раза два пальнул в мертвого немца, но не попал. Тогда он прицелился, и голова разлетелась в кровавый туман. Обезглавленное тело осталось сидеть на мотоцикле, очень прямо.

Дед выпрыгнул из кузова и по щиколотки ушел в гнусное месиво. Как оно само, его зловоние было амальгамой, которую способна сплавить воедино только война, вроде той вони, когда вошебойная команда армейской полиции велит пленным снять одежду и обувь, и горклый дух подмышек и немытых ног мешается с бензиновой вонью инсектицида. Дед нашел изумленное лицо капрала Фиша в правом зеркале заднего вида и помахал рукой: мол, спасибо, что подвез.

Ботинки увязали в грязи. Дед выбрался на обочину и поднялся по склону к безголовому офицеру. Плотное облако мух жужжало над обрубком шеи, словно пытаясь сложиться в подобие головы. Помимо обрубка, сообщавшего о структурной анатомии глотки и верхних позвонков, а также аппетите мух куда больше, чем дед тогда хотел знать, ничто не намекало, что офицер (лейтенант, как и мой дед) готов уступить мотоцикл. Даже без головы он сидел прямо и всем видом показывал, что не сдвинется с места.

– Ладно, хватит, – сказал дед. – Мы поняли.

Он набрал в грудь воздуха. Обхватил туловище сзади, глядя вбок, чтобы не видеть кровавого мяса и мух. Мощный позыв нервной системы требовал сдернуть труп с мотоцикла и бросить, может быть, даже отшвырнуть. Дед пересилил себя. Спокойными движениями, чуть поворачивая, оторвал руки в перчатках от руля. Потянул тело вверх, вынул из седла и уложил на траву, как будто пьяного на кровать.

Все еще сдерживая дыхание, дед снял с немца винтовку, патронташ и перчатки. Они были кожаные, тяжелые, очень нацистские. Дед натянул их. Черная кожа была забрызгана кровью. Он вытер перчатки о форменные брюки покойника.

Затем подошел внимательнее разглядеть мотоцикл, «цюндапп». Машина была грязная, но явно в хорошем состоянии. И очень простая: мотор и коробка передач на раме, напоминающей расправленные пальцевые фаланги летучей мыши. Привод на заднее колесо и, как отметил дед, на колесо люльки. Зажигание на коробке передач. Четыре скорости. Брезентовый чехол на коляске, как будто покойный лейтенант предпочитал ездить один. Все, за исключением черных резиновых накладок на руле, седла, шин и стальных крышечек на канистрах, было выкрашено в темно-желтый пустынный цвет. На эмблеме, украшавшей нос коляски, белая пальма скромно пряталась за белой свастикой. «Цюндапп» казался здесь не в своей стихии – белый медведь в зоосаде Центрального парка посреди лета. В девяностом, как тогда в сорок пятом, дед уделил минутку загадочному пути «цюндаппа» из Магриба в Вестервальд и долгому нисходящему пути вермахта от дней Роммеля и Африканского корпуса.

Он забрался в седло. Шофер проезжающего «виллиса» посигналил, дед поднял руку в перчатке. Мгновение он сидел, свыкаясь с мотоциклом. Потом включил зажигание, повернул ручку газа и наступил на ножной стартер. Мотор ожил и зарычал.

За следующие десять миль дед влюбился. До тех пор он лишь один раз ездил на мотоцикле – «Би-эс-эй» знакомого бильярдиста – в течение часа, и ему очень не понравилось. Дед помнил, что надо было все время сражаться с креном и крутящим моментом, постоянным ощущением, что тебя заносит. Вибрация передавалась непосредственно в кости и суставы.

За счет третьего колеса «цюндапп» просто ехал. Взбирался на подъем, вписывался в крутые повороты. Мотор работал громко, но не утомлял слух. На рытвинах подбрасывало, но тряски не было. Бак между ногами был почти полон спиртом из картофельных очисток, или дистиллированной ваксой, или что уж туда залили. Превосходная машина, хотя и не помогла прошлому владельцу сохранить голову. Позже дед вспоминал, что по пути к Нордхаузену ему не терпелось показать мотоцикл своему новому другу Вернеру фон Брауну. Они будут колесить по дорогам послевоенной Германии: дед за рулем, фон Браун – в коляске, словно добродушный медведь.

– Ты нашел его там?

– Нет.

– Нет?

– К тому времени, как я туда добрался, он уже уехал. Давно.

– Но ты его нашел.

Дед не ответил. Он сидел, повернувшись к окну, и дышал ровно, однако была уже вторая половина дня, а дед с утра съел лишь несколько мармеладных шариков. Я чувствовал, что у него слабость.

– Дедушка, ты как?

– Отлично.

– Хочешь бульону? Мама сварила.

Дед продолжал смотреть в окно, как будто там, невидимый с моего места, мамзер вновь штурмовал кормушку. Только дед не улыбался.

– Я слишком много говорю, – сказал он некоторое время спустя.

– Извини. Давай перестанем. Тебе надо отдохнуть. У тебя, наверное, в горле пересохло.

Дед скроил гримасу. Он не устал говорить. Он имел в виду, что говорит неразумно и неприлично много. Поскольку дед как-то обвинил себя в чрезмерной болтливости после трехминутной обличительной речи о глупости мира, не признавшего роторно-поршневой двигатель Янкеля, я не придавал этим самоукорам большого значения. На мой вкус, они были чуток мелодраматичны.

– Я рад, что ты говоришь. – Меня мелодрама не смущала.

– Вот почему мне лучше бы молчать.

– Что? Почему?

– Ты слишком радуешься.

– Слишком радуюсь?

– Слишком интересуешься.

– Да нет, я подыхаю с тоски. А слушаю только из вежливости.

За окном рабочие валили деревья, чтобы открыть вид кому-то выше по склону. В тот вечер бензопила жужжала, умолкала, жужжала снова. Виды в Окленде оцениваются шкалой от одного до пяти в зависимости от числа мостов: Сан-Матео, Дамбартон, Бэй, Золотые Ворота и Ричмонд. Вид из маминой гостиной и спальни был на твердую двойку. Впрочем, вид с дедовой кровати ограничивался куском черного кабеля, протянутого от угла дома до уличного телефонного столба.

– Ты думаешь, это все объясняет, – сказал дед. В слово «объясняет» дед вложил столько презрения, сколько мог удержать во рту. – Меня и твою бабушку. Твою маму. Мой тюремный срок. Войну. – Он отвернулся от окна. В его глазах под пеленой гидроморфона я различил проблеск того, что, исходя из исторической хроники, счел гневом. – Думаешь, это объясняет тебя.

– Это объясняет многое.

– Ничего это не объясняет.

– Немножко все-таки объясняет.

– Это просто фамилии, даты, места.

– Отлично.

– Они ни во что не складываются, поверь мне. Ничего не значат.

– Понял.

– Понял? И что же ты понял?

– Понял, что ты – старый скептик.

Мои слова вызвали улыбку, а может, вернулся мамзер.

– Ричард Фейнман, – сказал я. – Доктор Ричард Фейнман.

– Что доктор Ричард Фейнман?

– Он хотел одного. Узнать ответ на вопрос: «Почему взорвался „Челленджер“?» И ответ не «Потому что это часть Божьего замысла» или, не знаю, «„Челленджер“ взорвался, чтобы мальчик, которого потрясло увиденное, стал инженером и придумал более безопасный ракетный двигатель». И даже не «Потому что люди и творения их рук несовершенны» или «Такова жизнь». Объяснение бывает примерно таким: «Потому что температура упала, уплотнительное кольцо потеряло эластичность и не сработало, топливо начало вытекать из бака и загорелось, отчего возникло не предусмотренное конструкцией ускорение и челнок разрушился». Ответ всегда будет состоять из дат, фамилий и чисел. И это устраивало Фейнмана, потому что целью было узнать. Смыслом расследования.

– Это был твердотопливный ускоритель, – сказал дед. – Не бак.

– Хорошо.