Григорий Сковорода

Когда трехлетний отрок самовольною наслышкою перенимает божественные песни, любит заглядывать в священные книги, перекидывать листы, смотреть то на таинственных образов картинки, то на буквы, – не сие ли обличает тайную искру природы, родившей и зовущей его в упражнение богословское?»

Говоря о «тайной искре природы», скрытой в душе каждого ребенка, Сковорода имеет в виду глубинную «софийность» бытия, в частности некую предустановленную гармонию между человеком и обществом. Все сотворенное Богом – это не что иное, как прекрасная «божественная комедия», а человек – актер «на театре жизни». Это старое представление о «театре мира» (theatrum mundi) и человеке-актере имеет у Сковороды глубокую религиозную подоплеку. В конце концов, философ говорил здесь о «разнообразной Премудрости Божией», то есть о тех многочисленных ветвях Божьего промысла, которые, вместе взятые, составляют «плодоносный Церкви, яснее сказать, общества сад». Отождествляя Церковь, как мистическое Христово тело, с обществом, Сковорода утверждал, что должный порядок царит здесь только в том случае, «когда каждый член не только добр, но и сродную себе разлившейся по всему составу должности часть отправляет. И сие-то есть быть счастливым, познать себя, или свою природу, взяться за свою долю и пребывать с частию, себе сродною, от всеобщей должности».

Таким образом, воспитание должно быть естественным, то есть основываться на врожденных способностях. «Всякое дело, – говорил Сковорода, – преуспевает, если она [натура] путеводствует. Не мешай только ей, а если можешь, отвращай препятствия и будто дорогу ей очищай; воистину сама она чисто и удачно совершит. Клубок сам собою покатится из горы: отними только ему препятствующий претыкания камень. Не учи его катиться, а только помогай. Яблоню не учи родить яблоки: уже сама натура ее научила. Огради только ее от свиней, отрежь сорняки, очисти гусень, отврати устремляющуюся на корень ее мочу и прочее. Учитель и врач – не врач и учитель, а только служитель природы, единственной и истинной и врачебницы, и учительницы. Если кто чего хочет научиться, к сему подобает ему родиться. Ничто от людей, от Бога же все возможно».

Сковорода хорошо видел, что душа его воспитанника от природы стремится к «чистым музам», и старался сделать так, чтобы она не сворачивала с истинного пути. Он советует ему читать хорошие книги, наслаждаться изысканной музыкой, которая является «великим врачевством в скорби, утешением же в печали и забавой в счастии», искать настоящих друзей, а на житейский театр смотреть свысока, чтобы научиться быть мудрым, наблюдая за человеческой глупостью. «Ибо если бы мы, – говорил Сковорода Ковалинскому, – как говорит Теренций, учились на опыте других, извлекая из него нам полезное, и если бы мы всматривались в жизнь других, как в зеркало, то гораздо менее к нам было бы применимо изречение: «опыт – наставник глупцов». Такое поведение, помимо того что оно очень полезно, доставляет нам также чрезвычайно приятное зрелище и составляет значительную долю умозрения тех мудрых людей, которые, как говорится, плавая в гавани, используя чужие несчастия, подобны гомеровским богам, которые с небес радуются не тому, что с другими что-либо произошло, а тому, что видят себя непричастными к этим бедствиям, находящимися в безопасности. Ибо к чему нам эти великолепные зрелища язычников? Разве мир и народ не лучшее зрелище, к тому же бесплатное наподобие известного Пифагоровского торжища». Сковорода здесь имеет в виду пересказанную Цицероном в его «Тускуланских беседах» историю о том, как на вопрос флиунтского правителя Леонта, кто такие философы и чем они отличаются от других людей, Пифагор ответил: наша жизнь напоминает праздничное торжище: одни люди хотят получить на нем венок славы, другие приходят ради того, чтобы разбогатеть, а третьи, самые мудрые, не ищут себе ни аплодисментов толпы, ни барышей, а приходят только, чтобы посмотреть, что и как здесь происходит, то есть, отложив все дела, внимательно присматриваются к природе вещей, – вот именно их и называют философами.

«Ты увидишь, – говорит Сковорода, – как один стенает под тяжестью долгов, другой мучается честолюбием, третий – скупостью, четвертый – нездоровым желанием изучить вздорные вещи. И кто их всех перечислит? Объясни понятие души, и ты убедишься».

Одним словом, смотри на этот мир, как на «черную книгу», и пробуй учиться на горьком опыте других. Пусть в отношении тебя сбудется старинная пословица: «Для того песика бьют, чтоб львенок боялся».

Наверное, самое серьезное внимание Сковорода уделял обузданию страстей. Подчиненная страстям душа, – говорил он, – больна. И счастлив тот, кто свободен от страстей, «ибо такой человек обладает спокойствием, или покоем души, который Господь дарует своим дражайшим ученикам: «Я даю вам мир мой». В первую очередь этот мир упорно борется с аффектами и, как диких коней, сдерживает их уздою разума. Ты радуешься, что ты богат? Ты болен. Радуешься, что ты благороден? Ты нездоров. Боишься смерти? Дурной славы из-за хороших поступков? Ты недостаточно здоров душой. Надеешься лучше жить завтра? Ты недомогаешь. Ибо где надежда, там же и страх, болезнь и проч.». А чтобы пояснить эту свою мысль как можно выразительнее, Сковорода цитирует известное «Утешение философией» «последнего римлянина» Боэция:

Радость и страхи Дальше гони ты, Прочь и надежду! Чтобы печали Не было в сердце. Сумрачен ум тот, Связан уздою, Где они правят.

«Итак, скажешь ты, я требую вместе со стоиками, чтобы мудрец был совершенно бесстрастен, – продолжает Сковорода. – Напротив, он в этом случае был бы столбом, а не человеком. Остается, следовательно, что блаженство там, где обуздание страстей, а не их отсутствие».

В любом случае, философ настойчиво учил своего воспитанника бороться со страстями. Так, заметив, что юного Ковалинского мучает страх смерти, Сковорода начал давать ему книги, способные развеять скорбные образы, часто заводил разговор о вечности, то есть о том, что конец и начало находятся, в общем-то, в одной и той же точке и эта точка – не что иное, как сам Господь Бог, а основой всего сотворенного Господом является нечто несуществующее, из которого воля Творца, желая воплотить собственное совершенство, вылепила, словно некий гончар, все видимые и невидимые формы. Чтобы окончательно развеять страх юноши, Сковорода поздними летними вечерами звал его на прогулку и ненароком вел за город, туда, где находилось кладбище. Там он оставлял воспитанника в одиночестве, а сам шел в соседнюю рощу, где играл на флейте. Это он делал якобы для того, чтобы Ковалинский мог ощутить все очарование музыки, поскольку издалека она звучит гораздо приятнее, нежели вблизи. И спустя какое-то время философ сумел-таки освободить душу юноши от снедающего ее страха.

Конечно, бороться с пагубными страстями, которые подстерегают человека едва ли не на каждом шагу, – дело нелегкое, особенно если этот человек еще молод. Недаром философ так беспокоился о своем воспитаннике. «О, если бы у меня был духовный меч. Я бы отрубил у тебя скупость и уничтожил бы роскошь и дух нетрезвости, поразил бы честолюбие, сокрушил бы тщеславие, пронзил бы страх смерти и бедности». Именно здесь и появляется мотив «духовной войны», когда полем боя становится сердце человека, войны, по сравнению с которой все остальные войны ничего не стоят. И что же это за война? На этот вопрос Сковорода отвечал так, как на него испокон веков отвечали люди, мечтавшие стать «земными ангелами»: это война с «богопротивной троицей» – миром, плотью и дьяволом.

Трех врагов видит перед собой воин Христа, С какими ему постоянно приходится вести войну. Первый враг его – это нарумяненная обезьяна; ты, мир, Который наш вождь называет разукрашенным гробом. Второй враг – соблазнительное тело женщины, Которое никогда не перестает влечь мужчину ко злу. Третий и последний враг, еще более опасный, – злой демон, Отец глупости, от которой происходит всякое зло. Ну, молодой воин Христов! Куй себе меч! Помни, что наша жизнь – непрерывная борьба.

А еще Сковорода говорил, что добрый человек должен постоянно сам себя воспитывать. Особенно это касается тех, на чью долю выпала учительская «сродность». Если ты пришел в этот мир, чтобы воспитывать других, тогда «люби нищету, целуй целомудренность, дружись с терпеливостью, водворися со смирением, ревнуй по Господу Вседержителю». И не бойся ничего и никого, кроме самого Бога. «Голод, холод, ненависть, гонение, клевета, ругань и всякий труд не только сносен, но и сладостен, если ты к сему рожден», ибо естественное желание похоже на пламя – чем больше преграды, тем стремительнее его порыв вверх. Ты должен читать древних философов, святых отцов, Библию. Одним словом, «долго учись сам, если хочешь учить других». И помни самое главное – «во всех науках и художествах плодом плодов есть правильная практика». Это означает, что тот, кто рожден проповедовать «слово Божьей правды», должен подтверждать его своей собственной безупречной жизнью. Воистину, «нельзя построить словом, если тое ж самое разорять делом». Вспомним еще раз графа Толстого и его вывод из учения Сковороды: «святость жизни только в делах».

Нельзя сказать, что между Сковородой и его воспитанником сразу же воцарилось полное согласие. Душа юноши не раз терзалась сомнениями, поскольку его до этого учили совсем не так. Раньше его наставники (да и разве только они? Весь мир!) убеждали его, что «счастье человеческое состоит в том, чтоб иметь всего много: много чего есть, много чего пить, много во что одеваться и в утехах праздно веселиться», – и один только Сковорода говорил: «чтоб быть истинно счасливым, то все оное не нужно», дорога к настоящему счастью пролегает через «ограничение желаний, отвержение излишеств, обуздание прихотствующей воли, трудолюбие, исправление должности, в которую Промысл Божий поставил кого».

До этого наставники учили, что гражданская добродетель ничего не стоит перед Богом, а значит, все великие своими делами и сердцем мужи – Сократ, Платон, Марк Аврелий и другие, – жившие до Христа, не могут быть блаженными, ибо одни только христиане могут познать истину. И лишь Сковорода говорил, что истина не имеет ни начала, ни конца, и если Бог есть истина, то все люди имеют доступ к ней. Бог, говорил он, «дал нам самую высочайшую свою премудрость, которая природный его есть портрет и печать… Она весьма похожа на искуснейшую архитектурную симметрию или модель, которая по всему материалу, нечувствительно простираясь, делает весь состав крепким и спокойным». И эта Божья Премудрость – общая «для всех времен и народов».

Другие наставники учили, что сильным мира сего живется куда лучше, чем простым смертным, а Сковорода говорил, что природа, то есть Бог, – не мачеха, а добрая мать, которая не обидит ни одного из своих детей, да еще и пел вслед за Горацием:

На что ж мне замышляти, Что в селе родила мати? Нехай у тех мозок рвется, Кто высоко вгору дмется, А я буду себе тихо Коротати милый век, Так минет мене все лихо, Щастлив буду человек.

Так или иначе, но когда недруги Сковороды начали травлю философа, говорили Ковалинскому, что Сковорода – чуть ли не богохульник, что они запрещают ему слушать его речи и просто видеться с ним, юноша, не сомневаясь ни секунды, стал на сторону своего учителя. А история была такова.

В конце июня 1763 года в Троицком Ахтырском монастыре умер Иоасаф Миткевич, и уже в октябре того же года белгородским и обоянским архиереем стал Порфирий Крайский. Этому владыке, который также получил образование в Киево-Могилянской академии, а перед тем как оказаться в Белгороде, был ректором Славяно-греко-латинской академии в Москве, потом епископом в Суздале и Коломне, Сковорода сразу же пришелся не по душе. Слишком уж разными они были: пышный архиерей, накопивший за свою жизнь кучу золота и великое множество всякого скарба, и философ Сковорода, чей жизненный жребий всегда был «с голяками». Со своей стороны, Сковорода тоже не слишком жаловал владыку. Когда в конце ноября 1763 года Крайский прибыл в Харьков с инспекцией и руководство коллегиума устроило ему пышное чествование, Сковорода не пришел. Он остался в одиночестве, вкушая нехитрый завтрак и развлечения ради слагая латинские стихи об истинной мудрости:

Как говорят, рай настолько прекрасен, Что в нем приятно живется в одиночестве. Некто на вопрос, что такое истинная мудрость, Сказал: быть себе союзником и себе равным. Так для мудреца раем будет любой берег, Любой город, любая земля и любой дом.

Отправляя эти стихи Ковалинскому, философ не без иронии заметил: «Это, мой дорогой, я написал за завтраком, страдая не от чего другого, как от скуки одиночества, чего я никогда бы не допустил, если бы пришел на известный пир мудрецов. Чистосердечно тебе признаюсь, что человеку благородному ничто так не тягостно, как пышный пир, особенно когда первые места на нем занимают глупомудрые».

Кроме епископа Крайского, неприязненно к Сковороде отнесся и только что прибывший из Киева учитель риторики Михаил Шванский, который вскоре занял место Лаврентия Кордета на должности префекта коллегиума (самого отца Лаврентия назначат настоятелем Святогорского монастыря). Да и новый ректор Иов Базилевич не очень симпатизировал философу.

Интриги, слухи, доносы… Ситуация понемногу становилась просто невыносимой. По крайней мере в письмах Сковороды все чаще слышны тревожные нотки. Уже в ноябре 1763 года он пишет Ковалинскому: «Если не обманывает меня моя душа, чувствую, что снова поднимается против меня зависть, как вследствие моей к тебе исключительной дружбы, так и ввиду некоторых слов, какие обычно говорю на уроках греческого языка. Это значит: мир таков, что, если сам что-нибудь сделать не может, другим завидует». А вот начало следующего письма: «И мне уже скорпион готовит жало и замышляет нападение». Неужели «мне с этими чудищами, пока я живу, придется бороться?»

Дело дошло до того, что друзья, дабы не раздражать толпу еще больше, вообще перестали встречаться. Даже писать друг другу письма стало не совсем безопасно. «Я решил уступить толпе, – сокрушенно говорил Сковорода Ковалинскому, – чтобы как-нибудь по неосторожности не повредить тому, к кому можно отнести слова: «верный друг познается в беде». Ты также прекрати слать мне твои очаровательные письма, пока не успокоится это смятение и не спадет пламя ненависти». И заканчивает Сковорода это письмо словами древнегреческого поэта Феокрита: «Надо быть мужественным, милый Батт: возможно, завтра будет лучше».

В чем же обвиняли Сковороду его недруги? Об этом узнаем из его письма Василию Максимовичу, написанного в 1764 году. «Если бы они, – говорит Сковорода, – обычные мне беззакония приписывали, сносно бы было. Но сии немилосердники столь неограниченным дышут на меня языковредием, что кроме чрезвычайной моих нравов порчи, от них проповедуемой, делают меня душегубителем, или еретиком, и по сей причине запрещают подкомандным своим слушать мои разговоры. Сего я не терпя, сделал краткое очищение, которое Вам, другу моему, и посылаю. Оно хотя лаятельных их челюстей заградить не может, однако, думаю, понесколько сделает косноязычными, дабы незлобивые и правые сердца меньше от сего соблазнов претерпевали».

Во-первых, говорит Сковорода, ходят слухи, что я якобы говорил юношам, что одни человеческие состояния неблагополучны, тогда как другие – блаженны. Это было действительно серьезное обвинение, ибо такое понимание природы вещей укореняет зло в самом бытии, делает мир разделенным пополам на черное и белое, а его Творца – ответственным за зло. Но я не мог такого сказать, – возражает Сковорода, – поскольку в этом вопросе я разделяю мнение святого Максима Исповедника, который утверждал, что зло само по себе не существует. Оно не существует потому, что не является ни местом, ни временем, ни качеством, ни количеством… Одним словом, к злу нельзя применить ни одну из десяти категорий Аристотеля, охватывающих всю сферу бытия. Вспомним, что писал святой Максим: «Где разум теряет в силе, там, как правило, присутствует власть чувств, с которой особым образом соединена сила греха, и она, в свою очередь, с помощью наслаждения ведет душу к желаниям сродненной с ней плоти, вследствие чего душа, взяв на себе вроде и естественное дело – страстную и сластолюбивую заботу о плоти, отвлекает себя от истинной естественной жизни и склоняет к злу, которое самостоятельно существовать не может».

Но как же нет зла, когда в этом мире одно только зло и видим? – спросишь ты. Но его таки нет, ибо зло – это не что иное, как те самые созданные Богом правильные вещи, но приведенные кем-то в беспорядок. И насколько я могу судить, этот беспорядок по большей части зависит от времени, места, меры и персоны. Разве я не понимаю, что человеческая жизнь похожа на комедию? Можно сказать, что ты по своей природе не способен хорошо сыграть такую-то роль. Но разве можно сказать, что какая-нибудь роль является вредной для комедии, если умный автор считал ее необходимой? Так и премудрый Творец определил в комедии нашей жизни всевозможные роли: и большие, и малые. Если я вижу, например, что кто-то по характеру своему брезгливый, жалостливый, нерешительный, тогда я могу сказать, что ему не стоит быть врачом или поваром. Но разве говорил я когда-нибудь, что медицина и кулинария вредны? Я просто учил всегда оглядываться на свою природу, короче говоря, познать самого себя, познать то, для чего ты рожден, ибо Бог никого не обделил. А откуда же тогда в мире такой беспорядок и сумятица? Не оттуда ли, что многие, как говорит пословица, не будучи грибами, залезли в лукошко?

Во-вторых, ходят сплетни, что я якобы осуждаю употребление мяса и вина. А это уже действительно манихейская ересь. Да, я советовал некоторым, чтобы они были осторожны по отношению к мясу и вину. Но это то же самое, когда отец не позволяет своему маленькому сыночку брать в руки нож или баловаться порохом, поскольку тот еще не дорос до этого. Любая еда и питье – хороши, но только, опять же, необходимо учитывать время, место, меру и персону. Разве это не смешно, если бы кто-то дал маленькому ребенку крепкой водки, а кавалеру, который вернулся с зимней охоты, – молока?

Кое-кто даже утверждает, что я считаю опасными золото, серебро, дорогую одежду, что я вообще не люблю людей, поскольку бегу от них куда глаза глядят. Но и это ложь…

Сковорода не ошибся, когда сказал, что его враги вряд ли станут прислушиваться к каким-либо пояснениям – после завершения 1763–1764 учебного года он был вынужден во второй раз покинуть Харьковский коллегиум. На дворе стояло горячее лето. В то время Сковорода, наверное, много рассказывал Михаилу Ковалинскому о своей жизни в Киеве, об истории этого города, которая уходила в такую седую старину, что в свое время ходила легенда о том, что Киев – это и есть воспетая Гомером Троя, о пышной красоте киевских храмов, о Могилянской академии, о Печерской лавре и ее святых – недаром Киев снискал славу «второго Иерусалима». Неудивительно, что юноше захотелось увидеть все это своими глазами. Он пригласил с собой и своего любимого учителя. Сковорода с радостью согласился, и в августе месяце друзья отправились в Киев. Очевидно, что в этой поездке было много чего интересного, но более всего Ковалинскому врезалась в память одна история, случившаяся во время посещения Лавры. Среди лаврских монахов было немало и однокашников Сковороды по Могилянской академии, и просто знакомых, был и родственник Иустин (в миру – Иван) Звиряка, который поначалу работал в типографии, а потом был за старшего в Китаевской пустыни. Так вот, когда наши путники прибыли в Лавру, тамошние монахи насели на Сковороду, уговаривая его остаться в обители.

– Полно бродить по свету, – говорили они. – Пора пристать к гавани, нам известны твои таланты, святая Лавра примет тебя, аки мати свое чадо, ты будешь столб Церкви и украшение обители.

– Ах, преподобные! – усмехаясь ответил на это философ. – Я столботворения умножать собою не хочу, довольно и вас, столбов неотесанных, во храме Божием.

После такого «приветствия» настала тишина. А Сковорода тем временем уже серьезно продолжал:

– Риза, риза! Коль не многих ты опреподобила! Коль многих очаровала. Мир ловит людей разными сетями, накрывая оные богатствами, честьми, славою, друзьями, знакомствами, покровительством, выгодами, утехами и святынею, но всех нещастнее сеть последняя. Блажен, кто святость сердца, то есть щастие свое, не сокрыл в ризу, но в волю Господню!

Лаврские монахи менялись в лице, слушая слова философа, но звон колоколов позвал их и они молча отправились на молитву. Кажется, это был последний раз, когда Сковороде предлагали монашеский постриг…

Через пару месяцев Сковорода вернулся в Харьков. По большей части именно здесь он будет жить в ближайшие годы. Мы немного знаем о том, что именно делал философ с осени 1764-го до июня 1768 года. Конечно, он, как и раньше, заботится о своих воспитанниках, читает книги, наслаждается музыкой, пишет стихи. Собственно говоря, это были последние годы, когда он выступал в роли поэта. В дальнейшем Сковорода будет обращаться к поэзии разве что от случая к случаю, создав немногим более десятка стихотворений.

Сковорода-поэт известен всем прежде всего как автор цикла под названием «Сад божественных песней, прозябших из зерн Священного Писания». Эти «божественные песни» он писал более трех десятилетий. Самое раннее стихотворение из вошедших в «Сад…» датировано 1753-м годом, а последнее – «Чолнок мой бури вихр шатает…» – было создано в 1785 году. В своем «саду» Сковорода растит из библейских «зернышек» прежде всего соответствующую церковному календарю набожную лирику, в частности стихи на Рождество и на Пасху. Его рождественские образки до краев наполнены радостью. «Станьте с хором все собором / Веселитеся, яко с нами Бог», – призывает поэт Божьих ангелов в песне «Ангелы, снижайтеся, ко земле сближайтеся…», а в песне «Тайна странна и преславна…» зачарованно созерцает мистерию вифлеемского вертепа. К пасхальным праздникам были сочинены песни «Кто ли мене разлучит от любви твоей…» и «Объяли вкруг мя раны смертоносны…». Песня «Воньми, небо и земля, ныне ужаснися…» написана на Крещение, «Голова всяка свой имеет смысл…» – в честь Святого Духа. Наряду с этими духовными песнями видим буколическое стихотворение «Ой ты, птичко жолтобоко…», вольный перевод шестнадцатой оды второй книги од Горация «О, покою наш небесный! Где ты скрылся с наших глаз?».

Стихотворения «Сада…» проникнуты глубоким религиозным чувством и в определенном смысле являются, так сказать, «заметками на полях» Библии. А еще сковородиновские песни издавна было заведено трактовать как своего рода «поэтическую биографию» автора, в частности как отзвук его напряженной духовной схватки с «богопротивной троицей»: миром, плотью и дьяволом. Недаром время от времени «богатый сад» Григория Сковороды становится «садом Гефсиманским», когда на сердце поэта ложилась грусть, печаль или страх, словно на душу самого Христа перед смертью.

Самой известной песней «Сада…» является десятая – «Всякому городу нрав и права…». Она «произрастает» из слов Иисуса, сына Сираха: «Блажен муж, иже в премудрости умрет и иже в разуме своем поучается святыне»:

Всякому городу нрав и права; Всяка имеет свой ум голова; Всякому сердцу своя есть любовь, Всякому горлу свой есть вкус каков. А мне одна только в свете дума, А мне одно только не йдет с ума…

Несмотря на то, что в десятой песне явно слышатся сатирические нотки, особенно заметные в ее многочисленных народных переделках, – это, прежде всего, набожная поэзия. Разве не так, если по своему идейному и образному строю «Всякому городу нрав и права…» удивительно похожа на старинные песни лириков о Страшном суде, о святом Николае, о крестных муках Спасителя, и особенно – на псалом «Нет в мире Правды, Правды не найти»? А с другой стороны, это стихотворение является «подражанием» Горацию, в частности его оде «К Меценату» («О царский правнук Меценат…»). В изображенных на манер великого римского лирика «пороках черни» Сковорода склонен видеть беспорядочную смесь страстей, мировое торжище, которого мудрый человек должен всячески сторониться. Таким образом, пользуясь старой риторической схемой «один любит одно, другой – другое, третий – третье, я же люблю вот это», поэт создал едва ли не лучшую в украинской духовной лирике эпохи барокко набожную песню о мировом «разнопутье». В конце концов, это песня о смерти, если вспомнить хотя бы то, что ее эпиграфом поначалу были слова «Solum curo feliciter mori» («Забочусь лишь о том, чтобы счастливо умереть»), а заканчивается она так:

Смерте страшна, замашная косо! Ты не щадишь и царских волосов. Ты не глядишь, где мужик, а где царь, Все жереш так, как солому пожар. Кто ж на ея плюет острую сталь? Тот, чия совесть, как чистый хрусталь.

К числу самых известных песен «Сада» относятся и «Ах поля, поля зелены…» («Песня 13-я») и «Ой ты, птичко жолтобоко…» («Песня 18-я»). В первой из них Сковорода с помощью традиционных образов буколической поэзии (цветущие поля, чистые ручьи, пение птиц, пастух, овцы, звуки свирели) рисует картину привольной спокойной жизни на лоне роскошной природы. Обращаясь к поэзии Вергилия (эпиграфом к раннему варианту этой песни взяты слова из «Георгик» Вергилия), философ говорит о сельской идиллии и спокойствии мудрого человека. Тем временем в 18-й песне он разрабатывает мотив Горация «живи незаметно». А вот выразительные средства этого произведения взяты из украинской народной лирики. Как справедливо говорил Александр Потебня, Сковорода объединяет здесь старинные украинские песни «Ой ремезе, ремезоньку» и «Ой не стой, верба, над водой»:

Стоит явор над горою, Все кивает головою. Буйны ветры повевают, Руки явору ламают. А вербочки шумят низко, Волокут мене до сна. Тут течет поточок близко; Видно воду аж до дна.

Часть стихотворений «Сада…» была положена на музыку, очевидно, самим же Сковородой. В любом случае, «Песня 10-я», «Песня 13-я» и «Песня 18-я» еще при жизни поэта вошли в репертуар украинских кобзарей и лирников под названием «сковородиновские псалмы» или «сковородиновские веснянки». Александру Хашдеу, публикуя эти стихи в 1831 году на страницах популярного московского издания «Телескоп», отмечал: «Предлагаемые три песни Сковороды, написанные им для простого народа на слободском наречии, достигли своего назначения. Малороссийские слепцы поют их под именем „сковородинских веснянок“; по крайней мере так назвал их мне один слепец в Харькове, научившийся оным… от самого Сковороды в пустыне Моначиновской».

Хорошо известна также 30-я песня «Сада…» («Осень нам проходит, а весна прошла…»), посвященная теме скоротечности жизни. Поэт раскрывает ее в экзистенциальной плоскости, говоря о том, что делает человеческую жизнь наслаждением, а именно о надежде на Бога и о бесстрастии, понимаемом как отсутствие страха смерти. В конце этого стихотворения всплывает и весьма приметный образ Христа-Эпикура, с помощью которого Сковорода пытается совместить евангельскую историю и свой любимый «эпикурейский» мотив наслаждения.

Последним по времени произведением, вошедшим в «Сад…», является 29-я песня («Чолнок мой бури вихр шатает…»). Она имеет покаянный характер и основывается на аллегорическом толковании евангельской истории о том, как Христос утихомирил Тивериадское озеро. Ее лирический герой, уподобляя себя горемычному мореплавателю, возлагает все свои надежды на Христа. Именно он здесь назван «Петрою», то есть пристанищем, «каменной горой», которая, как писал поэт в комментарии к последней строчке 14-й песни «Сада…», является образцом блаженства, места, где человек может спрятаться от мирской суеты.

Перу Сковороды принадлежит и немало написанных на латыни стихотворений. Среди них – уже упоминавшиеся стихи ко дню рождения Василия Томары и 25 стихотворений в письмах к Михаилу Ковалинскому. Свои латинские стихотворения Сковорода писал элегическим дистихом, ямбическим триметром, асклепиадовой строфой, ямбом и амфибрахием. А по тематике их можно разделить на лирические, приветственные и набожные.

Вероятно, одним из лучших его латинских стихотворений является вот это, написанное на тему, которую можно обозначить словами: «Лелейте свой сад!»:

Молодость года настала! Природы лицо оновилось, Радостно взялся весною снова за труд хлебороб. Весь он в заботах хозяйских, готовясь к зиме предстоящей, Нивы свои засевает, смотрит деревья в саду. Скажешь ты: счастлив оратай. Но еще более счастлив, Кто ежечасно лелеет ниву бессмертной души.

В целом, Сковорода-поэт обращался преимущественно к тем мотивам, которые были самыми популярными в метафизической лирике украинского барокко: море света, жизнь – дорога, мир как театр, человеческое «разнопутье». Довольно часто всплывает у него и мотив призрачности мира и суеты преходящей человеческой жизни, то есть мотив смерти, который можно считать «царской дорогой» украинской барочной поэзии. Кроме того, в поэзии Сковороды звучат мотивы умиротворения, счастья, деревенского рая, Христовой бедности. Однажды, а именно в стихотворении «De libertate», появляется и мотив «золотой вольности». В этом кратком стихотворении, которое, очевидно, является отрывком какого-то большого произведения, Сковорода, прославляя борьбу Украины за свободу, рисует образ Богдана Хмельницкого как «отца свободы», избранника Божьего, который твердой рукой выводит свой народ из неволи.

В жанровом отношении поэзия Сковороды тоже довольно разнообразна. Здесь есть рождественские и пасхальные песни-канты, эпиграммы, элегии, панегирики, приветственные песни, в частности генетлиаконы (стихи ко дню рождения), духовные и светские оды, эмблематические стихотворения, стихотворные фабулы и т. д. Заметное место в поэзии Сковороды занимает, например, эпиграмма – один из популярнейших жанров украинской барочной литературы, с присущими для него внутренними рифмами, аллитерациями, ассонансами, повторами тематических слов. Большая часть оригинальных и переводных эпиграмм Сковороды написана на латыни. Пожалуй, одной из самых любимых эпиграмм поэта была «Inveni portum…» («Найдена гавань…»), на которую он наткнулся в популярном романе французского писателя Алена Рене Лесажа «Жиль Блаз» и создал целый ряд вариаций на эту тему. Вот одна из них:

Гавань нашел я – Христа. Тело и мир, прощайте, И не терзайте меня, ибо нашел я покой[5].

Наверное, именно в поисках этого желанного покоя Сковорода и проводил свое время, находясь в Харькове или где-то неподалеку, например, в Куряжском монастыре, расположенном в очень живописной местности в восьми верстах от Харькова по дороге на Полтаву и Киев, или в «Купянских степях». Хотя, очевидно, бывало по-разному. По крайней мере летом 1767 года философ, нанизывая оксюмороны, писал Михаилу Ковалинскому о том, что он сейчас живет в Куряже, «в уединении – не один, в бездействии – за работой, в отсутствии – присутствует, в крушении – невредим, в печали – доволен», и все же крайне растерянный. Об этом свидетельствует и сама стилистика письма – какая-то расшатанная, эмфатическая, напряженная… «Столь нечаянный вихрь, – пишет Сковорода, – выхватил меня с Купянских степей, что, кроме ютки да бурки кирейной, ничего не взял. Об этой буре после поговорим». Что же это была за «буря»? Никто не знает. Но где-то, скорее всего летом 1833 года, знаменитый ученый-славист Измаил Срезневский записал со слов одного слобожанского старожила историю о том, как Сковорода бежал из церкви прямо из-под венца. Правда, это приключилось, если верить рассказу, не в «Купянских степях», а где-то под Валками, и не в 1767-м, а в 1765 году. Так или иначе, Срезневский положил эту историю в основу своей повести «Майор, майор!». Якобы жил на одном из валковских хуторов одинокий отставной обнищалый майор. И была у него миловидная дочка Елена, которую он нежно называл Лёней. И тут в их жизнь вошел Сковорода. Дело в том, что здоровье у майора было неважное, поэтому философ, поселившийся по соседству на пасеке, стал его лечить. Он часто наведывался на хутор и завоевал симпатию его хозяина. И не только его. Юная панночка также не осталась равнодушной к этому уже пожилому мужчине. Говорят, что Сковорода обычно не слишком уверенно чувствовал себя в компании женщин, и особенно – молодых и красивых (едва ли не единственной светской женщиной, с которой у него были приятельские отношения, была жена хозяина Пан-Ивановки Андрея Ковалевского – отчима будущего основателя Харьковского университета Василия Каразина). Но однажды в разговоре с майором философ завел речь о том, что надлежащее воспитание нужно всем, в том числе и женщинам, и майор, воспользовавшись случаем, попросил его немного позаниматься с дочерью. Сковорода не без колебаний согласился. Он читал девушке книги и собственные рукописи, учил духовным песням. А вечерами они гуляли «по берегу Мжи, любовались природой, закатом солнца, луной на мраморном небе, которое на нашей Украине высокое, светлое и прозрачное, словно душа невинной девушки, любовались мириадами звезд»… Сперва Лёня полюбила философа как своего лучшего друга и советчика, а потом не заметила, как в сердце вспыхнула настоящая любовь. Сковорода также был очарован этой девушкой. И хотя философу было ой как непросто отважиться на такой решительный шаг, он все же поклялся «быть хорошим мужем Лёне, угождать ей, любить ее, сделать ее счастливой». И они пошли под венец. Но когда священник взял за руки жениха и невесту и спросил: «По доброй ли воле связываете руки свои?» – Сковорода неожиданно вздрогнул, выдернул свою ладонь, подбежал к алтарю и, упав на колени, воскликнул: «Господи! Я грешен перед ликом Твоим! Помилуй меня!». Одним словом, он сбежал прямо из-под венца. Сковорода, если же, конечно, именно он герой легенды, предстает в роли Алексея, человека Божьего – одного из популярнейших героев христианской агиографии, – который в первую брачную ночь бежит куда глаза глядят. Побег из-под венца – символ отречения от мира, самый яркий, какой только можно себе представить…

Но в самом письме Сковорода только намекает на какую-то «бурю», после чего идут размышления о том, что такое «бес скуки». «А работа моя, – пишет он, – вся состоит… да ведь вы же знаете… в борьбе со скукою. Если б кто посторонний сие начитал, без сомнения, сказал бы: черт тебе виноват, если добровольно избегаешь всех дел. Смешны мне, душа моя, эти умишки. Они рассуждают, что без скуки подобен да и есть он внутренний вихрь, который тем бурнее порывает, чем легче перо или очеретину схватит… Да и, кроме того, они только в тех местах разумееют скуку, пока нас принуждает сменить землю на ту, которую греет другое солнце и, желая уврачевать, советуют, как говорит твой Гораций: много достичь за короткую жизнь. Но то же самое и значит терзаться этим демоном. И что же есть скука разве недовольствие? Столь же она везде по всем разлилась! Не удовлетворяет тебя твое учение? И в тебе сидит тот же демон. Мне не нравится, что я недостаточно музыкален? Что меня мало хвалят? Что терплю удары и поношения? Что я уже стар? Недоволен, что мне что-либо не по душе? Раздражаюсь из-за бесчестного поведения врагов и порицателей? Не они, но тот же бес мне причиняет это беспокойство: что такое смерть, бедность, болезни? Что такое, когда являешься для всех посмешищем? Когда надежда на будущее ослабевает? Разве душа не страдает от этого самым жалким образом, как бы поднятая дуновением ветра и гонимая вихрем?

«Вот, душа моя, как я разумею скуку… – подводит итог Сковорода. – И что блаженнее, как в таковой достигнуть душевного мира, что уподобиться шару, каков все одинаков, куда его ни покати!»

Вскоре после этого Сковорода снова возвращается в Харьков. Говорят, что примерно в это же время между ним и харьковским генерал-губернатором Евдокимом Щербининым состоялся один любопытный разговор. Гвардейский секунд-майор Евдоким Щербинин был не слишком образованным человеком, но обладал природным разумом, энергией, любил музыку и интересных людей. Без сомнения, ему много рассказывали о Сковороде. В общем, однажды он позвал к себе философа для беседы.

– Честный человек! – сказал генерал-губернатор. – Для чего не возмешь ты себе никакого известного состояния?

– Милостивый государь, – ответил на это Сковорода, – мир подобен театру: чтоб представить на театре игру с успехом и похвалою, то берут роли по способностям. Действующее лицо на театре не по знатности роли, но за удачность игры вообще похваляется. Я долго рассуждал о сем и по многом испытании себя увидел, что не могу представить на театре мира никакого лица удачно, кроме самого низкого, простого, беспечного, уединенного: я сию роль выбрал, взял и доволен…

– Но, друг мой, – взял его под локоть генерал-губернатор, отводя немного в сторону от общества, – может быть, ты имеешь способности к другим состояниям в общежитии полезным, да привычка, мнение, предуверение…

Философ не дал договорить своему собеседнику:

– Если бы я почувствовал сегодня, – сказал он, – что могу без робости рубить турков, то с сего же дня привязал бы я гусарскую саблю и, надев кивер, пошел бы служить в войско. Труд при врожденной склонности есть удовольствие… Склонность, охота, удовольствие, природа, сила Божия, Бог есть то же… Человек есть орудие, свободно и вольно подчиняющее себя действию или любви Божией, то есть живота, или гнева Божия, то есть суда…

Сковорода еще долго говорил о «сродности», о Божьем промысле, о вездесущии Абсолютного. Трудно сказать, о чем думал тогда секунд-майор гвардии Евдоким Щербинин, но когда в 1768 году при Харьковском коллегиуме были открыты так называемые «дополнительные классы», где готовили инженеров, топографов, архитекторов, он своим личным указом назначил Сковороду на должность преподавателя катехизиса. Таким образом философ снова оказался в стенах коллегиума.

Курс, подготовленный Сковородой, назывался «Начальная дверь ко христианскому добронравию для молодого шляхетства Харьковской губернии». Он начинается знаменитой сентенцией Эпикура, к которой наш философ не раз обращался: «Благодарение блаженному Богу о том, что нужное сделал нетрудным, а трудное ненужным». «Ныне же желаешь ли быть счастливым? – спрашивает Сковорода. – Не ищи счастья за морем, не проси его у человека, не странствуй по планетам, не волочись по дворцам, не ползай по шару земному, не броди по Иерусалимам… Золотом можешь купить деревню, вещь трудную, как обходимую. Счастие, как необходимая необходимость, туне везде и всегда даруется. Воздух и солнце всегда с тобой, везде и туне; все же то, что бежит от тебя прочь, знай, что оно чуждое, и не почитай за твое». А далее следуют десять небольших глав, в которых кратко пояснено понятие Бога, Божьего промысла, веры, надежды и любви, греха, а также представлены десять Божьих заповедей.

Впрочем, со Сковородой и на этот раз произошло то же самое, что и когда-то в Переяславле. Его трактат существенно отличался от привычных в старой украинской традиции катехизисов, в сравнении, например, с «Дидаскалией» Сильвестра Коссова, или со знаменитым катехизисом Петра Могилы «Собрание краткой науки об артикулах веры», или с греко-римским катехизисом Иннокентия Винницкого. И когда тогдашний белгородский и обоянский епископ Самуил Миславский нашел в нем «некоторые неясности для него и сомнения в речах» и спросил Сковороду, почему он не учит по-старому, тот ответил: «Дворянство различествует и одеянием от черни народной, для чего же не иметь оному и понятий различных о том, что нужно знать ему в жизни? Так ли… государя разумеет и почитает пастух и земледелец, как министр его, военачальник, градоначальник? Подобно и дворянству такие ли прилично иметь мысли о Верховном Существе, какие в монастырских уставах и школьных уроках?» Епископ, который, очевидно, хорошо знал Сковороду еще со времени своего обучения в Киево-Могилянской академии, ничего на это не ответил, но и уступать не собирался. Тем более что спор касался вопросов веры, а это была прерогатива людей духовного сословия, к числу которых Сковорода не принадлежал. Немало значило и то, что Самуил Миславский был человеком очень умным, влиятельным и деятельным.

Что же именно не понравилось Миславскому в трактате Сковороды? Возможно, не очень приятная для церковного иерарха мысль, что «теперь мало кто разумеет Бога»… Возможно, рискованное сравнение церковного обряда с лузгой, ведь в православной традиции обряд всегда играл очень важную роль… Возможно, слишком радикальное сравнение церковного Предания с «смоковным листом, часто покрывающим ехидну»… Так или иначе, в конце весны или в начале лета 1769 года белгородский и обоянский архиерей уволил Сковороду с работы, а катехизис распорядился читать по учебнику иеромонаха (в будущем митрополита) Платона Левшина. С тех пор и до самой смерти Сковорода уже больше никогда не будет браться за какую-либо службу. Начинались вечные странствия…

Как пишет Михаил Ковалинский, вскоре после этой истории Сковорода «удалился в глубокое уединение». Он поселился недалеко от Харькова, в Гужвинском лесу под Дергачами. Этот лес принадлежал отставному подпрапорному Василию Земборскому – отцу студента Харьковского коллегиума Ивана Земборского, который посещал, в частности, и дополнительные классы (математика, французский язык), а у Сковороды слушал курс катехизиса. Тут, в хатке, стоявшей на берегу Лопани возле пасеки, Сковорода и нашел себе приют, наслаждаясь роскошной природой, музыкой (философ «приятно и со вкусом» играл на скрипке, флейтузе, бандуре), размышлениями, чтением-толкованием Священного Писания. Недаром он сам себя называл Варсавой, то есть «сыном мира». А еще он пробовал излагать свои мысли на бумаге. Тем более что на дворе играло всеми красками лето…

Следует сказать, что желание писать приходило к Сковороде по большей части тогда, когда на дворе было тепло. По крайней мере зимняя пора для этого не годилась. Он говорил, что зима «враждебна музам», ибо какое там зимой писание, когда только и думаешь о том, как согреть руки! Вероятно, Сковороде казалось, что, скованная холодом, замирает вместе с природой и фантазия человека. А вот лето – благословенная пора… Философ писал без какой-либо спешки, аккуратно выводя каждую букву. Каллиграфия у него была прекрасной – образцовая украинская скоропись XVIII столетия. Сама эта манера письма отражает спокойствие – спокойствие летнего дня, когда слышно, как по листьям деревьев пробегает легкое дыхание ветра, принося с собой настоянный запах степных трав, как в поисках лакомства жужжит в клевере шмель, как рыба лениво всплескивается на реке, когда видно, как беззаботно снуют туда-сюда солнечные зайчики, а в глубокой-преглубокой небесной сини плывут и не плывут белесые облака… когда ты всем своим существом ощущаешь полноту бытия, мир как-он-есть, мир здесь-и-теперь… А еще – душевный покой, ибо ты пишешь, и в мыслях не имея заработать на этом какую-то копейку, потешить себя славой, напечатать потом книгу… Ты пишешь просто так – для самого себя и ближайших друзей. Недаром же наш философ никогда не заботился о судьбе своих творений. Уже в сентябре 1790 года он уведомлял Михаила Ковалинского: «У друга нашего, бабайского иерея Як[ова] Правицкого, все мои творения хранятся. При мне бы они давно пропали. Я удивился, увидев у него моего «Наркисса» и «Симфон[ию]: "Аще не увеси…"» Я ее, ожелчившися, спалил в Острогожске, а о «Наркиссе» навеки было забыл. Просите у него. А я не только апографы, но и автографы раздал, раздарил, расточил». Одним словом, «искусство-как-забава». Да разве только искусство? «Многие говорят, – писал как-то философ, – что ли делает в жизни Сковорода? Чем забавляется? Я же о Господе радуюсь. Веселюсь о Боге, Спасе моем… Забава… есть вершина и верх, и цвет, и зерно человеческой жизни. Она есть центр каждой жизни. Все дела каждой жизни сюда текут, будто стебли, преобразуясь в зерно». Ради этой «забавы», понимаемой как неподвластное прагматике понимание природы вещей, философ и писал свои произведения, уединившись в Гужвинском лесу.

Спустя некоторое время, летом 1774 года, когда Сковорода жил уже в Бабаях, он в своем посвящении цикла «Харьковские басни» Афанасию Панкову припомнит следующее: «отстав от учительской должности и уединяясь в лежащих около Харькова лесах, полях, садах, селах, деревнях и пчельниках, обучал я себя добродетели и поучался в Библии, притом, благопристойными игрушками забавляясь, написал полтора десятка басен…». Вот так наш странствующий философ стал «отцом» украинской басни.

Конечно же, басня была хорошо известна в Украине задолго до того, как Сковорода уединился на лоне чудесной слобожанской природы. Например, еще в первой половине XVII столетия Мелетий Смотрицкий упоминал сюжет о Волке и Ягненке в своем трактате «Верификация невинности», Иван Дубович в трактате «Иерархия» ссылался на Эзопа, а позднее теорию басни подробно рассматривали в школьных курсах поэтики. Вот что, скажем, писал Феофан Прокопович о композиции басни: «Басня обычно делится на две части: промифий, то есть начальный рассказ, или фабула, и эпимифий – толкование, в котором прямо указано о том, чему учит басня». Особенно любили басни старые украинские проповедники: в одних только сборниках Антония Радивиловского «Огородок Марии Богородицы» и «Венец Христов» можно найти около двух десятков сюжетов басен. Но до этого басня существовала всего лишь как вкрапление в другие произведения, тогда как Сковорода сделал ее, так сказать, «независимой». Басня для Сковороды – это умная забава, что-то вроде картинки, которая «снаружи смешная, но внутри прекрасная». Без сомнений, наш философ еще со времен юности помнил слова знаменитого римского баснописца Федра:

Воздействует примером речь Эзопова: Ведь басни только для того и надобны, Чтоб исправлять людские заблуждения И поощрять прилежное усердие. И как бы повесть ни велась шутливая, Лаская слух и к цели ведя поставленной, В ней важен смысл, а не имя сочинителя.

А сам Сковорода, говоря о природе басни, ссылался на «древних любомудрцев», прежде всего на своего любимого Сократа. «Ни одни краски, – писал он в посвящении к «Харьковским басням», – не изъясняют розу, лилию, нарцисс столь живо, сколь благолепно у них образуется невидимая Божия истина, тень небесных и земных образов. Отсюда родились hieroglyphica, emblemata, symbola[6], таинства, притчи, басни, подобия, пословицы… И не дивно, что Сократ, когда ему внутренний ангел-предводитель во всех его делах велел писать стихи, тогда избрал Эзоповы басни».

Сковорода имеет в виду историю, рассказанную в диалоге Платона «Федон»: к Сократу в тюрьму приходят его приятели, начинается разговор, в ходе которого кто-то упомянул имя Эзопа, и тогда Кебет спрашивает Сократа: правда ли, что он недавно в стихотворной форме переработал басни Эзопа? Сократ отвечает на это, что боги не раз призывали его заняться творчеством, и потому он и взялся слагать стихи, а поскольку, мол, «творческого воображения у меня мало, я взялся за то, что было для меня самым доступным – за басни Эзопа. Зная их на память, я переложил на стихи те, которые припомнились мне первыми». Наверное, то же самое, только в прозе, делал и Сковорода, сидя в своей хатке на берегу Лопани. Не случайно в основе сюжета его басни «Жаворонки» лежит сюжет эзоповской басни «Орел и Черепаха», басни «Навоз и Алмаз» – сюжет басни «Петух и жемчужина», а в басне «Оленица и Кабан» упоминается история Эзопа о самонадеянной Галке, нарядившейся в перья других птиц.

Басни Сковороды – философские. Об этом свидетельствует хотя бы то, что их эпифимий, или, как говорил сам Сковорода, «сила», нередко по объему превосходит собственно фабулу. Особенно это заметно в более поздних произведениях, например, «Пчела и Шершень» или «Соловей, Жаворонок и Дрозд», скорее напоминающих небольшие философские трактаты, нежели собственно басни. Возникает впечатление, Сковороде становится тесно в прокрустовом ложе басни, его мысли уходят куда-то дальше, ломая рамки жанра. В конце концов, и основная тема поисков Сковороды-баснописца тоже философская – «сродность». Большая половина всех «Харьковских басен» посвящена именно ему: «Жаворонки», «Колеса часовые», «Орел и Сорока», «Голова и Тулуб», «Оселка и Нож», «Орел и Черепаха», «Собака и Кобыла», «Пчела и Шершень»…

«Скажи мне, Пчела, – спрашивает Шершень, – отчего ты столь глупа? Знаешь, что трудов твоих плоды не столько для тебя самой, сколько для людей полезны, но тебе часто и вредят, принося вместо награждения смерть, однако не перестаете дурачиться в собирании меда. Много у вас голов, но безмозглые. Видно, что вы без толку влюбилися в мед». «Ты высокий дурак, господин Советник, – отвечала Пчела, – если не можешь понять того, что нам несравненно большая забава собирать мед, нежели кушать. К сему мы рождены и не перестанем, пока умрем».

Пчела олицетворяет здесь мудрого человека, познавшего свою «сродность», то есть запечатленную в каждом сердце частичку Божьего промысла, «врожденное Божие благоволение и тайный Его закон, всю тварь управляющий». То есть мудрым человеком является тот, кто осознал родство между своей душой и тем делом, к которому она стремится (тогда это будет «сродный труд»), или между собой и другим человеком (тогда на свет появляется искренняя дружба). Сковорода любил повторять присказку: «Бог ведет похожее к похожему». Да и прославленный девиз философа «Познай себя!» был, собственно говоря, не чем иным, как призывом согласовывать свои желания с Божьей волей.

Почти все басни Сковороды построены в форме ярких сценок-диалогов. Вот как разворачивается, к примеру, фабула басни «Оленица и Кабан». Где-то в Карпатских горах Оленица встречает Кабана и вежливо здоровается с ним, говоря: «Желаю здравствовать, господин Кабан…». Но Кабан сильно раздражен и оскорблен: «Что ж ты, негодная подлость, столь неучтива! – вскричал, надувшись, Кабан. – Почему ты меня называешь Кабаном? Разве не знаешь, что я пожалован Бараном? В сем имею патент, и что род мой происходит от самых благородных Бобров, а вместо епанчи для характера ношу в публике содраную с овцы кожу.

– Прошу простить, ваше благородие, – сказала Оленица, – я не знала! Мы, простые, судим не по убору и словам, но по делам. Вы, так же как прежде, роете землю и ломаете плетень. Дай Бог вам быть и Конем!» – желает напоследок Оленица, иронично намекая на украинскую пословицу: «Не piвняйсь, свиня, до коня, бо шерсть не така».

Басни Сковороды импонируют своей простотой и одновременно глубокомысленностью, остроумием, ярким колоритом. Весной 1894 года Иван Франко, который был очень взыскательным читателем, писал Агатангелу Крымскому: «Знаете ли вы, что «Харьковские басни» Сковороды в десять раз глубже и лучше рассказаны, чем басни Саади?». А позже Франко скажет, что они «написаны красивой, порой даже грациозной прозой…»

В Гужвинском лесу Сковорода написал и первое свое большое произведение – философский диалог под названием «Наркисс. Разглагол о том: узнай себя». Этот диалог, который Сковорода окрестил своим «первородным сыном», некоторое время спустя историки философии назовут первым памятником оригинальной философской мысли у восточных славян. Вероятно, то, что первое философское произведение Сковороды посвящено именно теме самопознания, – очень символично, поскольку самопознание издавна принято трактовать как одну из наиболее характерных черт украинского пути постижения реальности. По крайней мере, уже в 1869 году гегельянец Климентий Ганкевич в своих «Очерках славянской философии» скажет о том, что для украинца «наивысшей проблемой человеческого мышления… до сих пор все еще остается унаследованный от греков девиз «познай себя». Так или иначе, но Сковорода попытался превратить древнегреческий миф о Нарциссе в философский миф о самопознании.

История Нарцисса известна всем. У речного бога Кефиса и наяды Лариопы был прекрасный сын – Нарцисс. Он был так красив, что когда стал юношей, все девушки и нимфы просто млели от него. Но особенно полюбила Нарцисса нимфа по имени Эхо. Нарцисс тем временем не обращал ни на нее, ни на кого другого ни малейшего внимания. От неразделенной любви Эхо совсем извелась – вскоре от нее остался один только голос. И тогда боги решили покарать Нарцисса за его высокомерие. Богиня мести Немезида сделала так, что он до смерти полюбил самого себя. И когда однажды разгоряченный после охоты Нарцисс наклонился над ручьем, чтобы напиться, он увидел в воде свое отражение и без памяти влюбился в него. Так он и умер от любви к самому себе, а на его могиле вырос прекрасный белый цветок – нарцисс.

Образ Нарцисса, изображенный Овидием в «Метаморфозах», во времена Сковороды был очень популярен. Достаточно вспомнить хотя бы знаменитую оперу Кристофа Виллибальда Глюка «Эхо и Нарцисс», написанную всего через несколько лет после появления диалога Сковороды, или широко распространенные в те времена энциклопедии эмблем. Например, в изданной в 1705 году в Амстердаме книге «Избранные эмблемы и символы», которую Сковорода не раз с удовольствием перелистывал и даже перерисовывал некоторые изображения, есть рисунок «Нарцисс над водой», имеющий следующую подпись: «Познай самого себя. Помни, кто ты есть. "Nosce te ipsum"».

Точно так же трактует этот образ и Сковорода: «Наркиссов образ, – пишет он в начале диалога, – благовестит сие: «Узнай себя!». Будто бы сказал: хочешь ли быть доволен собою и влюбиться в самого себя? Узнай же себя!» Да и в самом деле, продолжает философ, проводя параллель со словами Овидия из его «Науки любви»: «Ignoti nulla cupido» («К неизвестному не тянет»), – «Как бы можно влюбиться в неведомое? Не горит сено, не касаясь огня. Не любит сердце, не видя красоты. Видно, что любовь есть Софиина дочь. Где мудрость узрела, там любовь возгорела». Здесь уже миф о Нарциссе незаметно переходит в русло старой-престарой темы христианского богословия. Вспомним, как еще Ориген учил, что любовь пылает тем сильнее, чем глубже познание. А вот мысль Исаака Сирина: «любовь – это порождение познания». Да и украинские богословы не раз говорили об этом. Например, Мелетий Смотрицкий в своей «Апологии» писал: не может быть так, чтобы кто-то полюбил какую-нибудь вещь до того, как хотя бы немного ее познал.

Диалог Сковороды имеет довольно непростое, но в то же время удивительно гармоничное построение, которое своей грациозностью напоминает столь милые сердцу странствующего философа барочные украинские храмы. Он состоит из двух коротких вступительных разделов («Пролог» и «Чудо, явленное во водах Наркиссу»), семи «разговоров» о самопознании, а именно о «внутреннем человеке», о невидимой природе творения Божьего, о человеке как о мериле всех вещей, о добре и зле, воскресение и его мистическом залоге – Божьей «искре». А завершает его «Симфония, сиречь согласие священных слов», которая, в свою очередь, состоит из вступления, хора и четырех «малых» симфоний. При этом художественное время диалога – это не только время обычное (его действие разворачивается в течение семи дней, от понедельника до воскресения). Сквозь него явно просматривается время символическое («Страстная седьмица» и неделя перед Рождеством), архетипическое (семь дней притчи, которую рассказывает Памва в начале «Симфонии»), и даже литургическое, ведь конечная «Симфония» звучит как настоящая внехрамовая литургия.

Непосредственным продолжением «Нарцисса» стала «Симфония, нареченная Книга Асхань, о познании самого себя», которую Сковорода написал здесь же, в Гужвинском лесу. Только на этот раз философ взял за основу историю, рассказанную в пятнадцатой главе Книги Иисуса Навина. «Дух велел мне, – говорит он в начале, – пусть эта книга наречется "Асхань"». «Асхань – дочь Халева, вошедшего в землю обетованную. Значит, красота». Значение этого имени толкователи Библии связывают со словом «браслет, цепочка на ногах». О красивых браслетах на ногах дочерей Сиона говорил пророк Исайя: «и звенят цепочками на ногах своих», «отнимет Господь красивые цепочки на их ногах…». Возможно, именно под влиянием этих стихов Сковорода и связал имя Асхань со словом «красота». И досталась эта Асхань-«красота» брату Халева Гофониилу в награду за то, что он завоевал город Девир. Асхань – это «Премудрость Божия, сокровенная в глубинах Библии», а всем, кто познал ее, будет она невестой… Снова перед нами, как и в «Нарциссе», – божественная любовь, познание, София-Премудрость, красота… Наконец, и круг персонажей здесь тот же: Друг, Лука, Памва, Клеопа, Филон, Конон и другие. Вот, например, alter ego самого Сковороды – Друг. Глубокий ум, прекрасное образование, тонкое-тонкое ощущение присутствия Божьего в мире… А еще Клеопа говорит о нем Филону, что у него доброе сердце и он никогда не чурается «простаков», то есть обычных хлеборобов, таких, как они сами или Конон. И это чистая правда. Даже более того: как свидетельствовал Михаил Ковалинский, наш философ «неохотно входил в беседу с незнакомыми» только тогда, когда это не были простые люди. Правда, Филон поначалу в это не очень верил. «Я знаю многих ученых, – говорит он. – Они горды. Не хотят и говорить с поселянином». Но совсем скоро он изменит свое мнение и станет со вниманием прислушиваться к словам Друга. Поначалу он только молча слушает, а потом и сам вступает в разговор. «Ах, Конон! – восклицает он. – Нам бы молчать надобно и слушать. Но за тобою и я не умолчал. Нас, простаков, называют скотинами. Но дал бы Бог, чтоб мы немного пороков имели! По крайней мере, будем беззлобны».

О каких же философских вопросах говорили персонажи и этих, и других произведений Сковороды? Прежде всего о «двух натурах» всего сущего: видимой и невидимой. На манер Платона и неоплатоников философ определял «невидимую натуру» как то, что является «в дереве истинным деревом, в траве травою, в музыке музыкою, в доме домом…». Одним словом, это Бог. В свою очередь, «видимая натура», то есть материя, – не что иное, как тень натуры невидимой. «Вся исполняющее начало, – говорит Сковорода в трактате «Силен Алкивиада», – и мир сей, находясь тенью его, границ не имеет. Он всегда и везде при своем начале, как тень при яблоне. В том только разнь, что древо жизни стоит и пребывает, а тень умаляется; то преходит, то родится, то ищезает и есть ничто». И каким-то непостижимым для понимания образом видимое и невидимое существует в любой вещи. Это точно так же непостижимо, как единство человеческой и Божьей природы в Христе. Недаром же Сковорода не раз пытался описать способ единения в вещах видимого и невидимого с помощью парадоксальных терминов христологического догмата: в каждой вещи, говорит он, видимое и невидимое живет «нераздельно и неслитно».

В русле платонизма Сковорода трактует и вопрос о красоте. По его мнению, прекрасное – это идеи вещей, тогда как уродливое – следствие утраты идеями тождественности себе, то есть следствие их отображения в переменчивой материи. Например, картина, написанная художником, состоит из невидимого рисунка и видимой краски. «Краска, – говорит Сковорода, – не иное что, как порох и пустошь: рисунок или пропорция и размещение красок – то сила». Философ может определять источник красоты также с помощью понятий «мера» или «ритм». У музыкантов, отмечал он, «мера в движении пения именуется темпо… темпо в движении планет, часовых машин и музыкального пения есть то же, что в красках рисунок». Таким образом, красота походит от божественной природы, а создаваемое человеком искусство способно лишь придавать блеск творенью Божьему. «Идея вещи, – писал мыслитель в басне «Собака и Кобыла», – есть то главное, что называется по-гречески «τό πρέπον», сиречь… красота, и не зависит от науки, но наука от него». Вслед за Платоном Сковорода говорил также о мистическом единстве правды, добра и красоты.

Но о чем бы ни говорил Сковорода: о том, что такое бытие, что такое красота, что такое познание природы вещей, – его мысли все время вращались вокруг человека, точнее, вокруг собственного «Я», поскольку невозможно ничего познать, не познав сначала самого себя. Девиз «Познай себя!» – основа основ мировоззрения Сковороды. Недаром его уже давно и вполне заслуженно окрестили «философом самопознания». Овеянная «мистическим ореолом», эта идея, как говорила когда-то Александра Ефименко, обретает в произведениях нашего писателя силу волшебного ключа ко всем тайнам всего сущего. Следует подчеркнуть, что, выставляя идею «Познай себя» краеугольным камнем своих взглядов, Сковорода вновь подтверждает, что он – дитя доброй старой Украины, где самопознание всегда было «царской дорогой» человека к Богу: достаточно вспомнить хотя бы «Диоптру» Виталия Дубенского, «Огородок Марии Богородицы» Антония Радивиловского, «Вечерю духовную» Симеона Полоцкого, «Руно орошенное» Димитрия Туптала или «Алфавит» Иоанна Максимовича.

Вместе с тем, кто силится познать безмерность «Коперниковых миров», ни разу не заглянув в собственную душу, похож на старого мудреца Фалеса, который, засмотревшись на звезды, не заметил под ногами ямы и свалился в нее, а какая-то женщина, ставшая свидетелем этого забавного происшествия, иронично спросила:

Как ты, не видя перед носом рова, Можешь знать звезды, главо безтолкова?

Одним словом, Сковороду мало интересует философия природы, теория бытия или познания – он стремится постичь естество человека, то, что называет «внутренним человеком», спрятанным во внешнем так же, как идея в материи. «Стань же, будь так добр, на ровном месте, – говорит один из персонажей «Разглагола о древнем мире», – и вели поставить вокруг себя сотню зеркал венцом. В то время увидишь, что один твой телесный болван владеет сотнею видов, от единого его зависящих. А как только отнять зеркала, вдруг все копии скрываются во своей исконности, или оригинале, будто ветви в зерне своем. Однако же телесный наш болван и сам есть единая только тень истинного человека. Сия тварь, будто обезьяна, образует лицевидным деянием невидимую и присносущую силу и божество того человека, которого все наши болваны суть, как бы зерцаловидные тени, то являющиеся, то исчезающие при том, как истина Господня стоит неподвижна вовеки, утвердившая адамантово свое лицо, вмещающее бесчисленный песок наших теней…»

Этот «внутренний человек» совсем не похож на внешнего, а его воплощение – не что иное, как «второе рождение», «преображение» или «воскресение». «Внутреннему человеку» Сковорода придает божественные черты. В итоге, это есть Христос, в котором все люди целостны и тождественны, точно так же как целостно и тождественно Тело Христово в целой гостии и в каждой отдельной ее частице. Это похоже на то, как лицо человека видно целиком в зеркале, а когда зеркало разлетается на осколки, то в каждом отдельном его осколке все равно будет отражаться целиком человеческое лицо.

Говоря о «внутреннем человеке», Сковорода раз за разом употребляет понятие «сердце», с помощью которого пытается описать «невидимую природу» психической и духовной жизни. Слово «сердце» всплывает в его произведениях более тысячи раз – вдвое чаще, чем, например, упоминания Христа. Сердце, как отмечал Дмитрий Чижевский, является для Сковороды «корнем всей жизни человека, высшей силой, стоящей за границами и души, и духа, – путь к "истинному человеку"» ведет через "преображение души в дух, а духа – в сердце"». Его можно трактовать и как мысль, и как что-то похожее на область подсознания Фрейда, и как светлейшую высь, и как темнейшую пропасть. В свое время русский философ Серебряного века Владимир Эрн справедливо утверждал, что наука о человеке у Сковороды – это «настоящий синтез между конкретным индивидуализмом Библии, в которой личность человеческая занимает первостепенное место, и несколько отвлеченным универсализмом Платона. Метафизические свойства платоновской идеи – вечность, божественность, неизменность, красоту и благость – Сковорода переносит на неповторимую личность человека, взятую в ее умопостигаемой глубине…».

Наряду с идеей двух натур, Сковорода очень часто упоминает «три мира»: большой, малый и символический. Например, в начале диалога «Потоп змиин» философ пишет: «Суть же три мира. Первый есть всеобщий и мир обительный, где все рожденное обитает. Сей составлен из бесчисленных мир-миров и есть великий мир. Другие два суть частные и малые миры. Первый – микрокосм, сиречь мирик, мирок, или человек. Второй мир символический, сиречь Библия. В обительном коем-либо мире солнце есть око его, и око сие есть солнце. А как солнце есть глава мира, тогда не дивно, что человек назван микрокосм, сиречь маленький мир. А Библия есть символический мир, затем что в ней собраны небесных, земных и преисподних тварей фигуры, дабы они были монументами, ведущими мысль нашу в понятие вечной натуры, утаенной в тленной так, как рисунок в красках своих».

Суть этой мысли, идущей еще от Филона и Климента Александрийского, заключается вот в чем: Бог объявил себя в (1) природе, (2) человеке и (3) Священном Писании, – то есть природа, человеческое сердце и Библия являются тремя «книгами-мирами», читая которые человек способен познать сущность вещей.

Куда ни брось взгляд, вселенная гармонична и прекрасна – длань Бога Творца заметна в каждой песчинке, былинке, букашке… Тот, кто не видит этой Божьей длани, а говорит, что все на свете возникло будто бы само собой, вследствие случайного сочетания атомов, – просто безумец. Ведь это то же самое, что и, подкинув вверх груду отдельных букв, надеяться, что они упадут на землю текстом «Илиады» Гомера. Точно так же и сердце человека. Зачем искать Бога неизвестно где, когда он в каждом из нас? Сковорода любил повторять слова Евангелия от святого Иоанна: «…но стоит среди вас Некто, Которого вы не знаете». И наконец – «символический мир Библии» – книги, которая является «альфой» и «омегой», началом и концом всего учения Сковороды.

Библия – это книга книг. Вспомним, например, как прославленный киевский ритор XVII столетия Антоний Радивиловский говорил, что Библия – это та единственная книга, которую Господь взял со своей небесной библиотеки и собственноручно отдал людям, чтобы они знали, что им делать в этом мире. Но Сковорода мыслит куда сложнее. Для него Библия – не больше и не меньше, как сам христианский Бог. Вспомним начало Евангелия от святого Иоанна: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Все через Него на́чало быть и без Него ничто не на́чало быть, что на́чало быть. В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков. И свет во тьме светит, и тьма не объяла его». Значит, Бог являет свое естество сначала в слове и через слово же ведет все сотворенное Им назад к самому себе. А если это так, размышляет Сковорода, то между морфологией бытия и морфологией Божьего слова существуют какие-то фундаментальные параллели, и когда ты постигнешь смысл Священного Писания, ты одновременно постигнешь природу всех вещей. Итак, способ мышления нашего философа, как писала известная немецкая славистка Элизабет фон Эрдманн, основывается на «устойчивом трансфере между текстом и жизнью. Текст [Библии] и правила его понимания превращаются в модель жизни и мира, а жизнь и мир постоянно перетекают в этот текст». Именно поэтому все творчество Сковороды – это один большой комментарий к Священному Писанию, попытка разгадать тайный смысл библейских образов-символов. Отсюда же и бесчисленное число цитат, парафраз, аллюзий и реминисценций из Священного Писания, которыми пестрят страницы произведений Сковороды. Нередко Сковорода превращает Библию в едва ли не единственную материю мышления, то есть начинает «думать Библией». Читатель, не привыкший к такой манере философствования, будет просто в отчаянии. Недаром неокантианец Густав Шпет писал когда-то, что Сковорода имеет привычку до изнеможения засыпать глаза своего читателя «библейским песком».

И действительно, только в двух диалогах, написанных Сковородой в Гужвинском лесу, – «Наркисс» и «Асхань», имеется почти полторы тысячи «библейских песчинок», то есть в среднем по четырнадцать на одну страницу современной печати. А в целом в произведениях Сковороды их около семи тысяч. Практически все они взяты из так называемой Елизаветинской, или Синодальной, Библии, печатавшейся в 1751-м и 1758 годах. Лишь несколько раз философ пробовал переводить Библию сам, как, например, в диалоге «Беседа, нареченная двое», где он приводит собственную версию одного стиха из Первого послания святого апостола Павла к солунянам: «Все испытывайте, хорошего держитесь». Очевидно, синодальный перевод этого стиха («Вся же искушающе, добрая держите») чем-то не устроил Сковороду. Из этого следует, что «символический мир» Сковороды – это прежде всего церковнославянская Библия. Именно ее философ сделал «ключом понимания» реальности. Конечно же, он прекрасно знал и латинскую Библию – Вульгату. Например, в диалоге «Потоп змиин» Душа, имея в виду фразу из Книги Исход «столпом облачным», спрашивает: «Для чего же в римской Библии читают 'in columna nubis', сиречь «в столпе облачном», а не читают 'in turri nubis'?» А Дух отвечает на это: «Преткнулся толковник». Но в любом случае, к Вульгате Сковорода обращался редко. То же самое касается и греческой Библии – Септуагинты, а в еще большей степени – упоминавшейся иногда «еврейской Библии». Когда-то давно, а именно в 1817 году, Густав Гесс де Кальве в своих воспоминаниях о Сковороде писал, что философ всегда носил в своей дорожной сумке «еврейскую Библию». Затем эту легенду повторяли и другие, а еще чаще говорили, что Сковорода носил с собой Библию славянскую. На самом же деле ничего такого не было. Имеющиеся в произведениях Сковороды пояснения еврейских слов и фраз могли быть взяты или из специального приложения к той же Елизаветинской Библии, или из словарей (философ пользовался ими даже во время своих путешествий степями Слобожанщины). Не носил он, конечно же, и Елизаветинской Библии, которую цитировал тысячи раз, – слишком уж тяжелым был этот фолиант, чтобы быть спутником в далеких странствиях. Эту книгу он мог читать, когда останавливался в монастырях, у знакомых священников и еще где-либо. Но вполне очевидно, что, выстраивая свои любимые «симфонические» вереницы библейских фраз, которые, как когда-то писал Измаил Срезневский, такие непонятные, но при этом такие прекрасные, когда их постигнешь, Сковорода полагался на собственную память. Не случайно почти половина приведенных им цитат из Библии в той или иной степени не точны, а то и просто пересказаны. Размышляя о природе вещей, философ обращался почти ко всем книгам библейского канона, но чаще всего – к псалмам Давида. Псалмы, которые он хорошо знал еще с детства, он цитирует примерно тысячу триста раз. Поэтому, когда Арсений Тарковский назвал Сковороду «государем Псалтыри», он не погрешил против истины. Да и вообще, тексты Ветхого Завета упоминаются в произведениях философа гораздо чаще, чем новозаветные. Такую особенность «сковородиновской Библии», наверное, можно объяснить прежде всего символической манерой мышления и письма нашего философа – Ветхий Завет, ясное дело, куда более предрасположен к символическому истолкованию, нежели евангельская история…

Из Гужвинского леса Сковорода наведывался в Харьков, бывал в Бабаях в гостях у своего ученика Якова Правицкого, а также у местного помещика Петра Щербинина. Но, видимо, чаще всего он посещал Розальйон-Сошальских, славившихся своим гостеприимством. Говорят, что возле села Бугаевка, где располагалось одно из их имений, на дороге стоял столб с надписью: «Люди добрые, все, кто едете, заходите к нам в гости». Самый младший из братьев Сошальских – Алексей Юрьевич – прекрасно образованный человек и к тому же предпочитавший одиночество, как и наш философ, будучи однажды в Бабаях, пригласил его к себе на Купянщину, в село Гусинка. И вот, с начала 1770 года Сковорода живет уже в Гусинке, которая с тех пор станет одним из его любимейших пристанищ. Здесь, в Гусинке, у Сошальских был большой дом, стоявший на берегу реки посреди красивейшей липовой рощи, хотя, когда на дворе стояла весна или лето, Сковорода предпочитал помещичьей усадьбе пасеку, находившуюся неподалеку в Черном лесу. Отсюда, в мае того же года, вместе с Алексеем Розальйон-Сошальским, Сковорода ездил в Киев. Здесь он три месяца провел в Китаевской пустыни, где его радушно принял Иустин Звиряка. Философ жил здесь как у Христа за пазухой: уютная келья, дружеские споры с отцом Иустином о том, как следует понимать Бибилю, прекрасная природа… Наверное, это было похоже на картину, изображенную Павлом Тычиной в его симфонии «Сковорода»:

…Три мiсяцi пробiгло, мов кораблi вeceлi в мopi — всiма цвiтами процвiтанi, добрим скарбом переповненi. Три мiсяцi – пустинь Китаïвська i в нiй Сковорода немов пливли — помiж садами рожаïстими, серед криничного узлiсся, на полi повному, де хвиля хвилю ллє i зупинятися не хоче… Уранцi, ще тiльки небо почне наливаться i вiтер зелений одчалить в далечiнь, — уже Сковорода встає з досвiтньоï молитви i в сад iде. Там птицi ранок опадуть, клюють-клюють, не доклюються i солодко спiвають, сон розказують. А сонце скрiзь у вci кiнцi, мов над главою Моïсея, послало сяючiï роги, — i дзвонить, i гуде, i свiтом землю наповняє щедро, щедротно. Сковорода на землю упаде, цiлує квiти, трави гладить, росою очi, мов незрячi, протирає — о Господи, як Ти всього мене наповнив щедро, щедротно! Пошли ж душi моïй спокíй, i мир, i злагоду, й любов, я бiльш нiчого не бажаю, о Всеблаженний! I Всеблаженний знову десь почує, i Сковopодi такий мир у серце ввiйде, що вiн вiд радостi i бiгaє, i плаче, i кожне дерево вiтає, метелику й комашцi дякує — за все, за все!