Дом близнецов

— Браво, профессор! — возликовал хозяин. — Действительно, она совершенно черна, потому что свету в начале мира еще нечего освещать, он свет в себе, чернильная неразменная монета. Роль изначального шекеля исполнит в моей руке вот эта жемчужина. Жемчужина Полы Негри. А теперь позвольте напомнить вам современную теорию рождения мира, а именно теорию Большого взрыва. Установив факт разбегания галактик, ученый мир мысленно запустил картину разбегания назад, в прошлое, и сравнительно просто установил факт невероятной концентрации всей вселенской материи всего лишь в крошечной точке пространства. Именно тут и случилось нечто такое, что можно сравнить только с исполинским космическим взрывом. Ба-бах! За считанные микросекунды размер нашего шекеля увеличился до величины и веса всей исполинской вселенной, и этот разлет бомбы продолжается уже двенадцать миллиардов лет. Объяснений этому феномену у науки нет и никогда не будет, но картина творения в общих чертах видна…

— Князь, позвольте нарушить распорядок вашего дома жить в двадцать седьмом году, — вмешался хасид Барух Кац, встав из кресла. — Как я понимаю, режим касается только деталей, а мыслить мы можем по-современному. Не так ли?

— Да, это игра для желающих, — ответил фон Боррис. — Хотя, если честно, на декор моей прихоти брошены очень большие деньги, и я бы на вашем месте смаковал прошлое, как хорошее немецкое светлое пиво, как правила лаун-тенниса. Так, как дамы меряют шляпки, а вуайеристы посасывают фильмы студии УФА, где девушки на пляже входят в воду в полосатых глухих трико. Какой цимес перед трагедией! Перчатки до локтя, бледная кожа, темные тени и прочие сласти нового века, когда он еще только чуть-чуть обуглился и не стал страшным, как ад.

— Спасибо за понимание, — ответил гость, — благодарен князю за сравнение начала вселенной с иудейским шекелем, за упоминание цимцума и за воздаяние хвалы существованию Блеска. Я вижу в этом ваше упоение еврейской мыслью и поклоны в сторону того единственного, кто сумел разобраться с замыслом Бога, да будет он благословен, я о рабби Ари, великом льве Каббалы из Цфата, Ицхаке Лурии.

Гость сделал паузу, ожидая реакции согласия или возражения.

Хозяин кивнул: согласен.

— Спасибо, — кивнул в свою очередь гость. — Да, друзья, черное сияние этого смысла вполне сравнимо с закрученной в каплю массой вселенной, но это только краешек тайны. Всмотримся в вашу жемчужину стоимостью в один шекель, князь. Следите, ведь их уже две. Та, что в руках, и ее тень на столе, на белой скатерти слева от блюда, в сантиметре от основания фужера. Всем видно? Итак, жемчужина родила тень жемчужины. Точно так же и сияние смысла в истоке мироздания создает тень восприятия. Сфира Кетер отдается эхом отдачи в сфиру Хокма. Эта тень и есть место для размещения мира, за краем той тени — ничто. Тень, спасительная сень, она же гладь, которая тут же принимает извержение луча. Ари учит, что эта гладь есть особого рода ровность, которая, будучи идеально плоской, при этом соткана из той же жемчужной воды, которая кожей блеска обтягивает нашу жемчужину в руке князя, который уподобил себя этим жестом власти Творцу, да будет он благословен…

Князь снова кивнул: согласен.

— То есть цимцум не только сжатие божьего места для размещения места миру, но еще и отражение, которое принимает порцию Блеска. Тем самым, отразившись, следствие порождает причину, потому что в точке творения нет промежутков.

На этих словах хасид царственно опустился в кресло.

— Спасибо за уточнение, мой дорогой Барух. Конечно же, речь идет об отражении, каковое рождается над водным зеркалом одновременно с жемчужиной. А теперь внимание. Смотрим, как появляется время. Луч света, который спускается из Айн соф на ровность, лучше всего сравнить с падающей жемчужиной. Так будет проще, а значит, точнее. Мысленно замедлим это падение…

Князь поднес пальцы к бокалу с водой и уронил жемчужину.

Брызги задели сонное лицо Фаринелли, и тот брезгливо встряхнул бетховенской гривой.

— Не спи, соня, — заметил хозяин. — Мысленно рассмотрим поведение глади. При замедленной съемке видна поразительная картина. Упав в воду, жемчужина образует жидкую корону из семи побегов, каждый кончик короны увенчан крохотным шариком, точной копией упавшего шара, а из центра вырывается ответный побег, который становится все выше и выше пока на пике не выбрасывает из своей глубины ответный шар, который достигает стартовой точки. Видите, мои пальцы мокры.

Князь показал влажную ладонь и торжественно обтер салфеткой.

— Так тень отвечает упавшему свету. Здесь ставим точку. Этого образа нам вполне хватит. Теперь смотрим на человека. А если свести наше бренное тело к этой великой схеме творения? Сначала лужица плоти. Затем в нее жемчужиной падает смысл. От падения лужица становится чашей. Из ее центра вылетает ответный побег, он же наш позвоночник, который тянется вверх до тех пор, пока не порождает в кульминации взлета пузырь. Это череп! Череп, который, вращаясь вокруг оси, брызгая в разные стороны светом, пробил в разных местах кожицу пузыря и породил наши глаза и наш рот, наши уши и ноздри, глотку с язычком для глотания и, наконец, вскипел пеной мозга. И замер на долю секунды, оглядываясь окрест в изумлении разума, прежде чем не обрушиться вниз. Эта секунда, увы, равна длине нашей жизни. А наши ноги и руки, наш позвоночник — всего лишь слияние брызг, запечатавших миг творения. Что вы на это скажете, мой уважаемый Барух?

Хасид снова царственно встал, подхватив речение хозяина.

— Да, Виктор, соглашусь, я тоже струйка плоти в фонтане вселенной. Хвост крови в облатке кожи, с головой, обтянутой панцирем черепа, где пена создала дары глазниц, расщелину рта и лабиринты для слуха. Сквозь эти отверстия смотрит и разговаривает наш мозг, взбитая падением смысла морская пена творения, капля с перста Его.

Раввин развел руками в знак восхищения и согласия.

— Князь нарисовал вдохновенную картину цимцума, ограничив его рамками появления тела. Ведь речь идет о первом Адаме, по имени Адам Кадмон, который есть шаблон человека для миллионов копий. Человек есть оттиск творящего падения печати Господа в мир. По сути, речь идет о волчке на кончике пальца. О стреле, которая держит мишень. Черенок! Он повсюду. Стрела черенка торчит из центра вишни, сперматозоид — из яйцеклетки. Яблоко! Стоит его разрезать на две половины, и мы увидим, как от падения смысла расходятся в противоположные стороны левая и правая волны мякоти, а в центре взлетающий от счастья к Господу черенок, ось творения, которую вы прекрасно сравнили со струйкой воды, но…

Оратор взял уважительную паузу, погладив благородную бороду.

— Но, князь, в вашей картине нет места случайности, она слишком стройна. В вашей картине имя Творца, да будет он благословен здесь и далее по ходу моей речи, слишком уж идеально творит мироздание, а весь фокус как раз в том, что требовалось сотворить не копию Бога, а его близнеца, созданного по образу и подобию. Вот почему, говорит Ари, Господь тут же отвернул свой взор от творения, чтобы дать выход случайности. Без его пригляда чаша, в которую ударил луч света, тут же разбилась от переизбытка лучей, и человек, увы, не идеальное яблоко, а всего лишь благородный мешок, набитый долями взрыва. Этот контур из кожи с трудом держит семь великих осколков: сердце, печень, желудок, кишки, отлетевшие почки, взбитую падением пену легких и вылетевший наружу шар черепа с мозгом. Едва-едва в последний миг пойманный шеей. Плюс семь миллионов малых осколков, из которых собрано все наше прочее месиво. Как видите, прекрасная картина сразу наполняется чувством отчаяния, потому что вышло то, что получилось, а не то, о чем мечталось…

Валентин, слушая слова хасида, испытывал невероятное возбуждение ума, он буквально умнел на глазах и, хотя никогда дураком не был, был, разумеется, чужд тонкостей иудейской мысли, что всегда ищет не истин, а возможности приумножить тайны… Пытаясь понять, что с ним происходит (надышался?), чувствуя легкое головокружение от пряного аромата, соображал, что слова хасида выдержаны в духе мистического гимна, а гимн есть род молитвы. А молитва — разновидность праздника. Что он не просто думает, а ликует по поводу того, что может думать о Нем.

Тут в голову Валентину пришла одна мысль, и внезапно к полному удивлению самого себя он вновь вмешался в таинственный диспут:

— Теория князя, на мой взгляд, близка к абсолютной истине. Вот рука. — Он вскочил с места, простер руку над столом и перевернул ладонь вверх: — Гляньте! Вот она, чаша, из которой брызнули пальцы. Пять струй!

Близняшки тут же показали ему язык и скорчили рожицы: фуй.

— Но я бы хотел сказать об ухе. Вот где исток нашей жизни. Падает капля рождения с ладони творца. На воде появляется всплеск короны, первая фаза сотворения человека. Посмотрите на ухо. Что это, как не всплеск? Всплеск в виде завитка ушной раковины. А сердцевина уха, слуховой тоннель — след от падения капли в центр головы. Вот, на мой взгляд, начало. Адам появился на поверхности глади сначала как ухо.

— Да… да, — перебил восхищенный хасид, — ухо! Именно ухо, чтобы услышать голос Творца. Вот почему Его можно услышать, да, но видеть нельзя. Так и было сказано Моше. Помните в Торе, в Пятикнижии, во второй главе Исход. Нельзя человеку увидеть меня и остаться в живых.

— Увидеть нельзя! — подхватил князь. — Но можно услышать…

— Да, глаза появляются позже. Глаза — дети ушей. Потому что от удара…

— Удара, который пробивает все мироздание насквозь…

— Вот откуда труба пищевода.

— Нет, нет, ее начало в родничке у младенца, прямая черта творения отвесна и не выделывает коленца в кишках перед анусом.

Это стали кричать наперебой разные концы стола.

— Вот почему родничок новорожденного — мягкий… — принялся пританцовывать на месте хасид.

— От удара! — продолжал вдохновенно наш герой Валентин, не понимая исток своего красноречия. — Жидкий череп, плеснув ухом, стал крутиться в воде и повернулся к каплепаду творения лицом. Стрелы лучей стали бить в фас, и, ура, раскрылся радужный глаз, окруженный малой короной всплеска. Я о ресницах! И о веках!

— А зрачок, зрачок! — в приступе вдохновения князь показал указательным пальцем правой и левой руки на собственные глаза. — Дырочка в центре глазного яблока, все тот же след от падения луча, божественный свищ пустоты, который пронзает мироздание навылет, порождая ось вращения вселенной вокруг мировой линии.

Даже безучастный толстяк Фаринелли сонно встряхнул головой с гривой Бетховена и уставился на хозяина, словно никогда не видел его в таком состоянии экстаза.

— Да, — вскочил на ноги и костюмер, — Бог отличный закройщик. Тело пошито без единого шва и кожа идеально натянута на скелет. Особенно хорошо отделаны ластовицы — кожа на лопатках.

Близняшки, хохоча, зааплодировали.

— Клавиго, но почему так много про ухо и ни слова о фаллосе? — насмешливо спросила Магдалина.

— И о манюрке, — поддержала нападение двойняшка сестра и показала язык с каплей пирсинга: мол, я Герда.

Валентин смутился; в жар плеснули водой.

— Отличный вопрос, — пожевал губами хозяин, — кто берется ответить?

— Может быть, наша маска подаст голос? — предложил кутюрье.

— Нет, — отказал князь. — Ее дело все знать и молчать.

— Тогда пусть скажет великий молчун Фарро.

— Ха-ха, — рассмеялся князь. — Единственный, кто ничего не знает об этом излишестве, это именно наш певец. Пенис и пение несовместны. А! Каков каламбур…

— Может быть, откроют рты важные молчуны… мой художник?.. Мой фотограф? Мой биограф?

Первые отмолчались, а беллетрист Протей кисло молвил:

— Ваше сиятельство, я атеист и агностик. Считайте меня немым.

В этой точке вечера вдруг подал знак связист за столиком у стены.

— Патрон…

— Что там?

— Патрон, пришла телефонограмма вашего секретаря.

— Читайте.

— Читаю… Шеф. Нашелся секретарь профессора Клавиго, он отделался легкими ушибами. Рад тому, что его хозяин уцелел в катастрофе, цел и невредим. Книга Комментариев при нем. Завтра его выписывают из больницы, и он поспешит доставить груз по назначению.

— Ну и чудно… Все объяснилось, мой друг.

— Да-да… — растерянно мямлил лжеКлавиго.

Куда только делось его красноречие.

Внезапное появление слуги и книги. Слова о некой катастрофе …Было отчего смешаться.

— А я-то подозревал, — продолжал князь, — что вы не тот, за кого себя выдаете. Рад тому, что подозрения пали. Больше всего ненавижу агентов, шпионов, сыщиков, соглядатаев, высматривающих мою линию Мажино. Осталось только выслушать нашу пифию. Прошу вас, оракул!

Маска с жемчужным горлом бесстрастно поклонилась гостям.

Крутанула с мужской силищей прозрачный барабан с карточками лото. Открыв крышку, наугад вытащила три картонки и вручила ребенку.

Девочка нахмурила лоб, спрыгнула со стула и торжественно прочитала голосом школьной отличницы, что сегодня утром во время моциона кутюрье раздавил улитку на асфальтовой тропке, куда по утрам вползают улитки погреться на солнце, и кончиком носка отбросил останки жертвы в кусты. Но выводы из гибели улитки не сделал. Не повернул назад. Не перешел на шаг. Не стал смотреть под ноги и раздавил еще восемь штук. Ошметки невинной девятки остались на коврике в номере, где он вытирал свои туфли.

Вторая карточка информировала о том, что ночью в 1.24 во время любовной сцены Герда исцарапала ногтем ухо Магды и, вместо того чтобы прижечь ранку настойкой йода, выдавила капельку крови из мочки и любовалась тем, как она алеет на полированном ногте. И материлась при этом.

В третьей карточке было записано, что в ровно полночь кастрат Фарро зло подумал о князе и добавил про себя: «Ужо тебе, фон-барон».

— У меня все, — сказала отличница и уселась на место.

За столом повисла тяжелая пауза.

— Что ж, — начал князь. Было видно, что он огорчен мелкой низостью ближнего круга, но старается подавить гнев. — Не будем злоупотреблять нашим всеведением. Господь все знает. Но молчит до поры до времени. Что ж, берем равнение на молчок. Чем провинились нежные робкие создания, выползая погреться на солнышко перед топающим слоном. Слепец! Простим дурня. Кок!

— Да, — ответил человек в колпаке, шагнувший из полумрака.

— Накорми сегодня до изжоги господина Адониса французскими улитками по-провансальски.

— Будет сделано, шеф.

— Бойся гнева терпеливого человека, глаголют китайцы, — усмехнулся домашний тиран и повернул лицо к близнецам.

— Теперь. По поводу шалостей моих любимых дочурок. Что ж, это моя вина. Я не подпускаю к ним молодых женихов на пушечный выстрел. Какая пошлость — любоваться пролитой кровью, словно новеньким лифчиком. Простим глупышек. Только прошу медсестру бассейна… Марина!

— Да, хозяин. — Из полумрака шагнула еще одна фигура.

— Пусть поздно, пусть. Дезинфицируй уши обеих проказниц доброй порцией йода.

Что было тут же исполнено с явным излишком: вид красавиц с коричневыми ушами всех насмешил.

— Остался мой бриллиант, царь моей жизни, любимый Фарро. Не будем карать любимца за обидные мысли. Думаю, они родилась сгоряча, не так ли, мой мальчик?

Бледный толстяк покаянно кивнул.

— Всесильный не ставит мысли в вину человеку — только дела. Правда, известно, что на Страшном суде мысли тоже будут преданы суду всесожжения. Но до Суда надо дожить. Не будем спешить и мы. Простим. Не отдадим на съедение псам его грех. Только с одним условием. Спой, Фарро!

— Спой, — зашумело застолье.

Толстяк покорно кивнул и, всколыхнувшись обильными телесами (два Паваротти внутри концертного фрака!), прошел к роялю. Магдалина села за клавиши, раскрыла ноты и уверенно начала фрагмент из оперы Генри Перселла «Актеон и Артемида», тот финальный фрагмент, где умирающий Актеон, загнанный псами богини-охотницы, молит Артемиду забыть про его вину, а богиня грозит наглецу терзать его душу даже в аду. Достав батистовый платок промокнуть лоб и опустив на край рояля пухлую руку, Фаринелли запел. При этом его грудь и живот затрепетали так сильно, что, казалось, он бьется в корчах. Словно в его телеса под батистом вцепилась пантера и рвет жилы певца. Вот-вот — и белизну сорочки зальет кровью.

Боже, как он запел!

Он пел поочередно двумя голосами Актеона (тенор) и Артемида (сопрано).

Но как такое возможно!

Из алой пещеры чудовищной глотки, годной для паровоза, вылетел страстный спиритуальный голос бесполого существа, струя чистой музыки, голос поющей луны, которая как раз к этому времени причалила за огромным окном столовой в нише между стволами. Он не пел, он умирал от печали и обиды на норов античного мира. Протягивая свою сдобную руку движением мольбы, он просил прощения у жестокой мужеподобной богини, которую его плачущий взор нарисовал в высоте небес, жестокую Астарту-девственницу, любовницу охотничьих псов. Протягивая платок, как нежное сердце Пьеро, он, тоскуя, лил из голоса слезы, а из снежного платка — горячую кровь, которая расцветала гиацинтами под его мольбой. Я не виноват, богиня, что нечаянно оказался рядом с твоей наготой. Что кастрату твоя нагота! Почему ты караешь меня за несовершенство подлунного мира? Прости и прощай… Умри, восклицала жестокосердая богиня, я и в аду буду терзать твою наглость зубами собак! От жалости к пленнику смерти у всех закипели слезы, князь закрыл лицо руками в припадке эмоций. Взяв высшую ноту, от которой зазвенела луна, напудренный болью, толстый Пьеро упал на колени, погружая голос прощания в купель лунного блеска, и вместе с ним в эту чашу кончины упали все жребии наших судеб, благодарно обнимая и принимая наказание богини охотницы — вечную смерть.

Овации.

Певцу помогли встать на ноги.

Отрешенный и равнодушный к тому чуду, которое всех потрясло, Фарро вернулся к столу и принялся промокать лоб от бисера пота и безучастно думать о чем-то своем, ковыряя в ухе толстым мизинцем.

Валентин был готов прикончить его за такой прозаизм. «Ведь он только что заставил меня разрыдаться!»

— Был исполнен дуэт Артемиды и Актеона из утраченной оперы Генри Перселла, — сказал князь. — Но два года назад мне повезло купить на аукционе в Лондоне архив Бенджамина Бриттена и Питера Пирса с найденной партитурой Перселла. Он написал ее после гениальной оперы «Дидона и Эней». В паузе между «Королем Артуром» и «Королевой фей», зимой 1691-го. И с тех пор это лакомство мы подаем к нашему ужину.

На этом застолье было закончено, хрустальные головоломки бесшумно убраны, поданы горячие блюда (в том числе и тарелка французских виноградных улиток в зеленом провансальском масле) и прочая пища.

Повар объявил, что за основу ужина в резиденции Хагевельд взят ужин, данный президентом Франции Франсуа Миттераном и его супругой в честь Его Величества Короля Карла Густава и Ее Величества Королевы Сильвии в резиденции Франции в Стокгольме в четверг, 17 мая 1984 года. А именно: паштет из гусиной печенки, бретонский омар и эскалоп из окуня с корнишонами, отварной молодой картофель с морковью, французские сыры и на десерт пирожное-пралине с глазурью и свежей клубникой.

Из вин гостям будут предложены: Шато Сюдюиро 1967 года, Кортон Шарлемань Л. Латур 1978, Нюи Ле Кай. П. Миссере 1969 года и Шампанское Кристалл Редерер 1979 года. Валентин выбрал Шато. Впрочем…

Впрочем, после дивного пения все потеряло смысл, вкус и цвет.

Настала ночь с понедельника на вторник.

Валентин вернулся в номер встревоженным и долго не мог заснуть. Во-первых, детектив был поражен собственным красноречием: никогда еще он не рассуждал вслух о вещах, о которых прежде даже не думал. Это пиршество ума удивляло и пугало. Причину своего странного вдохновения он все больше и больше видел в наркотическом аромате цветов мандрагоры. Надышался! Во-вторых, он был обеспокоен предстоящей встречей с секретарем покойного профессора. Его приезд грозил полным разоблачением: человек, столько лет знавший патрона, в секунду обличит самозванца. Валентин уже понял — гнев князя будет ужасен. Как он прорычал в сторону кутюрье: «Бойся гнева терпеливого человека!» И этот рык всего лишь по поводу пары глупых улиток. Что же с ним будет, когда он выведет на чистую воду не пустяк, а предательство: вторжение в частные владения, обман доверия, подмену имени, и все ради презренной алчбы и похоти сыска… На этом тревожном уступе скалы Валентин уснул, но только-только сон набрал в легкие забытья сонм сновидений, как в дверь постучали.

Валентин проснулся.

Постучали второй раз негромко, но настойчиво. Затем третий — уже с раздражением. Он запахнулся в самурайский халат, подтянул шелковый пояс и открыл высоченную дверь.