Завтрашний день кошки

– А заодно и с римскими солдатами, явившимися грабить их и убивать?

– Вижу, ты постепенно начинаешь уяснять для себя парадоксы человеческой логики. Котята, которых дарили римляне, были призваны символизировать всю утонченность их цивилизации. Некоторые легионы даже сделали кошачью голову своей эмблемой. Самое удивительное в том, что военачальник, приведший римскую армию сюда, во Францию (в те времена называвшуюся Галлией), терпеть не мог кошек. Его звали Юлий Цезарь, он страдал от болезни, впоследствии получившей название «айлурофобия»: стоило ему завидеть кого-то из нас, как в душе его тут же поселялся панический страх и он начинал биться в конвульсиях.

– А кроме него, возглавить армию было некому?

– Люди очень подчинены стадному инстинкту, а в те времена этот Юлий Цезарь вел всех за собой вперед. С разрастанием Римской империи кошки расселились по всей Европе, и многие народы, узнавшие о нашем существовании, тут же стали нам поклоняться.

– Бастет? Артемиде? Диане?

– В каждом краю эту богиню называли по-своему. В Галлии подобный культ существовал у кельтов, вестготов и жителей области, которая теперь называется Овернь. Но в 313 году Римская империя приняла христианство – монотеистическую религию, проповедующую поклонение единому Богу в человеческом облике. А в 391 году новый предводитель римлян, император Феодосий I, наложил официальный запрет на культ кошек и объявил их творениями дьявола.

– Что такое «творения дьявола»?

– Данная формулировка указывает на нашу связь с силами Зла. После этого нас могли убивать все, кому не лень, без объяснений и оправданий. Что еще хуже, нас стали считать животными вредными и уничтожать наряду с тараканами, крысами и змеями. Это даже считалось чем-то вроде гражданского долга.

– Да, Феодосий I оказался ничем не лучше Камбиса II…

– Но что касается крестьян, то они по-прежнему использовали нас для охраны урожая, а еврейские торговцы брали с собой, когда отправлялись в плавание на судне или в поход с караваном верблюдов.

Я подошла к Пифагору и вдохнула его запах:

– Откуда ты все это знаешь? Как ты научился так хорошо понимать людей?

– В один прекрасный день я посвящу тебя в тайну моего «Третьего Глаза».

– Когда?

– Когда посчитаю, что ты готова. На данный момент мне важно лишь то, что я не держу эти сведения в себе, а делюсь ими еще с кем-то. И если меня не станет, тебе нужно будет передать эти знания и другим кошкам.

Я подошла еще ближе, зарылась мордочкой в шею самца, в знак покорности прижала к голове уши, а потом повернулась и высоко подняла хвост.

– Я хочу от тебя детей, они заменят мне тех, которых я потеряла, – заявила я.

После чего застыла в ожидании, но Пифагор так и не сдвинулся с места.

– Ты ко мне равнодушен? – спросила я.

– Я решил посвятить свою жизнь знанию и отказался от удовлетворения примитивных потребностей, таких как есть или заниматься любовью.

– Это как-то связано с тайной твоего «Третьего Глаза»?

– Я установил для себя правило: нет желаний – нет страданий.

– Ты боишься, что секс со мной причинит тебе страдания?

– Я боюсь получить слишком мощный импульс наслаждения и в результате оказаться в зависимом положении. К тому же я уже познал вкус абсолютной свободы и полного отсутствия привязанностей. Мне никто не нужен, я ни в чем не нуждаюсь и чрезвычайно этим горжусь.

На этот раз я посмотрела на Пифагора уже другими глазами. Что ни говори, а в первую очередь в глаза бросалась сиреневая нашлепка на его макушке. Под ней, как я знала, было отверстие, ведущее прямо в мозг. Может, из-за этого он тронулся умом, напридумывал всяких небылиц и теперь меня ими пичкает? А я-то, наивная, внимаю каждому его слову.

Единственное, что мне не давало покоя, так это тот факт, что его рассказ о встрече наших двух видов выглядел в высшей степени правдоподобным и связным. Если Пифагор все сочинил, то для этого ему сначала пришлось изобрести весьма замысловатую систему, базирующуюся на прочной, незыблемой логике.

Оставалось лишь выяснить, почему он отказывается заниматься со мной сексом.

Ни один самец в здравом уме не в состоянии устоять при виде моей обнаженной попки. Что ни говори, но я молода и очаровательна, шерстка у меня густая и ухоженная, в то время как сам он лишь старый сиамец с короткой, серой щетиной. Я просто не могла не вызывать у него жгучего физического желания.

– Возьми меня – здесь, немедленно! – приказала я.

Пифагор будто не слышал.

– Ты не хочешь меня, потому что тебе тоже отрезали тестикулы и поместили в банку, да? – спросила я.

Сиамец выгнул спину, продемонстрировал свои причиндалы, и я увидела, что в этом отношении с ним все в порядке.

– Тогда почему ты отказываешься заняться со мной любовью?

– Нет желаний – нет страданий, – повторил Пифагор тоном, раздражавшим меня все больше и больше.

– Ты даже не понимаешь, чего себя лишаешь, – обиженно пробурчала я.

– Знаю, – возразил Пифагор, – и именно поэтому предпочитаю сказать «нет».

Оскорбленная его поведением, я решила вернуться домой.

У меня было дикое желание заняться сексом. Как же его утолить, этот импульс? Может, устроить прогулку по крышам и подцепить кота из первой же водосточной трубы?

После родов я все чаще вспоминала о том, что являюсь не только матерью, но и самкой.

Потом наконец я улеглась в свою корзину и провалилась в сон, наполненный самыми эротичными видениями.

14

Тошнота

Разбудил меня Анджело.

По правде говоря, он стал меня не на шутку раздражать. Он и так уже припал к моим соскам, пока я спала, а теперь еще взялся крутить и покусывать мои усы (терпеть не могу, когда к ним кто-то прикасается).

Ну никакого уважения к матери.

Я подождала, пока он не подобрался поближе, и шлепнула лапой, не выпуская когтей, так, что он упал на пол. Вот что такое современное воспитание в моем понимании. Общество, в котором новые поколения не чтут тех, кто произвел их на свет, изначально обречено.

Анджело поднялся, стал опять меня доставать, и я ударила еще раз.

А потом подумала, что вся проблема в общении. Иногда, чтобы тебя поняли, нужно повторить несколько раз. Я не могла наладить хороший контакт с сыном. Я не могла наладить хороший контакт с своей служанкой. Я не могла наладить хороший контакт со своим самцом. Единственным, с кем я общалась хорошо, был самодовольный сиамский кот, в ответ плативший мне… презрением.

Из дома напротив донесся какой-то шум. Начинался спектакль. Я вновь притаилась в углу балкона и стала наблюдать. На этот раз за одним человеком бежали целых три. Догнав, они стали осыпать его ударами. Происходящее в точности напоминало события вчерашнего дня, с той лишь разницей, что сегодня преследователей было больше. Глядя на них, я увидела, что троица вооружена ножами. Один из них выкрикнул какой-то слоган, который остальные тут же подхватили.

Потом опять явились люди в синей униформе, чтобы защитить того, что лежал на земле. К их противникам прибыло разномастное подкрепление, и они вновь сошлись в бою, награждая друг друга ударами палок и ножей. Опять полетели гранаты, и окрестности заволокло дымом, раздражавшим мои дыхательные пути.

Тем хуже, я буду кашлять, но все равно останусь посмотреть, чем все это закончится.

Один из троицы выхватил оружие. Грянул выстрел, и человек в синем мундире упал на землю.

Я перегнулась через перила, чтобы в подробностях рассмотреть, как события будут развиваться дальше.

Появился еще один отряд людей в синем. К их врагам тоже подоспела помощь. Откуда-то вынырнули еще какие-то субъекты, отличавшиеся и от первых, и от вторых, и тоже начали стрелять. Слышались крики, выстрелы и взрывы. Воцарился полный хаос.

Я решила, что противники устанавливают новые, более громоздкие системы вооружений, доселе мне неведомые, способные вызвать огромные разрушения. В какой-то момент один из сражавшихся навел на мой дом трубу, заканчивавшуюся грушей, и выстрелил. Раздался взрыв, и все утонуло в облаке дыма.

Недруг тоже не стал медлить с ответом. Из грузовика с башенкой затарахтели выстрелы, и машины, за которыми прятались люди, одна за другой взлетели на воздух.

На помощь синим мундирам прибыли бойцы в зеленой униформе. Если верить Пифагору, это сигнал, по которому можно узнать, что началась война.

Все носились, кричали и стреляли. Я слышала, что на прилегающих улицах тоже гремят взрывы.

Люди прятались за стенами и машинами, некоторые из которых были объяты пламенем. Стреляли с крыш. Воздух пропитался едким запахом паленого.

Потом вся эта свара разом прекратилась, будто гроза. Те, кто еще мог, бросился бежать, остальные так и лежали на земле посреди вывороченных взрывами камней. Стало тихо.

Натали не возвращалась.

Я по-прежнему смотрела на улицу. Один раненый пополз; другой, тоже здорово искалеченный, двинулся ему навстречу, помогая себе единственно локтями. Потом они сцепились, покатились и стали кусаться.

Мне казалось, что это галлюцинация. Не давал покоя вопрос: неужели ничего нельзя сделать, чтобы люди вновь полюбили друг друга? Я должна заурчать на самой низкой частоте – это сначала усмирит их воинственные порывы, а потом вызовет желание отдохнуть.

Наверное, это как раз то, что когда-то делала богиня Бастет. Проникшись человеческими бедами и видя безудержное стремление людей к самоистреблению, она предложила им вибрацию, навевающую сон. В знак благодарности они построили храм и стали ей поклоняться.

Волна. Да, я уверена, должна существовать волна любви, которую я, мурлыча, обязана распространять, чтобы снизить градус царившего вокруг напряжения.

После затянувшегося ожидания я вновь увидела на пороге дома Натали.

В руках у нее было несколько увесистых сумок с продуктами и предметами первой необходимости, которые она сложила в коридоре в углу. Моя служанка выглядела очень взволнованной и часто моргала. Грива ее растрепалась, одежда была порвана. Она, казалось, совсем выбилась из сил.

Натали рухнула в кресло. На щеках виднелись потеки от слез.

Ее разум трепетал, не в состоянии постичь происходящее.

Я подошла, забралась ей на колени и тихонько заурчала. На лицо Натали постепенно вернулась улыбка. Мы, кошки, умеем поглощать все отрицательные колебания и превращать их в положительные. Там, где собаки предпочитают бежать без оглядки, мы наводим порядок. Что-то вроде «вибрационной гигиены».

Натали на мгновение застыла в нерешительности, потом стала меня гладить, и я ощутила ее страх – настолько сильный, что его даже можно было потрогать.

Вдруг Натали схватила телефон и быстро заговорила срывающимся голосом. Несколько раз прозвучало имя «Софи», и я решила, что она позвонила соседке.

Мгновение спустя мы все вместе переехали в дом Пифагора.

До меня дошло, что в разгар кризиса эти две человеческие самки решили объединить свои запасы питания и держаться вместе. То же самое касалось и их кошек.

Я, понятное дело, не люблю менять привычки, но здесь случай был исключительным, так что придется привыкать.

Феликс тоже злиться и ворчать не стал. Что же касается Анджело, то он носился по всему дому, отыскивая на новом месте все новые и новые забавы.

Рвал на ковре бахрому.

Грыз электрические провода и бросался на занавески.

Человеческие самки заперли входную дверь и несколько раз повернули в замочной скважине ключ. Потом заколотили досками все окна и другие проемы на первом этаже, в том числе и отверстие для кошек.

Улицу изнутри мы больше видеть не могли, но у нас еще оставалась возможность выходить на балкон в спальне. Там служанки соорудили баррикаду из мебели.

Покончив со всеми этими приготовлениями, они закурили, принялись пить крепкие спиртные напитки и смотреть телевизор, экран которого по сравнению с нашим был в три раза больше. Громкость они тоже сделали дальше некуда. В новостях показывали одни и те же кадры.

Пифагор гибким шагом подошел ко мне и сел.

– Как думаешь, наши служанки когда-нибудь смогут заразиться этим вирусом разрушения? – спросила я.

– Они умнее и образованнее среднестатистического человека. Доказательством тому служит хотя бы тот факт, что они решили укрыть нас в этом доме и тем самым защитить. Кроме того, Софи знает, что если кто-то из них будет ранен, то мы сможем помочь благодаря нашему умению лечить урчанием.

– Какому умению?

– Это совершенно новое направление в науке, изучающее способность низкочастотных волн, излучаемых, когда мы урчим, сращивать сломанные кости.

Взрывы на улице сменились раскатами грома. Мы поднялись на балкон, чтобы посмотреть, что происходит, через окно, не заколоченное досками. Шел дождь, пытаясь смыть грязь, оставленную теми, кто копошился на поверхности планеты.

Вдали вновь загрохотало, небо прочертили огненные зигзаги.

Пока человеческие самки, сидя на первом этаже, наблюдали по телевизору за военными действиями, мы смотрели на яростные сполохи молний, будто желавшие продемонстрировать человеку, что природа всегда возьмет над ним верх.

– На данный момент наши служанки решили отсидеться здесь, – сказал Пифагор.

– Натали прихватила с собой все запасы съестного, – сообщила я.

– А у Софи есть оружие, – заявил Пифагор.

– Мне страшно, – тихо мяукнула я и прижалась к Пифагору.

Ненавижу дождь и от одного его звука начинаю дрожать с головы до ног.

– Думаешь, мы все умрем?

– Когда-нибудь да, но не сегодня.

Небо зигзагом прорезал новый сполох – близкий и от того еще более яркий.

Я прижалась к Пифагору сильнее. Услышала, как бьется его сердце, и выдохнула:

– Я люблю тебя, Пифагор.

– Но ведь мы, Бастет, с тобой едва знакомы.