Грозная туча

— Если он и приезжал во Францию, — пояснил патер Лорен, — то не иначе как под чужим именем. Наполеон хорош только с теми аристократами, которые не стоят на стороне королевской партии. Между тем отец твой, находясь в России, всегда держался стороны принцев и готовился помогать Людовику занять французский престол, на который тот имеет права по наследству своего брата Людовика XVI и его малолетнего сына. Ты поймешь, мой юный друг, как опасно при подобных обстоятельствах приезжать во Францию, где малейшая неосторожность может грозить твоему отцу смертным приговором. Если он знает, что ты жив, то обязан беречь свою жизнь ради тебя; если же он думает, что ты убит, то тем более не станет разыскивать погибшего…

— Это верно! — согласился задумчиво молодой человек.

— Дай тебя благословить на дорогу! — продолжал патер Лорен. — И запомни слова своего старого воспитателя. Ты принадлежишь к обоим сословиям и не должен никогда забывать этого. Сословная вражда не должна существовать для тебя. Помни еще, что как есть худые и хорошие люди в разных сословиях нашего народа, так точно они есть и в каждом народе, а потому ты должен считать всех людей нашими близкими, как указал нам Спаситель, и щадить тех, с которыми нам приходится вести войну. Ты умен, образован и не трус; весьма вероятно, что счастье тебе улыбнется, и тебя сделают офицером. Тогда ты обязан будешь не дозволять своим подчиненным ни грабежа, ни насилия, никаких безобразий: Каждый обязан помнить, что он не только солдат, но и человек. Только при таких условиях я и могу благословить тебя на борьбу с неприятелем, который, может быть, как и мы с тобой, любит мирную жизнь, но вынужден защищать свое отечество и проливать кровь наших братьев — французов.

По уходе патера Лорена Этьен долго еще расспрашивал Франсуа и Женевьеву о своих: об отце, деде, матери. Женевьева так живо описала наружность их, привычки, образ жизни, что юноше казалось, будто он увидел их. Его интересовали малейшие подробности, и вся ночь прошла в рассказах о замке и его обитателях.

— Однако пора тебе отдохнуть! — сказал Франсуа, вставая из-за стола. — С рассветом вы выступаете в поход. Тебе необходимо быть бодрым.

— Я не засну, — сказал тихо Этьен.

— Если не заснешь, то полежишь спокойно, приведешь в порядок свои мысли.

Но далеко не спокойно провел Этьен оставшиеся часы последней ночи под мирным кровом людей, столь долго заменявших ему родителей. Все кругом спало. Свет луны проник в его маленькую комнату, и Этьену казалось, что он видит то бледное лицо своей матери, то энергичное лицо деда, то умное, ласковое лицо отца. Все они манили его куда-то, в неведомую ему сферу в сферу людей, которых он когда-то так не любил, к которым относился всегда с пренебрежением. И об этих-то людях он узнал столько хорошего: в них было так много правдивости, любви к своему отечеству, ума, благородства, такое серьезное знание всех наук, о каких он получил только маленькое понятие в мирных беседах с патером Лореном.

Глава IV

аснул Этьен только перед самым рассветом. Вскоре его разбудил оглушительный барабанный бой. Франсуа и Женевьева были уже на ногах. По улицам двигались рекруты. В соседнем доме в растворенное окно высунулся капитан Дюшо, отдавая разные мелкие приказания.

Молодой человек не скоро очнулся: все, происходившее вокруг него, представлялось ему продолжением горячечного бреда, начавшегося тем, что ему сообщили о его знатном происхождении. Но через минуту он был уже на ногах и в лихорадочном волнении выскочил на улицу. На крыльце соседнего дома стоял капитан; серый плащ его, свернутый в трубку, был перекинут через плечо.

— Остается четверть часа до выступления! — говорил капитан своим подчиненным. — Смотрите, чтобы рекруты не опоздали.

Не успел Этьен выпить теплого молока, вскипяченного Женевьевой, и закусить вчерашним бараньим жарким, как послышался непрерывный барабанный бой: барабанщики всех частей, собравшись на площади перед ратушей, производили неистовую трескотню.

Пора в путь! — сказал Этьен, обнимая Франсуа и Женевьеву. — Спасибо вам за все. Буду счастлив, если судьба дозволит мне хоть чем-нибудь отблагодарить вас за ваше попечение о моем детстве, за чисто родительские ласку и любовь.

— Не забывай нас! — сказала Женевьева, порывисто обняв его.

— Пиши нам через патера Лорена, — добавил Франсуа.

Через несколько минут Этьен был уже на площади. Родные и знакомые новобранцев окружали их плотной толпой. Тут собралась вся семья Арман, провожавшая Ксавье. Глаза Розы были сильно заплаканы; даже хорошенькие ее бровки едва выделялись над покрасневшими распухшими веками.

Капитан Дюшо едва сдерживал своего рыжего жеребца, так и танцевавшего под ним. Офицеры окружали его. Сержанты делали перекличку.

Вот раздалась громкая команда Дюшо:

— По местам! Марш!

Новобранцы потянулись длинной вереницей к городским воротам. Мальчишки побежали за ними, крича: наши уходят! глядите-ка, глядите, как они маршируют! словно настоящие солдаты!..

Не прошло и получаса, как все скрылось из виду выступавших: огороды, дома, казармы, пороховые заводы… исчезли скоро и крыша ратуши, и высокая церковная колокольня… все точно потонуло в мглистом тумане.

Прошли новобранцы много селений. Перед каждым из них барабанщики поднимали неистовый барабанный бой. Новобранцы приосанивались и, с бодрым видом людей бывалых в походах, проходили молодцевато мимо женщин; а те, глядя на них, говорили грустно: «Это новички». Причем многие из них вздыхали о ком-нибудь из своих близких, где-нибудь тоже марширующих под треск барабанов. Особенно молодцевато выпрямлялся всегда Ксавье Арман, стремившийся во что бы то ни стало прослыть лихим солдатом в глазах начальников и новых своих товарищей.

На остановках новобранцев принимали большей частью радушно. Жители обязаны были давать им только ночлег, но они зачастую кормили их даром: то появится перед рекрутами молоко с ломтями домашнего хлеба, то картофель, иной раз даже и лакомое кушанье — капуста с салом.

Этьен едва доплелся до первого привала: такую несносную боль чувствовал он в ногах от непривычки к продолжительным переходам. Вероятно, и Ксавье Арману было подчас тоже невыносимо; он менялся в лице, спотыкался, но продолжал шутить и напевать, тогда как Этьен молча шел мерным шагом.

Нужда приучит ко всему! Селение за селением, город за городом — новобранцы так добрались до Франкфурта-на-Майне. Этот старинный немецкий город наполнен евреями. Улицы в нем так узки, что едва можно разглядеть неба между дымовыми трубами.

Тут начали сортировать новобранцев — кого в кавалерию, кого в артиллерию, кого в пехоту. И всем надели солдатскую форму. Свое прежнее платье им пришлось продать за бесценок евреям, несмотря на то, что многие из них преисправно торговались, стараясь вырвать у евреев лишний су, так необходимый солдату в походе. Тут же стали их обучать военным приемам и верховой езде. Этьена Ранже, Матье Ру, Ксавье Армана и Луи Сорбье поместили в конницу.

Они провели всю зиму между немцами, а весной их рассортировали по полкам.

Этьен и его товарищи поступили в легкую кавалерию генерала Себастиани и очутились в отряде короля неаполитанского Мюрата, женатого на сестре Наполеона.

Увидев в первый раз своего главного начальника Мюрата, Этьен поразился вычурности и оригинальности его одежды: венгерка, густо вышитая золотом, на голове модный бархатный убор вроде чалмы с пучком страусовых перьев; на груди золотые цепочки, на пальцах кольца… все это странно было видеть на таком боевом, отважном человеке.

Мюрат отличался храбростью, рыцарским великодушием и был любимцем Наполеона Бонапарта.

Стали поговаривать в войсках, что Мюрат командует передовым отрядом, который двигается к границе России.

На пути их обогнал император Наполеон. Он ехал из Дрездена в дорожной карете, запряженной шестериком. Его окружали пажи, адъютанты и конвой. Бывалые войска громко и радостно приветствовали императора, водившего их не раз в бой, еще когда он был только генералом.

Ксавье Арман пришел в неописуемый восторг от великолепной свиты императора. Он едва не сошел с ума при мысли, что многие из этих генералов в звездах и орденах были еще недавно мелкими офицерами, а многие офицеры — простыми рядовыми. С этих пор он только и мечтал сделаться офицером, а затем генералом и старался при всяком удобном случае показаться перед начальством. Нужно ли было переправляться вброд, он вызывался плыть первым, но его неумелость выказывалась при этом вполне, и он беспрестанно попадал впросак, и товарищи частенько поднимали его на смех.

— Наш Арман молодчик! — потешались они. — Первый в лужу лезет! Что боров, тину любит!..

— А помните, как он стадо быков за немецкую конницу принял?

— Добро бы баранов! — замечали некоторые в насмешку над союзниками-немцами, которых французы всегда недолюбливали.

— Без Ксавье Армана мы все пропали бы! — смеялась молодежь. — Он нас ведет, а не наши офицеры. В каждый лесок заглянет, на каждую горку первый въедет.

То беззаботно болтая, то молча перенося усталость и лишения, передовые отряды дошли в первых числах июня до границы Литвы и остановились лагерем близ Немана.

— Император неподалеку! — разнеслось вдруг по лагерю. — Он ночует в имении польского графа у Вилковишского леса.

— Стоит только ему самому появиться сюда, — говорили бывалые в делах солдаты, — так все и закипит.

— Я был с ним в деле под Маренго! — сказал один. — Задали мы тогда неприятелю перцу!

— При Маренго все не то, что при Аустерлице! — говорил другой. — Мы так там рубились, что страх!.. Всю русскую гвардию искрошили. Сам император похвалил нас, сказал: «Я доволен вами! Вы покрыли наши знамена вечной славой!».

«А сколько крови пролито за эту славу! — невольно подумал Этьен. — Сколько семей разоренных, сколько траура!..»

И вспомнилось ему, какие горькие слезы были пролиты у них в Нанси, когда после этой блестящей победы дошли до них вести о том, что сын старого Жака раздавлен орудием, молодой здоровый Шарль Бомон изрублен, а весельчак Андре смертельно ранен. А сколько умерло в госпиталях от лихорадок, горячек или после операций, призывая в горячечном бреду своих близких, простирая к ним руки за тысячи верст.

Пока Этьен грустно раздумывал, Ксавье с восторгом слушал рассказы солдат, особенно о том, как многие из рядовых были произведены в офицеры.

— Вот хотя бы наш командир! — продолжал улан с длинными усами. — Мы с ним вместе в одном эскадроне служили. Я был у наших, пожалуй, еще в большем почете, чем он. А теперь до него и рукой не достать — генерал…

И честолюбивому Ксавье виделось, как ему пришпиливает сам император крест Почетного легиона за храбрость, затем он уже офицер… гремит саблей, командует… ведет свой взвод на неприятеля, рубит врагов, давит их копытами лошади; пули свищут, гранаты разрываются, но ему все нипочем!.. И вот сражение кончено, и он произведен за геройство в старший чин, он ротмистр…

А бывалые продолжали вспоминать о битвах, лихих стычках и крестах Почетного легиона. Смех, грубые шутки и похвальба вылетали вместе с клубами дыма из-под их густых усов.

На следующее утро десятого июня, лишь только начало светать, верст за тридцать от ночевавших на бивуаках войск, появился на берегу Немана Наполеон. Он ехал верхом в синем походном плаще и польском головном уборе: он приехал ночью из Вилковишек с одним только инженерным генералом и принялся сам осматривать местность. Чудный вид открылся перед его взором. Среди пестревших цветами лугов и полей с колосившейся уже рожью текла величаво Вилия, стремясь слить свои прозрачные воды с более темными и бурливыми водами Немана. В самом том месте, где обе реки соединились, образовав крутой поворот, расположен, точно в каком треугольнике, небольшой красивый городок Ковно. Гора Алексота, словно богатырь, стоит на страже реки, охраняя ее берега и приютившийся близ них городок. Всюду царят мир и покой, русского войска не видно, только кое-где поблескивают пики сторожевого казачьего кордона.

Но как городок ни мал, а все-таки в виду его переправляться небезопасно, и Наполеон выбрал для переправы своих войск место в трех верстах от Ковно, близ местечка Понемуни. Он остался весьма доволен тем, что в этом месте у Немана не стоят русские войска, и, возвращаясь, напевал все время: «Мальбруг в поход поехал». Два часа спустя он уже осматривал подходившие к Неману войска. Его теперь окружала блестящая свита, и воздух дрожал от слова «виват», которым императора встречали войска. Даже Этьен, не сочувствовавший кровавым битвам, поддался общему воинственному настроению. Он не мог отвести глаз от Наполеона. Правильное лицо его было так законченно, словно изваяно из мрамора. Светлый взгляд его охватывал все и всех. Легкая самодовольная улыбка не сходила с губ, хотя нахмуренное чело ясно указывало на беспокойные мысли, бродившие в его голове. Вся его осанка выражала сознание силы и превосходства. «Нет и не может быть у тебя других повелителей» — говорила она каждому.

Ру, Ксавье, Луи Сорбье, как и все остальные, охрипли, крича «виват!». Они забыли страшно томительные переходы, дожди, мочившие насквозь их одежду, и не сводили глаз с этого гениального вождя; а он спокойно объезжал на небольшом белом коне их колонны и дружески приветствовал не только офицеров, но и многих солдат, бывавших при нем в бою.

К вечеру войска, уставшие до крайности, двигались сплошными массами впотьмах по совершенно незнакомой им дороге. Все шли в полнейшей тишине и во мраке. Не дозволялось разжигать огня и разговаривать. Эта предосторожность ясно указывала, что неприятель находится невдалеке, и заставляла любопытных делать в уме всевозможные предположения.

Так дошли они вплоть до реки Немана и расположились бивуаком на сырой земле, без костров. Нельзя было не только надеяться на теплый ужин, но даже на возможность просушить платье и обувь.

Какая-то зловещая тишина царила вокруг лагеря. Все местное население словно вымерло. Только на той стороне реки ярко светились костры, отражаясь искорками в тихих водах Немана. Это были линии сторожевых казаков, наблюдавших за русской границей.

Между тем у одной ближайшей корчмы появился худой длинноногий еврей в туфлях без задников, с пейсиками, вьющимися неряшливыми локонами из-под ермолки, в длиннополом сюртуке с фалдочками чуть не до самых пяток. Он пошептался о чем-то с вышедшим к нему на крыльцо хозяином корчмы и быстро пошел обратно домой, а другой еврей побежал из той же корчмы передавать далее полученную весть. Такая передача называлась в Литве «пантофлевой почтой».

— Где же неприятель? — спрашивали друг друга потихоньку французские солдаты. — Неужели у русских всего только войска, что горсть этих казаков?

— Варвары русские испугались нас и побежали! — говорили хвастливо некоторые. — Где им устоять против нас!

— Как бы не так! — заметили записные вояки. — Вот как начнется у нас переправа, так они со всех сторон и нагрянут!..

— Кто идет? — раздался вдруг оклик часового.

— Франция! — отвечали ему.

— Какой тут полк? — продолжал допрашивать часовой.

— Шестой легкий.

Это был маршал Даву с генералами, окруженный саперами, инженерами и артиллеристами. Он ехал верхом у самого берега, всматриваясь в изгибы реки. По его указаниям были уже расставлены пушки, и начинались приготовления к переправе. С разных сторон подвозились телеги, нагруженные разными материалами для постройки мостов; тащили лодки и бревна, наводили понтонные мосты. Артиллеристы стояли с зажженными фитилями у заряженных орудий, готовые начать пушечную пальбу по первому приказанию начальников. Со всех сторон подходили войска, только и слышны были названия полков того или другого корпуса.

На рассвете затрещали барабаны, и началась переправа двухсотпятидесятитысячной армии по трем мостам, наведенным за ночь на Немане. Остальные войска Наполеона в то же время переправлялись через Неман в других местах: у Тильзита, Прен и Гродно.

Наполеон велел поставить себе палатку на горе Алексоте и лично следил за переправой… Проходившие мимо него войска громко его приветствовали: «Да здравствует император!».

На мостах была страшная давка: пехота, конница, обозы — все спешило переправиться, все сбилось в одну сплошную массу и мешало друг другу. Триста поляков с громким криком «виват!» бросились вплавь и первые переправились на ту сторону.

Увидев ясные приготовления к переправе неприятельских войск, командир казачьего разъезда Жмурин, не смея вступить в бой без приказания, поскакал к своему начальнику графу Орлову-Денисову. Однако в его отсутствие началась-таки легкая перестрелка между казаками и поляками, переправившимися на русскую сторону, и гул ее нарушил утреннюю тишину. Но казакам вскоре велено было отступить, и поляки заняли без боя первую деревеньку.

Между тем переправа продолжалась, но полил дождь, испортил дороги, и перешедшим трудно было взбираться в гору, особенно — обозам. Тем не менее тринадцатого июня французы заняли Ковно и его окрестности.

Наполеон был очень удивлен, не встретив сопротивления, и проскакал три версты за город, желая лично убедиться, что тут нет и следа русской армии.

Несмотря на то, что поляки и литовцы встречали Наполеона сочувственно, войска его принялись грабить страну, и Наполеон, переночевав в Ковно, выехал на следующий день, преследуемый воплями несчастных жителей, в дома которых ломились французы и грабили их беспощадно.

Этьен Ранже переправился со своими товарищами в одном из передовых отрядов. Дождя еще тогда не было, и при первых лучах солнца перед ними открылась прелестная местность, воспетая лет через десять Мицкевичем. Этьен увидел высокую гору, всю покрытую густой зеленью, чистые струи Немана, протекающего у ее подножия, прекрасные луга, и все это напомнило ему дорогую сердцу Францию. Но когда французы потянулись по песчаной дороге, окруженной густым лесом, когда небо заволокло свинцовыми тучами и пошел мелкий, пронизывающий насквозь дождь, то какое-то неприятное, томительное чувство охватило Ранже. Ему казалось, что их завели в безлюдную пустыню; и точно, селения попадались весьма редко; народ, напуганный грабежом, бежал в леса, унося с собой все, что мог, и уводя скот. Оставшиеся были угрюмы и необщительны.

Вдруг поднялась страшная буря с проливным дождем. Солдаты изнемогали, лошади падали и до десяти тысяч лошадиных трупов легли между Ковно и Вильно, распространяя зловоние и заразу.

Этьен, находясь в передовых отрядах, не видел, по крайней мере, ни брошенных на произвол судьбы солдат, не способных из-за потери сил следовать за остальными, ни лошадей, павших под беспощадными бичами артиллерийской и обозной прислуги, не прекращавшей избиение бедных животных, чтобы только вывезти как-нибудь пушки, зарядные ящики и повозки, нагруженные офицерскими пожитками и провиантом. Но зато он стал свидетелем страшных обид, наносимых жителям его товарищами. Многие из них, проходя деревнями, забегали в крестьянские дворы, грабили, дрались с хозяевами, хватали по дороге кур, поросят, овец, резали им головы и прятали под седла. Затем они вбегали в помещичьи дома и хватали там все, что могли унести. Этьен молча следил за ними, но они чувствовали, что он не одобряет их, и старались оправдаться.

— На войне, если не брать силой, умрешь от голода, — говорил Ксавье Арман, занимавшийся грабежом вместе со всеми.

— Лучше умереть, чем красть! — заметил Этьен.

— Поглядим, то ли ты заговоришь, когда поголодаешь! — проворчал Ксавье.

— Что будет, не знаю, но теперь я еще не настолько голоден, чтобы решиться грабить и уничтожать накопленное трудами человека.

— Какой труд! — возразили ему насмешливо грабившие. — Разве помещики работают? За них трудятся рабы их.

— Рабам еще тяжелее работать, чем нам, — стоял на своем Этьен. — А мы с вами знаем, чего стоит трудовой день.

— Оставьте этого проповедника! — закричали его товарищи. — И не давайте ему своих запасов. Пусть поголодает — тогда будет посговорчивее.

— Вам бы уж оставаться с отставшими по доброй воле вместо того, чтобы унижать имя французского солдата! — сказал Этьен с досадой.

«Как бы не так! — думал Ксавье. — Так вот и послушаю тебя, отстану от армии. Я хочу, конечно, вернуться восвояси. Но — по крайней мере, капитаном. А он предлагает остаться с отставшими…»

Что-то такое Ксавье и пробурчал невнятно. Вдруг ворчание его перешло в громкий и радостный крик:

— Вот так находка! — захохотал он, вытаскивая из чащи кустов совсем молоденькую девушку.

Лицо девушки было бледно, темно-серые глаза выражали страшный испуг, помертвевшие губы дрожали. Из груди ее вместо крика вырывались жалобные стоны.

— Оставьте паненку! — кричала пронзительно пожилая женщина, пытаясь защитить девушку. — Это панна Майковская! Мало еще вам, что вы — разграбили имение ее отца, еще на дочь нападать хватает у вас совести!

Но Ксавье и двое из его товарищей не обращали ровно никакого внимания на вопли и стоны старухи и старались вытащить на дорогу прятавшуюся в кустарнике девушку.

Этьен не выдержал и крикнул:

— Как тебе не стыдно, Ксавье! Что бы ты сказал, если бы кто обращался так грубо с твоей Розой?

Прозвучавшее имя невесты разом образумило Ксавье Армана. Он отпустил руку девушки, оттолкнул грубо старуху и крикнул им:

— Убирайтесь!..

Пожилая женщина схватила девушку за руку и скрылась с ней в лесу. Несколько солдат было бросились за ними, но подскакавший офицер громким окриком заставил их вернуться, угрожая застрелить тех, которые отойдут от дороги далее трех шагов.

Посыпавшиеся на отряд пули словно подтвердили слова офицера. Оказалось, что они наткнулись на какой-то малочисленный отряд русского арьергарда, оставленный, чтобы задержать наступление французов. Началась перестрелка… Подобные стычки случались нередко, и молодцеватые болтуны вроде Ксавье Армана зачастую плохо вели себя в этих схватках. Застигнутые врасплох, они кидались в сторону и затем, сделав вид, как будто насилу справились со своими непокорными конями, выдвигались храбро вперед перед начальством. Этьен не лез вперед, но и не отступал без приказа; он без порывов и не спеша исполнял свои обязанности.

Отряд, в котором двигался Этьен, прошел уже ущелье Понарских гор и подходил к городу Вильно, когда ему пришлось выдержать жаркую атаку казаков. Тут только французы убедились, как храбро могут драться русские…

В этой схватке Этьену в первый раз довелось видеть страшные глубокие раны, размозженные головы, трупы людей, проколотые насквозь пиками. Сам он находился, как в чаду каком; в начале схватки он только рубил направо и налево, защищаясь от нападавших на него казаков, но затем он обезумел от всей этой сумятицы и сам уже кидался на неприятеля…

В самом жару этой стычки он вдруг видит, что их раненого генерала Сегюра окружили казаки. Он бросился его защищать, но Ксавье Арман оттеснил его, стараясь первый подать помощь генералу. Этим моментом воспользовались казаки, подхватили раненого Сегюра и помчались с ним в Вильно.

Два раза бросались казаки в атаку под начальством храброго своего командира Орлова-Денисова, стараясь удержать французов, а в это время войска русской Первой армии выступали в строгом порядке из Вильно! Понимая необходимость оставить город, главнокомандующий Первой армией Барклай-де-Толли велел вывозить все важные бумаги, деньги из казначейства и разные драгоценности еще за несколько дней до выступления войск, а сам оставался в Вильне наблюдать за действиями неприятеля и переписываться с князем Багратионом, главнокомандующим Второй русской армией, которая находилась в это время к югу от Гродно около города Вилковишек.

Настало шестнадцатое июня. Это был Троицын день. Еще не брезжил свет. На улицах Вильно была тишина, только казаки появлялись тут и там. На площади у ратуши разместился гвардейский Павловский полк. Солдаты, составив ружья в козлы, отдыхали, лежа на земле. Готовили себе кашу в котлах. Офицеры сидели на скамейках или прогуливались, тихо разговаривая. Некоторые из них держались поближе к полковнику. От этой группы отделился один офицер и быстро приблизился к монаху, проходившему мимо них.