Ведьмино отродье

Столько сокровищ: золотые ткани, синяя купальная шапочка, игрушечные кораблики! Три диснеевские принцессы, такие нарядные. Они приводят ее в восторг.

Что это? Для чего? – спрашивает она. Где он все это раздобыл? Купальная шапочка? Горнолыжные очки? Что значит «купаться», что значит «лыжи»? Конечно, она не знает, что это такое: она почти ничего не знает о внешнем мире.

– Они нужны для спектакля, – говорит ей Феликс. Потом ему приходится объяснять, что такое спектакль, что такое театр, почему люди на сцене притворяются кем-то другим. Раньше он не рассказывал ей о театре; на самом деле до сегодняшнего дня она совершенно не интересовалась, куда он уходит, когда его не бывает дома, но теперь она слушает очень внимательно.

В понедельник, когда он приезжает домой из Флетчерской колонии, выжатый как лимон – они шесть часов отыгрывали второй акт, сцену за сценой, – выясняется, что Миранда прочла «Бурю». Феликс ругает себя за то, что не спрятал книжку. Теперь, когда Миранда познакомилась с пьесой, та ее заворожила. Он должен был это предвидеть.

Он не хотел, чтобы она увлеклась театром. В мире искусства все очень непросто, театральная жизнь больно бьет по самолюбию. Слишком много отказов, разочарований, провалов. Чтобы выжить в театре, нужно иметь стальную кожу, железное сердце, несгибаемую силу воли и тигриную хватку, причем для женщины это верно вдвойне. Это жестокая профессия, и особенно – для такой девушки, как Миранда. Она такая чувствительная, такая отзывчивая. Феликс всю жизнь ее оберегал. Она даже не представляет, насколько погаными могут быть люди. Столкнувшись с низменными проявлениями человеческой натуры, она просто не будет знать, как с этим справиться. Ей нужно выбрать себе профессию более человечную. Может быть, она станет врачом. Например, стоматологом. И когда-нибудь выйдет замуж, конечно. За надежного, доброго, любящего человека. Не нужно, чтобы она растрачивала себя в мире иллюзий – исчезающих радуг, лопающихся мыльных пузырей, призрачных башен, пронзающих небеса, – как растратил себя он сам.

Но, видимо, театр у нее в крови, потому что она преисполнена решимости. Она настойчиво просит дать ей место в спектакле. Больше того: она хочет играть Миранду. Она чувствует, что создана для этой роли, говорит она Феликсу. Она счастлива от одной только мысли об этом! Ей не терпится познакомиться с человеком, который будет играть Фердинанда. Она знает, что они будут отлично смотреться вместе.

– Ты не будешь играть Миранду, – говорит ей Феликс как можно тверже. – Это невозможно.

Впервые в жизни он ей отказал. Как сказать ей, что ее не увидит никто, кроме него самого? Она просто ему не поверит. А если поверит, если ей придется поверить… что с нею будет тогда?

Почему невозможно? – спрашивает она. Почему ей нельзя сыграть Миранду? Он такой черствый! Он просто не понимает! Обращается с нею, как будто она…

– Что, капризуля? – спрашивает он.

Она и вправду надула губки? Стоит, скрестив руки на груди, смотрит исподлобья. Почему? – снова спрашивает она. Почему нет?

– Потому что у меня уже есть актриса на роль Миранды, – говорит он. – Извини.

Она огорчилась, и поэтому он огорчился тоже. Ему плохо, когда он ее обижает; у него болит сердце.

Она исчезает… Где она может быть? На улице, в темноте, под снегопадом? У себя в комнате? Сидит на кровати и дуется на него?

Но у нее нет своей комнаты, напоминает себе Феликс. Нет своей кровати. Она никогда не спит.

28. Ведьмино отродье

Понедельник, 25 февраля 2013

Теперь, когда у них есть костюмы, актеры заметно оживились. Пьеса стала для них реальнее. Они вертятся перед зеркалами во второй камере, официально переименованной в гримерную: разглядывают себя со всех сторон, корчат рожи, репетируют реплики. Делают упражнения на дикцию и артикуляцию, которым их научил Феликс.

Корабли лавировали, лавировали, да не вылавировали, – ему слышно, как они упражняются. Ар, ар, ар. В парус бриг впряг бриз близ берега. На дворе – трава, на траве – дрова. Певцы распеваются, «греют глотку», как их научила Анна-Мария: Бом, бом, бом! Динь, динь, дон! Колокольный перезвон!

Привезли синтезатор; после некоторых пререканий охрана дает разрешение пронести его внутрь. Его ставят в четвертой камере, превращенной в музыкальный салон. Анна-Мария работает с танцорами. Перед каждым занятием они разминаются: она заставляет их отжиматься и делать растяжку. Проходя по коридору в своем маленьком царстве, Феликс слышит ее:

– Держите ритм! Раз-два, шаг на два! Зажигаем! Зажигаем! Не умирать! От души! Не забываем считать! Двигайте тазом! Да!

8Рукк сосредоточенно возится с кабелями и миниатюрными видеокамерами. Потом устанавливает крошечные микрофоны и динамики, беспроводные: понятно, что стены сверлить нельзя.

В углу классной комнаты Феликс установил ширму. Здесь оборудован пункт наблюдения – с компьютером на столе и двумя стульями. Один – для Феликса, второй – для 8Рукка. Теперь Феликс может заглянуть во все уголки своих владений.

– Гримерка, – говорит 8Рукк, выводя ее на экран. – Музыкальный салон. Демонстрационная камера, первая. Теперь вторая. Каждая комната обозначена своим значком. Вот поток аудио, вот поток видео. Вот кнопка записи.

– Именно то, что мне нужно, – говорит Феликс. – Мой ловкий дух!

– А у вас точно есть разрешение? – спрашивает 8Рукк с некоторым беспокойством. Он не хочет проштрафиться: он подал прошение о досрочном освобождении, и ему не нужны неприятности.

– Вы вне подозрений, – говорит Феликс. – Это все часть постановки. Я беру всю ответственность на себя. Я объяснил все начальству. Они в курсе того, что мы делаем. – Это правда лишь наполовину, но и половина сойдет. – Если будут вопросы, обращайтесь ко мне.

– Понял, – говорит 8Рукк.

Анна-Мария и Чудо-Мальчик безукоризненно отрепетировали свои сцены. Она восторженна, девственна и непосредственна, он влюблен и трепещет. Он влюблен и трепещет не только на сцене, но Анна-Мария старательно этого не замечает. С самого начала она выбрала роль матери-воспитательницы, направленную на инспирацию сыновней любви, а не страстного вожделения в коллегах-актерах. С этой целью она вполне по-матерински угощает их свежей домашней выпечкой: приносит на занятия целые сумки карамельных коврижек, печенья с шоколадной крошкой, плюшек с корицей и раздает их во время перерывов на кофе. Дилан и Мэдисон тоже всегда получают свою долю вкусностей и каждый раз шутят, что в этих булках наверняка есть какие-то запрещенные вещества. Театральные люди, они такие. Склонны ко всяким нехорошим излишествам. Только и делают, что предаются диким, безумным оргиям, разве нет? Анна-Мария снисходительно им улыбается, словно умненьким девятилетним мальчишкам.

Поразительно, думает Феликс, такая хрупкая женщина, с виду – почти девчонка, а представляется солидной матроной. Он в ней не ошибся тогда, двенадцать лет назад: она потрясающая актриса.

Также она взяла на себя заботу о богинях. Белоснежка будет Иридой, посланницей богов, решила она; Покахонтас станет Церерой, богиней плодородия; а Жасмин выступит в роли Юноны, покровительницы семейного очага.

– Только надо их переодеть, – сказала она Феликсу, когда он отдал ей кукол, и принялась срывать с них одежду.

– Это понятно, – произнес Феликс, – но где мы возьмем…

– Я брошу клич в нашем вязальном кружке.

– И все-таки я тебя не представляю в вязальном кружке.

Раньше в такие кружки собирались жены миссионеров, набожные старые девы и матроны времен Первой мировой войны, которые рьяно вязали носки для мальчишек в окопах. Но уж никак не прелестные молодые актрисы.

– Оно успокаивает нервы. Вязание. Вам тоже надо попробовать. У нас в кружке есть мужчины.

– Я пас, – сказал Феликс. – Думаешь, они согласятся? Связать наряды для кукол?

– Думаю, согласятся, – сказала она. – И даже с радостью. Все цвета радуги для Ириды; фрукты, овощи, помидоры, снопы пшеницы для Цереры; павлиньи перья для Юноны.

– Богини в шерстяной пряже? – с сомнением проговорил Феликс. – Они не будут смотреться толстыми?

Он не чурался безвкусицы в своих постановках, но безвкусица безвкусице рознь.

– Думаю, мы сумеем вас удивить, – сказала Анна-Мария. – Они не будут смотреться толстыми. Даю слово.

– Дело в том, – сказал он, – что моя лучшая речь во всей пьесе идет как раз после сцены с богинями. – Забава наша кончена, – он не смог удержаться и продекламировал:

…Актеры, Как уж тебе сказал я, были духи И в воздухе растаяли, как пар. Вот так, как эти легкие виденья, Так точно пышные дворцы и башни, Увенчанные тучами, и храмы, И самый шар земной когда-нибудь Исчезнут и, как облачко, растают. Мы сами созданы из сновидений, И эту нашу маленькую жизнь Сон окружает…

– Черт, вы все еще на высоте, – сказала Анна-Мария, когда он закончил. – Вот почему я хотела всегда с вами работать. Вы – мастер. Маэстро. Я чуть не расплакалась.

– Спасибо, – произнес Феликс с легким поклоном. – Неплохо, да?

– Неплохо? Блин. – Анна-Мария смахнула слезу.

– Ладно, если без ложной скромности, я великолепен, – усмехнулся Феликс. – Но тебе не кажется, что диснеевские принцессы в вязаных нарядах будут слегка… – Он умолк на мгновение, подбирая слова. – Что они снизят весь пафос речи? Если будут смотреться странно?

– Я посмотрела спектакли в Сети, видела несколько постановок в театре. Богини всегда смотрятся странно, даже когда их играют живые актрисы, – сказала Анна-Мария. – Как их только не представляли! И как проекции на экране, и как надувные фигуры. В одной постановке они выходили на сцену на ходулях. Но наши богини не будут похожи на диснеевских принцесс. Я разрисую им лица. Краской, светящейся в темноте. Может быть, добавлю блестки. Сделаю лица как маски. И раз уж они вроде как марионетки, которыми управляет Ариэль, можно будет использовать приемы японского театра бунраку и невидимый свет – пусть их водят актеры в черных масках и черных перчатках. У вас они есть. Голоса обработаем в цифре. Электронные, как бы потусторонние.

– Можно попробовать, – сказал Феликс.

Среда, 27 февраля 2013

Две недели до того дня, когда звезды сойдутся и грянет буря. Они уже отсняли самую первую сцену с тонущим кораблем и 8Рукком в купальной шапочке и очках: получилось на удивление хорошо. Свою первую сцену с Ариэлем Феликс думает записать на следующей неделе. 8Рукк был слишком занят технической стороной постановки. Ему нужно дать больше времени, чтобы проработать роль.

Сегодня они снимают Калибана. Крупные планы с репликами. Дальние планы добавятся позже. Сегодня Костыль впервые полностью облачился в костюм и нахлобучил чешуйчатую шляпу Годзиллы: они убрали глаза и зубы, а козырек разлохматили, чтобы он свисал космами на лицо, покрытое болотно-зеленой краской. На ногах – рейтузы, раскрашенные под змеиную кожу. На руках – временные татуировки со скорпионами и пауками. Получилось не хуже многих костюмов Калибана, которые Феликсу довелось повидать в профессиональном театре, и даже лучше некоторых.

– Вы готовы? – спрашивает Феликс.

– Да, – отвечает Костыль. – Э… мы там добавили кое-что. Анна-Мария нам помогла.

Феликс обращается к Анне-Марии:

– Хороший номер? Нам нельзя терять время, оно и так поджимает. У нас еще много работы.

Он не вправе ворчать. Он сам призывал их к тому, чтобы они сочиняли свои собственные дополнительные материалы.

– Номер на три с половиной минуты, – говорит Анна-Мария. – Я засекала время. И да, это очень хороший номер. Зачем мне вам врать?

– Откуда мне знать? – говорит Феликс.

– Дубль первый, – говорит Бублик. – Ведьмино отродье. Исполняют: Калибан и ведьмины отродья. Сначала будет кусочек с рассказчиком, его можно снять позже. «А вот Калибан. Из каменной тюрьмы вышел. Пришлось посидеть взаперти – ничего не попишешь. О доле тяжкой скорбя, пусть говорит сам за себя». Типа того.

Феликс кивает.

– Хорошо, – говорит он.

– Не забывайте дышать, – говорит Анна-Мария Костылю. – Дышать диафрагмой. Помните, что я говорила про гнев. Он как топливо – его надо использовать! Сейчас можно и нужно вопить и рычать! Это ваш выход! Раз, два, три!

Костыль расправляет плечи, потом сгибается, припадает к земле, потрясает кулаком. Бублик, Маракас, ЗакраЛось и Рыжий Койот встают у него за спиной, хлопают в ладоши и ритмично выпевают «Оу-оу, оу-оу», пока Костыль выпевает свой яростный речитатив.

Меня зовут Калибан, весь в чешуе, когти как у орла, Несет от меня тухлой рыбой, такие дела – Он меня называет еще и отродьем, Ведьминым отродьем. И паршивым рабом, и безмозглым уродцем, Обижает меня, унижает, Вечно держать взаперти угрожает, Чтобы меня усмирить, Покорить. Только я ему не покорюсь, Я еще поборюсь. Я ведьмино отродье! Мать моя Сикоракса ведьмой была синеглазой, Говорили, что та еще стерва, зараза. А папаша, по слухам, был Дьявол вроде. Так что я дважды противный и злобный, И о том не жалею! Потому что я ведьмино отродье! Мамаша встала им поперек горла, Была она слишком упертой и гордой, Сослали ее на остров, бросили здесь умирать, И некому было ее спасать. Она меня родила, а потом умерла, Значит, это мой остров – такие дела. Это и были мои безраздельные угодья, Короля по имени Ведьмино Отродье! Но потом появился Просперо со своей мелкой сучкой, Мнил из себя невесть что, будто он самый лучший. Сначала он был добр и мил, Я его многому научил. Показал, где еда, Где питьевая вода. Пожалел старикашку, вот да. Все шло хорошо, а потом он взъярился, Потому что я, видите ли, отличился. Взгромоздиться хотел на его девицу, Все честь по чести, чтобы жениться. Да и ей оно было бы в радость. Других мужиков-то на острове не наблюдалось, Так бы в девках она и осталась. А мы бы с ней славно зажили, Остров бы весь заселили Маленькими Калибанчиками, Ведьмиными отродьями. Папаша ее обзывает меня и шпыняет, Я тружусь и тружусь, а он отдыхает, В тенечке храпит или книги свои читает. Как он мне надоел, сил моих больше нет. Но если я огрызаюсь в ответ, Он дубасит меня еще пуще, Вот какой злющий. Но я не сдаюсь, я еще поборюсь. Я ведьмино отродье! Я своего часа дождусь, За свои унижения отплачу. Его книгу порву в клочки, Буду делать с ним, что хочу. Прикончу старого пердуна, Мозги ему вышибу – да! И девчонка его, как бы ни верещала, все равно станет моей. И будет еще умолять меня, Чтобы ей посильнее заправил я. Потому что я хоть и уродец, Но зато я ведьмино отродье! Имейте в виду: Я ведьмино отродье!

Костыль закончил. Он тяжело дышит.

– Шикарно! – говорит Анна-Мария. Она аплодирует, к ней присоединяются дублеры, а потом и Феликс.

– Да, я все запомнил, – скромно говорит Костыль.

– Не просто запомнили! Пока это лучший прогон из всех, – говорит Анна-Мария. – Потом вы посмотрите запись, а в следующий раз мы отснимем финальный дубль. Сопровождению тоже нужны костюмы. Наверное, такие же шапки-ящеры, чтобы все в одном стиле. – Она обращается к Феликсу: – Такого Калибана вы точно еще не видели!

– Это правда, – говорит Феликс. – Не видел. – Он потрясен и взволнован: Костыль превзошел сам себя ради него. Нет, не ради него: Костыль превзошел сам себя ради Анны-Марии. И ради пьесы, конечно. Костыль превзошел сам себя ради пьесы. – «О чудо! Как род людской хорош! Прекрасен мир таких людей!» – говорит он.

– «Тебе все это ново», – смеется она. – Бедняга Феликс! Мы испохабили всю вашу пьесу, да?

– Это не моя пьеса, – говорит Феликс. – Это наша пьеса.

Он сам в это верит? Да. Нет. Не совсем.

Да.

29. Сюда! Ко мне!

Суббота, 2 марта 2013

В субботу Феликс просыпается в полдень, словно с жуткого похмелья, что странно: он не пил накануне. Это эмоциональное выгорание, истощение мозга. Слишком много он думает, слишком много работает, слишком сильно волнуется. Слишком большая отдача, слишком сильное напряжение. Он проспал четырнадцать часов, но совершенно не отдохнул.

В своей страшной старой пижаме, пообтрепавшейся за столько лет, он выходит в гостиную. В окно льется холодный свет, отраженный от снега снаружи и поэтому яркий вдвойне. Феликс щурится, отпрянув от луча света, словно вампир. Почему у него нет занавесок? Он не озадачивался занавесками, для чего? Кто к нему будет заглядывать?

Разве только Миранда, когда выходит гулять и поглядывает сквозь стекло, чтобы убедиться, что с ним все хорошо. Кстати, а где Миранда? Утро – не ее время, а особенно полдень, когда солнце в зените. Она меркнет при ярком свете; ей нужны сумерки, чтобы сиять.

Старый дурак, говорит он себе. Сколько ты будешь цепляться за эту выдумку? Эта иллюзия, словно капельница, что поддерживает в тебе жизнь. Не пора ли выдернуть трубку из вены? Брось свои золотистые блестки, бумажные вырезки, цветные мелки. Прими реальную жизнь: безыскусную, неприглядную, скучную, серую.

Но реальная жизнь вовсе не серая, возражает он сам себе. Она раскрашена во всевозможные цвета, включая и те, которые не различают наши глаза. Вся природа – огонь: все проявляется, все цветет, все бледнеет. Мы, как медленные облака…

Он встряхивается, чешет голову, разгоняя кровь. Пусть прильет к мозгу, ссохшемуся до размеров грецкого ореха. Кофе, вот что ему сейчас нужно! Он кипятит воду в электрическом чайнике, заваривает молотый кофе и выпивает одним глотком, не дожидаясь, пока остынет. Он прямо чувствует, как оживает. Нейроны в мозгу искрятся.

Теперь надо одеться. Джинсы и свитер. На завтрак он делает себе кашу из хлопьев быстрого приготовления, которые наскреб со дна трех коробок. Пора пополнить запасы еды. Нельзя превращаться в иссохшего отшельника из тех, которых находят спустя несколько месяцев после смерти от голода, потому что они забывали поесть, затерявшись в своих видениях.

Да. Теперь он воскрес. Теперь он готов.

Он включает компьютер, заходит в интернет, вводит в строку поиска имена Тони и Сэла. Вот они оба, они и фрагменты из их речей, в трехстах милях отсюда. С ними их коллега: Сиберт Стэнли, министр по делам ветеранов, бледная немочь, слабовольный подпевала и конъюнктурщик, хотя избиратели ему доверяют, потому что знали его дядю и всегда голосовали за Стэнли.

Уже совсем скоро они будут здесь. Феликс ждет не дождется. Интересно, они узнают его или нет? Поначалу, конечно, нет. Он будет держаться в тени, пока злая нечисть делает свое дело. Как они отреагируют, когда мы заставим их думать, что их жизнь висит на волоске? Будут ли мучиться? Будут ли трястись от страха? Да, они будут мучиться и трястись. Даже не сомневайтесь.

Следующая неделя расписана по минутам: они снимают все сцены с Просперо. Времени мало. Нужно снять все в один дубль. Значит, он должен выступить безупречно уже с первого раза. В себе он уверен – все его реплики намертво впечатаны в память, – но, как известно, излишняя самоуверенность до добра не доводит. Помимо слов, есть еще мимика, жесты и позы. Сила воздействия, точность. Надо отрепетировать. Корабли лавировали, лавировали, да не вылавировали. В парус бриг впряг бриз близ берега.

Он открывает платяной шкаф. Вот его волшебная мантия, ее многочисленные глаза поблескивают в ярком солнечном свете. Феликс вынимает ее из шкафа, стряхивает с нее пыль и тонкую паутинку. Впервые за двенадцать лет он надевает ее на себя.

Как будто опять облачился в сброшенную кожу; как будто это не он надел мантию, а мантия надела его. Приосанившись, он глядит на себя в зеркало. Расправить плечи, поднять диафрагму, расслабить живот, дать простор легким. Ми-ми-ми, мо-мо-мо, му-му-му. Проницательный. Необузданный. Неукротимый.

Зловредный дух. Не брызжи слюной.

Теперь: его колдовской жезл. Трость с серебряным набалдашником в виде лисьей головы сама прыгает в руку. Он поднимает жезл над головой. Руку покалывает электричеством. Еще чуть-чуть, и она заискрит.

– Приблизься, мой Ариэль. Ко мне! – произносит он нараспев.

В его голосе слышится фальшь. Где подлинный тембр, где настоящие интонации? С чего он решил, что сможет сыграть эту сложнейшую роль? Просперо слишком противоречив. Титулованный аристократ, скромный отшельник? Мудрый волшебник, старый хрыч, одержимый жаждой мести? Раздражительный и неразумный, добрый и заботливый? Жестокий, умеющий прощать? Слишком подозрительный, слишком доверчивый? Как передать все нюансы, как объять необъятное? Это в принципе невозможно.

Режиссеры, ставившие эту пьесу, пускались на самые разные хитрости. Прибегали к всевозможным уловкам на протяжении столетий. Сокращали монологи, редактировали предложения, пытались втиснуть Просперо в заданные рамки. Перекраивали так и сяк, чтобы он поместился.

Сдаваться нельзя, говорит он себе. Уже ничего не отменишь.

Слишком многое поставлено на карту.