Дом близнецов

— Лечение молитвой! — взвился стрелой оппонент. — Я в церкви или больнице?

Хасид мягким жестом руки вернул Соломона на место.

— Спасибо, Барух, ваш друг слишком горяч. Так вот, будущее! Это оттуда к нам навстречу вырастает мостище над бездной, оттуда выступает опора, на которую мы каждый миг ставим ногу. Без места, уготовленного для нас в миг сотворения мира, ступить будет некуда, и мы полетим кувырком в пропасть. То есть лечить вашу колонию онкоклеток нужно сменой вектора времени, прервать постав будущего, лишить поддержки небес, сказать грубо: фиг вам.

— Что? Как?

— Им нужно сделать инъекцию прошлого, внушить более раннюю стадию онтогенеза, призвать к самоубийству. Эту роль в моей мистерии играют так называемые регуляторы времени, порции прошлого. Говоря вашим языком, вытяжки иных хронотопов. Например, вытяжки из печени акулы или потрошков ворона. Сгодится молотый прах скорпиона и прочая ядовитая нечисть, из которой алхимики делали микстуры. Скорпион — вот идеал здоровья. Он умирает только от смерти. Болезни ему неведомы.

— Вытяжки из печени акулы? Старо! Я где-то уже читал об этом… Кажется, в трудах одного специалиста из Грузии времен Советского Союза.

— У вас прекрасная память. Именно так. Но «труды» — громко сказано. Брошюра о препарате «Катрекс» покойного Аликана Гачичеладзе. Она была издана в 1987 году. 25 лет назад. Она называется «Регуляция тканевого гомеостаза, нетоксичная профилактика и терапия хронических патологий». Я всего лишь позаимствовал его подход, добавив пару своих придумок. Так вот… Люди!

В залу вошли два официанта. Первый нес клетку с вороном, второй — аквариум, в котором плавала новорожденная акула длиной в 10–15 сантиметров.

Клетка и аквариум были поставлены на столики справа и слева от мэтра.

— Дорогой профи, вспомним завет Медеи. Чтобы омолодить, нужно состарить! Чтобы омолодить старого Ясона, сделать старику инъекцию прошлого, чародейка Медея влила в его вены настой из печени долголетнего оленя и головы ворона, прожившего девять веков человека.

— Но ничего подобного не было, — перебил докладчика Валентин (вдруг!), — вы перепутали Ясона с узурпатором Пелием. Это его дочерей Медея убедила, что их отцу, дряхлому старику, можно вернуть молодость, если разрубить его на куски и бросить в котел. Для наглядности она заколола барана, велела его расчленить, сварить и, добавив в кипящее варево волшебное снадобье, на глазах дочерей оживила барана, каковой стал ягненком. Дочки поверили, старика-узурпатора разрубили, сварили, но Медея не стала пускать в ход свои чары, и Ясон вернул себе власть над Иолком…

«Откуда ты это знаешь?» — гаркнуло в голове.

Князь удивленно воззрился на оратора.

— Есть такая версия, — согласился тот и продолжил, как ни в чем не бывало. — Тогдашний век людей был короток — 50 лет, зато век священного ворона, жившего в языческих храмах, длился почти пятьсот лет. Пример Медеи сигналит внимательному уму, что вместо изнеженных домашних пеструшек, кококо и кукареку, которых мы используем, чтобы получить сыворотку, нужно взять генетический чертополох, диких черных воронов, а еще лучше катранов, черноморских акул, воронье океанов, неуязвимых убийц, которые станут донорами черной крови. Пусть каждый заведет себе личную акулу или ворона, который станет твоим иммунным братом. Вот полюбуйтесь господа — это мои близнецы.

Князь шаловливо дунул в лицо ворону и побарабанил пальцами по стенке аквариума.

Ворон вздыбил перья. Акула метнулась из угла в угол.

— Ворон сам питается смертью, не ест теплое с кровью, ждет, пока убитая мышь станет мертвечиной, и тогда начинает долбить падаль клевками. На языке космологии, ворон питается отключением хронотопа. На языке биологии, он клюет трупный яд. Его печень прекрасно справляется с этой ужасной дохлятиной. На языке алхимии, он кормится кусками омоложения. Его брат Акула — самое древнее морское чудовище. Ископаемые остатки, найденные палеонтологами в слоях мезозоя, дают основания считать, что эта тварь не менялась уже 300 миллионов лет. Только представьте себе эту уйму времени. У этой выживаемости есть несколько компонентов. Во-первых, колоссальный эффект детоксикации: ворон ест падаль, но сам не сдыхает. А что такое рак? Это опухоль, затопляющая тело токсином. Мое лекарство повышает защиту от этой потравы в тысячи раз. Кроме того, печень ворона и акулы работают, как машина времени. На языке биологии, эта выживаемость парочки основана на том, что кровь ворона и акулы обладает свойством тормозить все разрушительные процессы. Я же объясняю эту стойкость фактором времени. Все древнейшие твари не пускают свои тела в тоннель эволюции. Они отключили этногенез на ранней стадии развития. Акула выпала из метаморфоз эволюции еще в эру палеозоя, точнее, в пору триаса. А часы — это печень. Ее печень отключает время. Проблемы защиты организма сосредоточены в акульей печени, тут ее кровь очищается и получает порцию замедления, и — внимание! — не выпускает акулу из эры палеозоя. Надо позаимствовать эту силу из печени и отдать человеку. Вынуть человека из эры кайнозоя. Завернуть его хотя бы на пару месяцев в мезозой. Увы. Печень ворона слишком мала — она чуть больше сливы. А вот печень черноморского катрана, вполне годится, чтобы сделать вытяжку. Тут важно сохранить вытяжку живой. Любой ценой сберечь то, что у вас, Соломон, называется биологической активностью, а я окрестил биологическим тормозом.

— Слова, слова, слова, — неожиданно бросил Валентин на стол реплику из Шекспира, — наше врачевание всего лишь спор о терминах.

— Вот именно, брат Клавиго, — согласился князь, — пока мы дискутируем, смертность от онкологии вышла на второе место в мире…

Оппонент насмешливо хмыкнул:

— Вы мифологизировали бионику, князь.

— А вы стали пленниками синтетической фармакологии, коллега.

Князь закипел раздражением.

— Стоит ли продолжать, если речь о словах?

— Мы слушаем вас с величайшим вниманием, Виктор, — вмешался хасид. — Мой друг Соломон всего лишь пылок, как и подобает молодой душе. Но он врачеватель тела, а не лекарь слов.

— Не врачеватель, а раб. Раб тела, а не царь. Но загляните в учебник, мой дорогой гость, в человеке 60 триллионов клеток, из них в одну минуту 18 миллиардов умирает, а 18 миллиардов рождается заново. Как ты сможешь контролировать эти 36 миллиардов? К человеку эта бездна не имеет никакого отношения. У тела своя судьба.

— Да вы мистик, князь! — перебил гость. — Мистик и поэт!

— Соломон, — принялся укрощать друга хасид, — дай сказать хозяину то, что он должен сказать.

— Простите, — сбавил обороты молодой эскулап, — я из другого теста.

В споре возникла пауза.

Было видно, что фон Боррис не привык к возражениям и с трудом сдерживает холодную ярость. И все-таки он сменил гнев на милость.

— Итак, — продолжил князь, — поступив в кровь человека, выключатель времени мгновенно обнаруживает запущенные с дикой скоростью часы онтогенеза и переводит стрелки назад. Ложный младенец перестает расти, требовать пищи, начинает створаживаться и угасает. Все это время мой пациент находится в воде. В особом плавательном пузыре в полузатопленном состоянии в середине бассейна. В состоянии транса, в котором он не понимает отчетливо, кто он: Барух, или пловец, или младенец в утробе, или акула. Его сознание раздваивается: тот, кто болен, и тот, кто не знает, кто он есть.

— Да, — вновь ввинтил реплику наш детектив, — нужно поменять близнецов, перетащить дух из раненого мяса агностика в тело адепта!

— Да, профессор. Мясо — кто, тело — что. Забыв Баруха, больной стал хасидом, и встал на путь исцеления, ведь хасидизм неуязвим. Но это детали. Главное — отменить ложное вылезание плаценты из круга мишени. Но не забудьте и про оленя, — князь кивнул на стеклянную стену столовой, за которой егерь провел на поводке лужайку из солнечных пятен — пятнистого самца оленя с кустом рожек на голове. — Его печень весит пять килограммов. Этого хватит на сотню инъекций препаратов гомеостаза.

— Красиво, — парировал врач. — Но в вашей поэме экстаза только одно рациональное предположение. Вытяжки из акульей печени иногда тормозят канцер. Но это давно известно, в моей клинике полным-полно препаратов из печени акулы. Катрекс я тоже использовал, когда лечил Баруха. Никакой положительной динамики средство не показало.

— Все эти лекарства негодны. Оживляющий эффект катрекса содержится в вытяжке около недели. Все попытки превратить снадобье, эликсир жизни, кровь ворона и дух акулы в таблетку — глупость. Эти таблетки мертвы. Они не нацелены на конкретного пациента. Сказано же, что для лечения нужны три компонента: ворон, больной Ясон и волшебство Медеи. Но тут есть одна тайна.

— Вы готовы ее рассказать?

— Да, готов. Хотя думаю, что после признания окончательно превращусь в ваших глазах в шарлатана.

— Отрицая современную медицину, вы уже, простите, им стали.

— Что ж, обменяемся эпитетами. Для меня все современное знание о человеке — наскальная живопись кроманьонца.

— Сильно сказано…

— Виктор, — вмешался хасид, — говори, не тяни.

— Чтобы сработал эффект Медеи, нужна Медея. Волшебство для конкретного клиента. Важнейшим моментом в моей методике инъекций катрекса является определение момента, когда злокачественный близнец переходит из одной фазы развития в другую. В этот момент переключения он уязвим…

— Почему?

— Потому что суть любого переключения состоит в том, что между двумя точками есть промежуток, пусть самый ничтожный, как в радиоприемнике, когда ты перескакиваешь на соседнюю волну. Это зеро есть удобный момент приема иной информации, это точка, где можно перевернуть песочные часы.

— У нас эта называется дозировкой. Сколько, как и когда.

— Это слишком грубо. Тут речь идет о микросекундах укола. Я выстраиваю график инъекций катрекса. Не будем касаться количества вещества, это скучно и просто. По анализу крови и ДНК мы определяем параметры личного лекарства. По сути, мы лечим именной панацеей. То, что подошло Баруху, не годится для Соломона. Вот в чем сложность проблемы — нужно создавать миллион именных таблеток от рака.

— Подумаешь, бином Ньютона! У меня каждый больной имеет свой график лечения. Эту практику можно назвать «именной личной таблеткой». Нет здесь никакой панацеи.

— Коллега, умерьте свой пыл. — Князь повеселел. — Вот вам козырная карта для возражений. Этот график я определяю набором случайных чисел, бросая жребий.

— Жребий? — изумился врач.

— Увы, я не могу взять решение на себя. Формула завета Медеи проста. Это триада: для лечения нужна кровь ворона, больной и колдовство. Вот он, решающий элемент, — судьба. А судьба в руках оракула. А оракул — маска на лице Бога. Так вот! Решение принимает оракул. Чародейка Медея. Моя пифия. Вот она перед вами.

Царственная полумаска бесстрастно кивнула.

— Я сообщаю суть вопроса. Например: из Хайфы получена выписка из истории болезни, больной — некто Барух Кац. Диагноз — саркома. Могу ли я вылечить Баруха? Отвечай.

Маска кивнула, крутанула прозрачное колесо. Девочка с серьезным выражением лица вынула наугад рукой в красной перчатке карточку и, пройдя вдоль стола, мелькая облачком алого дыма за спинками черных стульев, отдала хозяину карточку. Князь подождал, пока девочка вернется на место, и прочитал:

Античному храму сродни пирамиды, Руина даст датскому принцу совет: Меняйте, как выкуп за храм Артемиды, Названья богов на названья планет.

— Я не буду говорить, коллега Соломон, что и в тот раз — полтора года назад — я в ответ на свой вопрос получил этот же самый катрен из Нострадамуса. Но в медицинском деле Баруха, копия которого у вас на руках, этот катрен скопирован на первой странице вместе с моей тогдашней резолюцией «принять к исцелению». Катрен вы, наверное, пролистнули. Замечу, что большинство желающих получают отказ. То есть это чистая лотерея. Я ухожу с головой в многозначность ответа. Закрываю глаза, чтобы не мешать прозрению. Понять его я не в силах, но могу пережить его глубь как намек. Плаваю по наитию в глубинах катрена среди размытых букв. И принимаю смутное решение: да-да, пожалуй, я смогу помочь этому неизвестному Баруху.

— Но почему? — вновь взлетел стрелой оппонент.

— Потому что Катрен и Катрекс — слова-близнецы. Все. Баста. Выбор сделан. И вот он здесь. Я был рад узнать, что он правоверный хасид и каббалист и для него чудеса — трава жизни, а не исключение, как для вас. Наконец, три «Ка» — Катрен, Катрекс и Каббала — тоже сыграли свою роль в моем решении: ого, у этого человека есть шанс на чудо.

— Я с уважением отношусь к вере и никогда не отрицал терапевтического эффекта веры. В нашей клинике последние дни больные проводят с молодыми раввинами. Это облегчает страдания.

— Я иду дальше простой терапии и погружаю тело в купель рождества в ожидании чуда. Тут я даже циничен. Если речь зашла о саркоме, чудо не помешает. Вы верите в эффект записок, которые евреи оставляют в стене плача? Нет… Вы верите в описание обустройства ковчега завета в Торе?

— В описание верю.

— Но как объяснить, что ковчег из чистого золота с золотым ларцом для Торы внутри весом около двух тонн, о чем сказано просто «тяжесть», несли на носилках для четырех рук четыре левита, а использовать скот для перевозки святыни было запрещено?

— Это невозможно…

— Соломон, — укоризненно вмешался хасид, — сказано там, что «не они несли святой ковчег, а ковчег поднимал их от земли и увлекал за собой».

— Хорошо, хорошо, но причем тут твоя саркома, дорогой Барух?!

Все это время мозг Валентина вскипал от желания прояснить обстановку. Он даже счел, что князь отвечал слабо, защищался, не атаковал… Что дело вовсе не в акульей печени, не в оракуле… А…

— Позвольте, дорогой князь, вмешаться в дискуссию и объяснить нашему гостю-агностику суть исцеления…

— Прошу. Знакомьтесь, коллега. Это специалист по мандрагоре, архивист из Ватикана, профессор Клавиго.

— Так вот, — тут Валентин вновь задел перышком мысли крыло скрытой истины и, споткнувшись, подумал, что, наверное, в него вновь переселилась душа покойника Клавиго из Гаррецио, и это умерший близнец веско говорит из земли его голосом.

— Профессор… — вывел его из ступора голос хозяина…

— Так вот, — очнулся наш детектив. — На мой взгляд, все дело в созвучиях и резонансе, а резонатором исцеления выступает это уникальное святое место — немецкий лес на берегу Балтийского моря, ныне занятый русскими. Еще в шестом веке оно было отмечено языческим капищем (откуда ты это взял?). Тут сам собой загорался огонь на ветке сосны. А стрела, пущенная наугад в ночной тьме, убивала сову в глаз, зайца в сердце и в загривок ранила волка. Сейчас здесь парк, где в оранжерее растет мандрагора. Это европейский аналог женьшеня. Только мандрагора не просто растение и корень, а единственное в мире растение, наделенное голосом почти человеческим. Когда корень тревожат, он, защищаясь, впадает в удивительное состояние дрожи и резонанса, который человеческое ухо слышит как истошный вопль, сравнимый разве что с воплем висельника в петле. Этот крик отпугивает сильного и убивает слабого. Но только здесь, в святой языческой зоне, используя мандрагору как запал резонатора, можно вызвать в почве этого места и в воде лечебного бассейна, те целительные резонансные волны, которые погружают тело Баруха в состояние всплеска. Когда рождается первое ухо вслушивания в слово творца и чистота этого вслушивания в феноменальную глоссолалию творения омывает грешное тело. Мембрана не знает саркомы. Она упивается счастьем слышать голос творца, резонируя вместе с водой и землей, лесом и морем, травой и цветами от сонорного оргазма. Так наш Барух снова становится младенцем. Отныне он близнец господа, созданный по образу и подобию своему. И юношей встает из купели. Он чист. Его трясет от восторга. Он славит творца.

И Валентин замер, потрясенный тем, что только что молвил.

— Да! — вскочил в трансе хасид. — Барух поменял свое тело, как старый таллит на новый. Он танцует, держась за ручку ковчега. Ветер сдувает иглы с сосен. Луна поднимает столбами морскую волну и скручивает ее в витую колонну. Барух танцует на лунной дорожке и славит твердость воды, которая прочна, когда узрит Бога, да будет он благословен. А саркома — от лукавого.

И он рухнул на стул в слезах вдохновения.

А Соломону втайне стало стыдно. (Вот оно что! Рак излечим сонорным резонансом низких и высоких частот…) Но он не мог уступить танцу профанов твердость научной мысли, в которую верят те, кто любит хаскалу (рассудок) больше себя.

— Оставим ваш восторг за рамками знания, — сказал он, побледнев от возбуждения. — Я рад, что Барух жив и здоров. Что его анализы сегодня это не те, что были полтора года назад. Но, пользуясь тем, что допущен в круг касты жрецов мандрагоры и ознакомившись с устройством вашего дома и его окрестностей, князь, я все же не могу не промолчать по поводу вашего странного культа двадцатых годов двадцатого века. Я не могу не думать о том, чем это скоро закончится. Минует каких-то шесть-восемь лет, и к власти придет известно кто. А дальше — печи Аушвица? И зачем вы выбрали для вашей клиники охотничьи угодья мясника Геринга, перестроили его бывшую дачу? Где ваша брезгливость к свастике?

— Соломон! — с укором воскликнул Барух.

— Коллега, — ответил князь, — не каких-то шесть — восемь, а пройдет еще долгих-долгих восемь лет. Это было самое стильное время в Европе. Даже в советской России в середине двадцатых годов еще царствовали Малевич и Мейерхольд. Сталин еще только метил в тираны. А рейхсмаршал мясник Геринг был еще пухлячком-милашкой, служил летчиком в Швеции и дружил с молодой Астрид Лингрен, которая была очарована повадками этого милого обжоры в летной форме. В гостях у Астрид он то и дело просил варенья. С милой бестактностью шарил в шкафах в поисках новой порции сладостей. Я самый большой сладкоежка на свете! Говорил о полетах в небе, о новых пропеллерах… Не узнаете, с кого был написал очаровательный толстячок Карлсон, который живет на крыше? Не узнаете, у кого взят пропеллер, для лучшего друга детей, чтобы летать над Стокгольмом? Откройте любой учебник по истории шведской литературы. Симпатяга Карлсон — это молодой Геринг. Да, этот факт не афишируют, но шведам-то он хорошо известен.

— Вот как… впервые слышу об этом, — сказал Соломон.

— Замечу попутно, что мой кумир вовсе не сила, а разум. Чей профиль среди пяти медальонов на этой стене? Поднимите головы… Это Витгенштейн. Как известно, Людвиг Иосиф Иоганн Виттгенштейн родился 26 апреля 1889 года в Вене в еврейской семье.

— Он был протестант!

— Но дед его перешел в протестантство из иудаизма.

— Соломон, умерь прыть, — сказал Барух, — ты среди друзей.

— По календарю нашего острова Людвиг жив, он в самом расцвете сил. Ему 36 лет. Он занят тем, что строит в Вене дом для любимой сестры, в пользу которой, кстати, отрекся от наследства после смерти отца. Из отвращения к деньгам отрекся и по причине полной неспособности вести дела. В этом доме все до мелочей продумано им. Здание лишено всяких украшений. Царит красота прямых линий и ясность пропорций. Это дом вне стиля, хотя сталь и стекло — от модерна. Скажу больше, мой особняк повторяет некоторые черты его дома. А работал он, не поверите, помощником садовника с монахами в Хюттельдорфе около Вены. Он собирался уйти в монастырь. Моя оранжерея — точная копия оранжереи Витгенштейна. Вот почему мои мандрагоры рассеивают в воздухе не похоть, а мысль. Короче, дорогой Соломон из Хайфы, я мысленно живу на солнечной лужайке Европы. Я монах-садовник, и я же объедаюсь вареньем. Я философ, врач, коллекционер людей, и я же летающий Карлсон с пропеллером на спине. Я улетел в благословенные двадцатые годы.

Тут Виктор фон Боррис впервые улыбнулся.

— Кроме того, дорогой гость, это же только игра. Повод, чтобы потратить шальные деньги. Развлечь себя и моих гостей. Игра в лаун-теннис модерна. Даже наш клуб самоубийц — понарошку. Девиз «убей в себе Фауста» — только рекламный слоган Хегевельда. Рецепт противоядия очень прост: не играй, заткни уши берушами, как поступает мой беллетрист Даниил.

— Да, — кивнул тот, — я вас не слушаю.

— Может быть, откроют рты важные молчуны… Мой художник? Мой фотограф? Мой биограф?

Первые отмолчались, а беллетрист Протей, с индюшачьей выей кисло молвил:

— Ваше сиятельство, я атеист и агностик. Считайте меня немым.

Князь дал знак, и слуги споро унесли со стола всю медтехнику.

— На этом позвольте закончить официальную часть ужина, гости проголодались, я чую по ароматам из кухни, что жаркое уже готово. Осталось только выслушать нашу пифию и, если потребуется, чуть-чуть восстановить гармонию Хегевельда. Так! Слушаем истину!

Пифия в полумаске величаво кивнула, вытащила из прически заколку, открыла с ее помощью зеркальную шкатулку и поставила перед девочкой. Та влезла с коленями на стул, важно закрыла глаза и наугад вытащила из зеркального нутра несколько карточек.

— Читай, моя радость, вслух полным голосом, без утайки.

Катя встала и важным голосом, гордясь поручением, прочитала голосом большой немецкой механической куклы:

— Зафиксированы три налушения галмонии: в 2.16 Фаринелли приснилось, что утром, когда он пьет кофе, над его столом плалетела птица и капнула пометом в чашку с кофе, да так метко, что кофе заблызгало лицо. Тогда он расхохотался и сказал сам себе, вот вам, господа, сотворение Адама Кадмона! Кал пал в чашу творения, а не свет и не гло-ссо-лалия. Уф…

Девочка остановилась, князь дал знак — читай дальше.

— Утром, в 7.24 садовник Цезаль Челеп пришел в оланжерею. Прошел первым делом к мандлагоре, подарку Клавиго, посмотрел корень, понял, что корень по прежнему не пустил волоски, с досадой плюнул на землю и подумал, что палачу нужна кловь, крикнул: нету у меня для тебя клови, нету, свекла! Уф…

— Обозвать плод с древа Добра и Зла, великое яблоко, «свеклой», — сказал князь с задумчивой грустью, мельком глянув на садовника, — можно только в припадке безумия. Что ж, не будем наказывать дураков, ослов, остолопов, олухов и прочих болванов. Мимо! Бог ему судья, пусть только наш повар Бартоломео приготовит Цезарю хороший свекольник. Свекла замечательный овощ. Овощи в меню ничем не заменю, говорил Апулей, когда писал Золотого осла. Что ж, да здравствует свекла. Она придаст розового румянца его бледным отвислым щекам, похожим на вымя ослицы.

Перехватив напряженный взгляд лжеКлавиго, заметил: