Убойная линия. Крутые меры

4

– Мда.

– Ага.

Клюкин просматривал фотографии, которые сделал криминалист во время выезда на место преступления. Горшков стоял рядом и чесал репу.

– Мда.

– Угу.

В группу по расследованию убийства Гомонова я вошел не потому, что первым прибыл на место, а скорее вопреки. Пришлось шепнуть дежурному следаку из СК, чтобы тот шепнул другому следаку, которому поручат материал, чтобы тот имел меня в виду. Рутина. Кто выехал первым – никого не интересует. Так вышло и с подозрительной смертью, предположительно, самострелом, жителя квартиры на улице Ногина. Неважно, кто оказался на выезде первым. Варецкий и Василич перетасовали колоду так, что этот «счастливый» билет выпал Горшкову и Клюкину. И они бросились в бой, потому что они тоже хотели побыстрее раскрыть хоть что-нибудь – тогда начальство на время забудет про них, и наши Чук и Гек смогут дальше маяться дурью в свое удовольствие.

– Мда, – снова повторил Горшков. – Так. Ну а где жена подстреленного?

– А ты бы на ее месте хотел бы здесь оставаться?

– Ну, что у нас там написано… – Горшков достал из кармана копию протокола и моего первого рапорта. – Хм.

– Пальцы есть?

Горшков не без труда нашел нужную информацию.

– А, вот. На кухне пальцы жмура и еще две группы. Собственно, вдова.

– Как ее фамилия?

– Абатова.

– Хм.

– Ага. Третья группа – хэ зэ кто. Силин тут пишет… Силин пишет, у них в тот вечер в гостях был собутыльник мужа. Олег Макаров.

– А она сама?

– Уходила к матери. Вернулась ночью уже, а мужа – тю-тю. Ментов, кстати, соседи вызывали. Услышали выстрел. Так что есть точное время смерти.

– А на ружье пальцы были?

– Только убитого.

– Может, самострел?

Горшков почесал репу, осмотрелся и бодро заявил:

– Неа. Мочилово.

– Чего?

– Этот собутыльник, Макаров, Абатова и загасил. Надо его брать, колоть – и палка у нас в руках.

– Палка, – повторил Клюкин задумчиво. – Хорошо, что в руках, а не еще где-нибудь. Если ты понимаешь, о чем я.

– Клюкин, твою мать. Любой всегда понимает, о чем ты.

Сказано – сделано. Оба опера нашли через адресное координаты Макарова и выдвинулись к нему. Жил он в паре кварталов от Ногина, где проживал покойный Абатов. На всякий случай Горшков и Клюкин расстегнули кобуры и лишь после этого громко затарабанили в дверь. Женский голос вопросил оттуда:

– Кто?

Горшков и Клюкин переглянулись и принялись лихорадочно жестикулировать – каждый требовал, чтобы ответил не он, а другой. Когда женский голос нетерпеливо повторил вопрос, Клюкин чертыхнулся себе под нос и открыл рот, тщательно изображая пропитый голос алкоголика:

– Это Михалыч. Олег дома?

Горшков знаком показал свое восхищение находчивостью напарника. Клюкин знаком послал его в грубой и циничной форме. Женский голос за дверью замычал куда-то в пространство:

– Эй, к тебе пришли! Какой-то Михалыч. Алкашня недобитая. Вот всех бы вас вывести степь и…

Что с алкашней недобитой нужно было делать в степи, Клюкин и Горшков уже не расслышали, потому что начал скрипеть несмазанный дверной замок. Опера напряглись. Когда дверь приоткрылась, оба ввалились внутрь. Клюкин навалился на Макарову – лет 50 старый халат, бигуди, полный набор. Та ойкнула и собиралась заорать, но Клюкин успел заткнуть ей рот ладонью и зашипел:

– Где он?

Ответа не потребовалось: в прихожую кое-как выбрался одутловатый алкоголик неопределенного возраста в старой растянутой футболке, которая, судя по изображению молодого Сталлоне на ней, пережила многих.

– Какой еще Михалыч…?

Макаров замер, увидев оперов, пистолеты и распахнутую дверь. А потом с воплем и поразительной для него сноровкой и прытью бросился назад. Опера, натыкаясь друг на друга, рванули следом. Освобожденная Макарова набрала полную грудь воздуха и могуче проревела:

– ПОМОГИТЕ!

Макаров, пересекая комнату, споткнулся об угол кровати. Упал, вскочил и выпрыгнул на балкон. Клюкин споткнулся об угол кровати, упал и заорал от боли. Горшков оказался самым мудрым и просто перепрыгнул через угол кровати.

На балконе его ждало зрелище, нарушающее шаблоны. Макаров не пытался сбежать. Не пытался спрятаться. Не пытался сопротивляться. Он проворно выбрасывал вниз длинные и тонкие пластины сайдинга, который заполнял половину пространства балкона.

– Твою мать..,!

Горшков попытался схватить подозреваемого за руку, но Макаров, избавляясь от очередного куска пластика, задел опера по лицу и оставил на его щеке кровавый след. Горшков схватился за расцарапанную щеку и возопил что есть мочи.

Безобразие прекратил разъяренный от боли и вообще от всей этой ситуации Клюкин. Он вывалился на балкон и заорал так, что вздрогнул даже скулящий Горшков:

– Полиция! На пол, сука, или мозги вышибу, тварь! Лежа-а-ать!

Макарова задержали. Макаровой дали успокоительное. После чего ее благоверного доставили в отдел и сразу же запихнули в допросную номер один, которая размещалась на этаже убойщиков. И сходу взялись за раскрутку клиента.

– Мы все знаем, Макаров. Это ты убил Абатова! Из его же ружья.

– Всадил ему заряд прямо в голову.

– Зачем ты это сделал? Что он такого совершил, что ты с ним так поступил, а?

Макаров сидел, вжав голову в плечи, и бормотал:

– Я ничего не делал.

– Ну конечно, – всплеснул руками Клюкин. – Он сам, ага. Выпил и решил: а дай-ка я сам себе башку снесу?

– Не башку, а грудь, – ввернул Горшков. – Огнестрел в грудь.

Клюкин вздохнул и обреченно посмотрел на напарника.

– Снесу грудь? Это тебе что, яйцо, блин, чтоб его сносить? Грудь не сносят, ее простреливают. Сносят только башку.

– Я никого не убивал… – бормотал Макаров.

Горшков умел применять шоковую смену настроения, чем постоянно пользовался. Вот и сейчас он резко заорал:

– Ты меня за дебила держишь? Мы на идиотов похожи? Здесь только один идиот! Это ты! Тебе двадцаточка грозит, врубаешься? Двадцать, б… дь, лет!

Он замахнулся, чтобы закрепить эффект. Макаров в ужасе сжался. Но удара не последовало. Играющий роль доброго полицейского Клюкин остановил своего злобного напарника и почти дружелюбно склонился над задержанным:

– Олег, ты хочешь что-нибудь? Пить, может? Я могу принести. Воды?

Макаров недоверчиво кивнул. Клюкин шустро занес в комнату бутылку минералки. Но как только Макаров попытался сделать первый глоток, злой полицейский Горшков выбил бутылку из его рук и завопил:

– А ну, колись на сознанку, падла!

Так продолжалось больше часа. Пару раз опера выходили покурить, чтобы дать клиенту созреть После очередного перекура Клюкин с новыми силами принялся капать задержанному на нервы:

– Он там кровью истек. Ты ж ему ружьем полгруди разворотил. Понимаешь вообще, какие это мучения? За что, Олег? За что человеку такая смерть? Что же он тебе такого ужасного сделал?

– Да не убивал я его, – Макаров почти плакал, его трясло от нервного напряжения. – Не убивал. Никого не убивал.

Горшков вперил в него палец:

– Вот почему ты так перепугался, когда нас увидел? Потому что совесть чиста? Ты кому горбатого лепишь?

– Это… Это из-за пластика…

– Что? – перст указующий вяло опустился. – Какого, нафиг, пластика?

– У меня на балконе. Я думал, вы из-за него…

– Сайдинг? – Клюкин и Горшков переглянулись. – При чем здесь он?

Макаров всхлипнул и признался:

– Я его… украл. Из машины. Около рынка. Продать хотел. Мужикам на даче. А когда вы… Я испугался. Я никого не убивал.

5

– Максим Викторович, вы за Маринкой-то присматривайте, а… Она ж красивая, сука. За ней мужики так и вьются, за стервой…

Удивительный человек. Над ним меч завис, а он все о Маринке. Любви покорны не только все возраста, но и все слои населения. Даже полумаргинальные стукачи.

– Присмотрю, – заверил я, пододвигая ему пепельницу и сигареты. Мы сидели в темной допросной изолятора временного содержания, куда Паяльника перевели после ареста. – Сейчас есть дела поважнее, чувак. Расскажи мне про Генку Фролова.

– Че рассказывать-то?

– Паяльник, Фролов этот твой – ниточка к обеим мокрухам. И к собственной, и ко второй. Как-то ведь на него вышли те люди, которые его хотели на дело подписать. Вот я и пытаюсь понять, как. С кем он тусовался?

Паяльник задумался.

– Как все. То с одними, то с другими.

– Твою мать, а поподробнее можно?

Паяльник снова задумался.

– Я его частенько с Кастетом видел.

– Он носил кастет?

– Не, не. Кастет – погоняло. Это чел с нашего района. Гопник обычный, че. Зовут его Игнат вроде. А фамилия – хэ зэ.

Так и запишем, подумал я. И записал.

– Проверю. Что еще? Чем вообще Фролов занимался? Он работал где-нибудь? Или дела какие-нибудь мутил? Хоть что-то вспомни.

Паяльник вздохнул.

– Ну… Вроде, в одном пивном магазине подрабатывал одно время. На Просторной.

Для человека, к которому Фролов прибежал в трудную для себя минуту, Паяльник возмутительно мало знал. И это мне нисколько не помогало. Но хоть что-то – лучше, чем вообще ничего. Как минимум две наводки у меня уже были.

Пока я терзал расспросами своего невезучего информатора, Мельник – тот тоже чувствовал себя крайне невезучим и точил на меня зуб за то, что я повесил на себя и на него эту историю с убийством Гомонова – пытал счастья в другом месте. Он отправился поговорить с вдовой. В шикарной квартире убитого Мельник чувствовал себя неуютно, а потому постоянно ерзал и покашливал. Гомонова же то и дело отвлекалась на бесконечные телефонные звонки. Вот и сейчас она тихо говорила в трубку:

– Я пока не знаю, когда похороны. Мне тело не отдали. Вскрытие нужно делать, сами понимаете, и… Да. Как узнаю, я сообщу детали. И спасибо еще раз. – отложив телефон в сторону, Гомонова извиняюще улыбнулась: – Постоянные звонки. Приходится заниматься похоронами. А мне даже не могут выдать тело моего мужа.

– Кхм. Понимаю. Так что насчет бизнеса, Мария Сергеевна? Были у вашего мужа проблемы?

Вдове было чуть за 30. Породистая и чертовски красивая. Стройная, с высокой грудью. По этому поводу Мельник, как ценитель женской красоты, чувствовал себя еще более неуютно.

– Нет проблем только у того, кто ничего не делает, сами понимаете. Но ничего серьезного у Артема не случалось, я бы знала. Так, обычные рабочие вопросы.

– Кхм. А он, простите, кхм, вам все рассказывал?

– Мы пять лет в браке. А вы как думаете?

Пять лет. Когда она выскочила за Гомонова ей было 25. Мельник попытался представить ее еще более молодой и красивой. Смутился, поерзал, покашлял.