Спецназ его императорского величества

VIII

Левуазье десять часов не вылезал из седла. По дороге в Вильно он впервые полностью воспользовался своими правами. Как только лошади уставали, он обращался к первому же попавшемуся командиру кавалерийского полка, предъявив удостоверение офицера специальной кавалерийской инспекции вместе с бумагой, подписанной лично императором, в которой предписывалось «подателю сего оказывать немедленно любую помощь, ибо он действует во благо Франции». Пожелание у «подателя» всегда было одно и то же – поменять лошадей на свежих. Желающих возразить не находилось даже среди генералов. Среди ночи Доминик разбудил Перментье, чтобы рассказать, почему он столь быстро вернулся из Гродно, так и не приступив к выполнению приказа Наполеона.

Они уехали одновременно – Каранелли, Люка, Арменьяк и еще три лейтенанта – в сторону Лиды, Доминик с остальными направился под Гродно к Жерому Бонапарту. Император четко определил задачи – Каранелли работает против армии Барклая де Толли, Левуазье против Багратиона. В письме, которое Доминик вез с собой, его рукой было начертано: «Брат мой, помогай этому человеку, как помогал бы мне. Его просьбы – это мои просьбы». Увы, даже это не помогло. Заносчивость короля Вестфальского, с детства считавшего себя более умным, чем старший брат, разрушила планы Наполеона.

Прибывший поутру к Жерому Левуазье, передал письмо и начал разбираться с диспозицией. Уже через четыре часа он вновь пришел на аудиенцию к Жерому и сообщил, что отрыв русских от передовых отрядов французов велик, что позволяет противнику организованно отходить в глубь страны, не испытывая каких-либо трудностей. Доминик попросил не останавливаться в Гродно на отдых, а хотя бы силами двух корпусов продолжать преследование Багратиона.

– Ваше величество, задачу, которую поставил перед нами император, нельзя решить без боевого соприкосновения армий.

Жером, который вошел в Гродно еще до обеда, меньше всего хотел ночевать в поле, намереваясь устроить небольшой прием в честь взятия города. А потому не имел ни малейшего желания продолжать преследование русской армии.

– Если бы не письмо моего брата, капитан, то я бы уже посадил вас под арест. Не вам решать – преследовать мне русских или нет.

Полковник Левуазье, который носил мундир капитана, давно привык к гневу сильных мира сего. Смутить его очень трудно и, уж если кого и уважал, то за ум и дела, а не титулы.

– Совершенно верно, ваше величество! Но это решение императора Франции. Отправляя меня сюда, он говорил, что ваши корпуса без устали будут преследовать Багратиона.

– А вы мне надоели, капитан! Приказываю вам немедленно покинуть расположение моих войск. Катитесь отсюда к черту, пока я добр!

– Во французской армии только три человека отдают мне приказания. К сожалению, вы не входите в их число.

Вбежавшая на крик Жерома охрана застала его взбешенным, в отличие от Доминика.

– Арестовать! Утром тебя расстреляют!

– Ваш брат будет недоволен.

Начальник караула подошел вплотную к Левуазье.

– Отдайте вашу шпагу!

Капитан просто не ответил. Двое гвардейцев, каждый из которых был на две головы выше Доминика, подступили и взяли его за руки. Еще трое лениво наблюдали – малыш не выглядел хоть сколько-нибудь опасным. Офицер протянул руку к шпаге.

Резкий удар в пах заставил его согнуться. Опускающаяся нога Доминика не вернулась на пол, а жестко стукнула шпорой по колену одного из стоящих рядом гвардейцев. Вопль, разом вырвавшийся из двух глоток, стряхнул налет расслабленности с остальных охранников, но это им не очень помогло. Непроизвольно схватившийся за колено солдат выпустил Доминика. Освободившейся рукой тот ткнул в шею другому, и мощный гвардеец вдруг превратился в тряпичную куклу, осевшую к ногам Жерома. Прошла секунда, а половина противников малыша уже утратили боеспособность.

Но в гвардию берут лучших из лучших. Несмотря на дикую боль, упустивший руку Доминика солдат вновь попытался схватить его, но получил еще один удар ногой, на этот раз в ухо, и выбыл до конца схватки. Трое оставшихся обнажили шпаги, и глядя на их лица, можно было понять, что они, не задумываясь, продырявят мундир Доминика, хотя это мундир офицера французской армии. Начальник караула, превозмогая боль, попытался распрямиться, но застонав, снова схватился руками за низ живота.

– Вам лучше присесть несколько раз, – участливо проговорил Левуазье, – а потом, когда станет легче, не стоит делать резких движений.

– Что вы стоите, – заорал взбешенный беспомощностью офицер, – взять его! И не церемоньтесь! Для чего у вас шпаги?!

Оценив ситуацию, Доминик пришел к выводу, что ему не стоит доставать свою, а метнувшись к бюро, схватил пресс-папье, которое вознамерился превратить в основное оружие, поскольку решил, что никого не собирается убивать. Выпад первого он пропустил, двигаясь навстречу шпаге, и, скользнув под клинок, уклонился в последний момент. Острый угол пресс-папье несильно, но точно ткнул нападавшего в локоть. Шпага покатилась по полу с дребезжащим звоном, а рука повисла, словно полотенце на веревке. Доминик высоко подпрыгнул, одновременно вращаясь вокруг своей оси. Он сделал это настолько легко, что со стороны могло показаться, что какая-то нечеловеческая сила поднимает его, ввинчивая в воздух. Носок сапога ударил гвардейца точно в челюсть, и тот рухнул, как срезанная косой трава, к ногам товарищей. Один из двоих оставшихся противников запнулся об упавшего, и, хотя и не растянулся на полу, вынужден был сделать быстрый шаг вперед, чтобы восстановить равновесие. Этого времени хватило Доминику, чтобы, скользнув к гвардейцу, переложить пресс-папье в левую руку и нанести широкий размашистый удар в правый бок на уровне пояса. Очередная шпага грохнула о пол; схватившись обеими руками за печень, медленно осел, будто куль с мукой, предпоследний противник Доминика, потерявший всякий интерес к происходящему. Оставшийся в одиночестве гвардеец продержался недолго. Непостижимым образом оконная портьера бросилась на него, полностью закрыв видимость, а сам он получил чувствительный удар в лоб все тем же злосчастным канцелярским инструментом, и потерял сознание. К счастью для него, Доминик наносил удар не в полную силу. Схватка закончилась меньше, чем за четверть минуты. Единственный, кто мог попытаться продолжить ее – офицер – не изъявлял ни малейшего желания, по-прежнему стоя посреди комнаты согнувшись. То ли впрямь неважно себя чувствовал, то ли проявлял таким образом благоразумие.

– Простите, ваше величество, но ваш брат оказался бы крайне огорчен, узнав, что я позволил арестовать себя. Впрочем, не думаю, что он обрадуется, когда ему станет известно, как вы отнеслись к его просьбе.

Аккуратно положив пресс-папье на бюро, Доминик поклонился оторопевшему Жерому и выскользнул из комнаты.

Шарль Перментье, довольно бодрый, хотя и спал этой ночью не более трех часов, внимательно слушал не менее бодрого Доминика, который вообще еще не ложился.

– Скажи, а Жером, не попал случайно под пресс-папье?

– Разумеется, нет!

– Тогда, думаю, это единственное, что огорчит императора в твоих действиях. Ему хорошо известны все «таланты» младшего брата. Бездарность – это пустота, которая заполняется глупостью, заносчивостью и ленью. Иди поспи немного, до рассвета всего час. Я постараюсь, чтобы его величество принял нас до завтрака.

Перментье оказался прав. Возвращение Доминика оказалось для императора событием из ряда вон выходящим, и он принял его вместе с Перментье сразу после утреннего туалета.

Выслушав доклад, Наполеон некоторое время задумчиво расхаживал по кабинету.

– Хорошо, Доминик! Что сделано, то сделано. Он все равно мало бы чем помог тебе. С самого детства был таким. Подойди сюда!

Бонапарт остановился около большой карты, висящей на стене.

– После того как Багратиону не удалось соединиться с армией Барклая в Лиде, он станет отступать на Минск. Маршал Даву уже отправился туда прямо из Вильно. Он опередит Багратиона и отрежет ему дорогу. Русская армия окажется между Даву и Жеромом. Сдаваться, конечно, Багратион не станет, но наши щипцы начнут сжиматься все сильнее и сильнее, и ему придется атаковать Даву, чтобы прорваться на восток. Так что отправляйся в Минск и жди. Багратион сам придет к тебе. И постарайся, чтобы он не ушел. Перментье сейчас передаст тебе письмо к маршалу. Можешь идти.

Левуазье молча поклонился и вышел. Наполеон начал задумчиво расхаживать по кабинету. Потом заговорил ровным голосом, то ли сам с собой, то ли обращаясь к Перментье.

– Главный недостаток, которым обладают родственники – это то, что их нельзя расстрелять. Из-за этого надутого индюка я просижу в Вильно лишнюю неделю, хотя мне уже пора следовать за Барклаем на Дриссу.

И вновь отправился гулять по кабинету, вышагивая в такт мыслям.

– Хорошо! – теперь император точно говорил с Перментье. – Садитесь за стол, мой друг, и пишите. Первое письмо – Даву. «Дорогой маршал! Все, что вы сделаете для капитана Доминика Левуазье, вы сделаете для Франции и меня лично. Прошу вас помнить это».

Император замолчал, давая возможность Перментье дописать сказанное.

– Второе письмо – Жерому. «Мой горячо любимый брат! Мне искренне жаль, что ты не понял, что все пожелания присланного мною Доминика Леауазье есть мои личные. Кроме того, к сожалению, ты не понимаешь, какую роль в этой кампании играют вверенные тебе четыре корпуса. Чтобы добиться победы, они обязаны неустанно преследовать армию Багратиона днем и ночью, навязывая ей новые и новые стычки, – Наполеон снова взял паузу, видя, что Перментье не успевает. – Хочу сообщить тебе, что я принял решение объединить все корпуса, действующие против Багратиона в единую армию под общим командованием маршала Даву. Будь так любезен выполнять любые его приказы немедленно».

IX

Командующий второй Западной армией князь Багратион метался как лев в западне. Огромная территория Полесья стала для его армии узкой клеткой, пространство которой постоянно уменьшалось из-за наступавших корпусов Жерома и Даву. Хотя, благодаря тупости и лени Жерома, а главное, помощи Игнатьева, теперь его преследовал только Даву. Но стоило лишь чуть-чуть замешкаться, как Жером тоже включился бы в эту гонку, главной ставкой в которой были сохранение или гибель русской армии.

Опаздывая в Лиду, князь сначала повернул на Минск. Конечно, он не собирался удерживать город, как хотел бы того царь. Только на Минск поздно, там уже Даву, пятьдесят тысяч у него есть и еще из Вильно дивизии подтягиваются. И получилось, что для того, чтобы пробиться на север для соединения с армией Барклая, Багратиону нужно уходить на юг. Вторая Западная армия пошла на Бобруйск.

Свежевыстроенная по последнему слову фортификационного искусства бобруйская крепость рассчитывалась на двадцать пять тысяч человек. Триста пятьдесят ее орудий представляли серьезную силу. Но у построившего крепость генерала Игнатьева было только восемь тысяч человек, зато запаса пороха и провианта на год. Взяв на себя обязанности военного губернатора, он обеспечил на каждой станции по пятьдесят подвод, что ускорило движение армии Багратиона почти в два раза. А главное – это переправа через Березину по мосту, не теряя времени и сил, которых русским и так не хватало.

Петр Иванович уходил из Бобруйска с чувством глубочайшей признательности к отважному генералу, которому выпало на этой войне оборонять крепость, только что им же построенную.

Князь Багратион сделал для него все, что мог – оставил расчеты четырех батарей для обучения строителей крепости артиллерийскому делу да пожелал удачи от всей души. Настоящая искренность напрасно не пропадает, как не пропало и пожелание Багратиона. За всю войну Наполеон так и не смог взять крепость. А двадцатитысячную армию держать около нее приходилось постоянно.

Второй же Западной армии предстоял еще длинный тяжелый путь. Жером отстал, но после перехода Березины на пути лежал Днепр, и Багратион повернул на Могилев, надеясь, что Даву не успеет. Но напрасно – французский маршал читал карту войны не хуже Багратиона и опередил его.

Русским пришлось снова повернуть, и армия вышла к Днепру верстах в шестидесяти южнее Могилева, у Нового Быхова.

Навстречу Даву на север вдоль реки Багратион отправил корпус под командованием Раевского с приказом атаковать, а сам начал наводить переправу.

X

– За Россию, за царя!

Громкий голос Раевского, казалось, перекрывал грохот артиллерийской канонады. Генерал шел туда, где под градом французских пуль смялась линия пехотинцев. Оба сына шагали рядом – справа и слева.

Можно быть умным командиром или не очень. Можно быть отважным или безрассудным. Можно быть заботливым к солдатам или придирчиво строгим. Генерал Раевский был любимым командиром, потому что сочетал в себе ум, отвагу и заботу о людях. Вместе с ним поднимались и шли на передовую линию даже дважды раненые нижние чины. Обгоняющая людская масса оставила командира корпуса позади, заткнув появившуюся брешь, вытесняя французов.

Доминик разочарованно оторвал взгляд от прицела – столь неожиданно появившийся в зоне обстрела генерал исчез в массе мелькающих мундиров.

Неожиданное столкновение с русскими не позволило Левуазье использовать что-нибудь, кроме старого надежного штуцера. Несколько выстрелов были крайне удачны, среди жертв оказался даже полковник. Но основная цель – Багратион – так и не появилась.

– Его, видимо, не было с атакующими – это просто авангард русских.

Маршал Даву относился к личному представителю императора намного лучше, чем Жером, но без тени заискивания. К тому же маршал, несколько лет возглавлявший центр разведки, знал явно больше других приближенных императора.

– Завтра, капитан, сюда подойдут главные силы багратионовской армии. Я уже отдал приказ об укреплении позиций. Русские никуда не денутся – им нужен Могилев, чтобы переправиться через Днепр. Завтра Багратион будет атаковать. Надеюсь, это облегчит выполнение задачи, которую поставил вам император.

Но Даву ошибся. Отчаянная атака корпуса Раевского оказалась отвлекающим маневром. Лишь только стемнело, русские войска бесшумно снялись с позиций и ускоренным маршем двинулись к Новому Быхову, где Багратион уже переправлял войска через Днепр.

Только ближе к полудню следующего дня французы поняли, что атаки не будет, противник исчез, а вместе с ним исчезла и последняя надежда разгромить армию Багратиона, выскользнувшую из мышеловки. Время безнадежно упущено.

Обычно спокойный, немногословный маршал с обидой в голосе на «неправильные» действия противника говорил Доминику:

– Скоро уже пятнадцать лет будет, как мы с ним воюем. И нет никакой возможности угадать, что он выкинет завтра.

– Не стоит так огорчаться, господин маршал! Что случилось, то уже случилось.

– Меня огорчает, что во французской армии, кроме императора, нет таких полководцев, как Багратион!

– Тогда вас должно порадовать, что и в русской армии такой только один.

– Вот здесь вы правы, капитан! – усмехнулся Даву. – Что теперь делать собираетесь?

– У нас нет выхода – мы идем вслед за русскими. Поможете немного с экипировкой?

– Все, что потребуется, капитан!

Глава седьмая

Смоленск

I

Карета, запряженная четверкой лошадей, выехала из Могилева, взяв курс на Витебск. Театральная примадонна мадемуазель Катрин покидала город. Война есть война, публике не до развлечений, когда грохочут орудия. Труппа, собранная из гастролирующих актеров-профессионалов, разъезжалась. Деревянное здание, возведенное над Днепром еще тридцать лет назад по проекту архитектора Бригонзи в честь посещения города Екатериной II, оставалось пустовать в сезоне тысяча восемьсот двенадцатого года.

Вместе с мадемуазель уехали личный гример, кучер и слуга. Катрин, направляясь в столицу через Витебск и Псков, полагала, что именно там ей будет легче найти применение собственному таланту. Хотя офицеры французской армии наперебой уверяли, что все наладится уже к осени и ей абсолютно не нужно бояться войны. В их лице она лишь приобретет новых поклонников. Однако мадемуазель решила бесповоротно, и карета выехала из города.

Проехав чуть больше десяти верст, экипаж неожиданно свернул на неприметную лесную дорогу, которая уходила на восток, и должна была вывести скорее к Смоленску, чем Витебску. Столь неожиданное решение можно объяснить взбалмошным характером актрисы, решившей ехать вместо Санкт-Петербурга в Москву, если бы не немаловажная деталь. Кучер повернул сам, не получив никаких указаний от мадемуазель. И можно сделать вывод, что он заранее знал этот странный маршрут.

После нескольких часов езды Катрин со спутниками остановилась на обед на большой поляне. Кучер распряг лошадей, слуга накрыл походный столик в тени высоких деревьев. Ветчина, французский сыр, хлеб, немного спелой клубники, бутылка «Бордо», холодная вода из родника – столь немудреный обед мог удивить любого, но слуги мадам, рассевшиеся около стола в вольных позах, изумляли еще больше. Никоим образом они не выражали той почтительности, какую принято оказывать госпоже. Впрочем, наблюдавшие из кустов за путешественниками люди, не страдали излишней осмотрительностью, больше рассчитывая не на ум, а на силу.

Выждав определенный момент, когда вино было разлито по бокалам, дюжина здоровых бородатых мужиков высыпала на поляну. И хотя они никак не объяснили цели своего визита, стало понятно, что пожелание приятного аппетита услышать от них не удастся.

– Этого нам еще не хватало! – слуга явно огорчился приходу незваных гостей. Видимо, имеющийся запас провианта не позволял встретить их с истинным русским размахом.

Кучер незаметно протянул руку к сапогу, но мадемуазель отрицательно покачала головой.

– Рано!

Вышедшие из леса, как положено настоящим разбойникам, имели совершенно разное вооружение. Три или четыре сабли, вилы, тесаки, пара тщательно отполированных дубин. У высокого широкоплечего мужика с недобрым взглядом за поясом торчал пистолет. Похоже, он и был главным.

Разбойники широким полукольцом охватывали мадемуазель и ее спутников, однако в их цепи отчетливо наблюдался широкий просвет. И, разумеется, неспроста, о чем Катрин сразу догадалась.

– Ох, и потеха сегодня будет! – воскликнул главарь, приближаясь. – Вяжи слуг!

Подойдя к столу, он запустил грязную лапу в тарелку с ветчиной, ухватил кусок побольше и засунул его в рот.

– Руки надо мыть перед едой! – спокойно выговорила мадемуазель.

– Что?!

Кусты затрещали, и на поляну вылезли еще три мужика, закидывая ружья за спину. Теперь, когда разбойники подошли вплотную к жертвам, их нахождение в лесу не имело смысла. А к дележке можно и опоздать.

Мадемуазель оглядела поляну – кучеру завели руки за спину и связывали толстой пеньковой веревкой, слуга стоял под деревом возле походной сумки с провиантом в окружении троих молодцов, гример отступал под натиском двоих разбойников с вилами, стараясь уходить так, чтобы его не отрезали от кареты. Остальные шли к столу, поближе к главарю, где ожидалось главное веселье.

– Начали! – громко по-французски крикнула Катрин, не отвечая на вопрос ошарашенного предводителя лихого люда, который между тем по инерции тянул руку к новому куску ветчины.

– Придется обойтись сыром! – скороговоркой прожурчала мадемуазель, выхватывая тарелку из-под руки главаря. Широким плавным движением она запустила фарфоровый диск точно в переносицу невысокому кряжистому мужику, еще не успевшему закинуть ружье за спину. Гример стремительно метнулся в карету и через секунду выскочил в другую дверь, взводя курки пистолетов. Оба противника получили по пуле, когда попытались достать его вилами. Слуга, сместившись немного в сторону одного из молодцов, резко ударил его пальцем в глаз, повернувшись при этом к другому спиной. Но это никак не помогло разбойникам, даже наоборот. Мощный удар пришелся в грудь все того же, теперь уже с поврежденным глазом, молодца, – дубина прошелестела над присевшим слугой. Вскакивая, он стремительным движением вогнал выхваченный из сумки стилет снизу вверх под подбородок своему невольному помощнику и осторожно, почти нежно, принял дубину из его слабеющих рук.

Связанный кучер коротким ударом ноги по надкостнице заставил взвыть здоровенного детину. Вырвавшись из рук разбойников, он побежал по какой-то немыслимой траектории, непрерывно меняя направление. Сделав два шага по стволу дуба, резко прыгнул в сторону, сильно ударил ногой в лицо ближайшему мужику, покатившись при этом по траве. Вскочил после четвертого кувырка, и связанные руки оказались уже впереди. Мгновенно наклонившись, вытащил из сапога нож.

Тем временем главарь, то ли огорчившись, что ветчина уплыла из рук, то ли обидевшись за приятеля, которому досталось тарелкой, двинулся на мадемуазель, намереваясь ухватить ее за горло. Однако столик неожиданно сдвинулся в сторону, угодив углом разбойнику в причинное место. Дальнейшее Катрин исполняла, словно классная актриса, играющая отлично отрепетированную роль, хотя все, разумеется, было импровизацией. Выхватив пистолет из-за пояса согнувшегося главаря, положила ему другую руку на затылок. Выстрел уложил ближайшего противника. Одновременно мадемуазель с неженской силой вогнала лицо разбойника в тарелку, проговорив при этом:

– Сказано – сыр, значит, сыр!

Вылетевший из руки пистолет попал в лицо еще одному противнику со шпагой в руке, находящемуся всего в нескольких шагах. Его маленькой заминки хватило даме, чтобы, подхватив чудом устоявшую на столе бутылку, разбить ее о затылок главаря. Затем, перегнувшись через спину, Катрин выдернула саблю из ножен, висящих на его бедре.

Гример вернулся в карету и через несколько секунд выскочил с заряженными пистолетами. Удивительно, но, оглядев поляну, он не бросился на защиту госпожи, хотя на нее наступали два разбойника со шпагами. Стремительно перемещаясь, он занял позицию, с которой ему удобнее всего можно было прикрыть кучера, разрезающего веревку на руках.

Слуга, теперь уже вооруженный дубиной, спешил расправиться с последним из своих оппонентов. Уклонившись от удара, он сделал ложный выпад, а затем его оружие точно в висок ударило разбойника. Ни в этом бое, ни в дальнейшей жизни, тот больше участия не принял.

Больше всего противников оказалось у кучера. Разбойникам явно нравились его связанные руки. Оба оставшихся в строю вооруженных ружьями мужика уже вытащили их из-за спины. Трое других с вилами и саблями осторожно подступали, стараясь, однако, не угодить под выстрел. Кучер, оценив ситуацию, прекратил резать веревку и спрятался за дерево. Но долго он там продержать не смог бы, стрелки расходились, чтобы все пространство оказалось в их поле зрения.

Выпад первого из противников Катрин оказался крайне неудачным. Удивительным образом он умудрился промахнуться мимо «мамзели», и ее, точнее, бывшая главаря разбойников сабля, вышла у него из спины, намертво застряв между ребрами. Его напарник, увидев, что Катрин безоружна, метнулся вперед, сверкая злобным оскалом. Последняя, не принимающая до сих пор участия в схватке тарелка, теряя клубнику, ударила в кадык. Шпага, еще пять секунд назад находившаяся в руках бандита, перекочевала к мадемуазель, а еще мгновение спустя проткнула его сердце.

Гример вступил в своеобразную перестрелку с вооруженными ружьями мужиками. Выстрелив с обеих рук, он не получил ничего в ответ, поскольку оказался предельно точен – обе пули угодили в лоб искателям счастья на большой дороге.

Слуга отменным броском послал дубину в затылок здоровенному детине с вилами, продемонстрировав тем самым хорошее знакомство с любимой игрой русского полководца Суворова. Наклонившись, он подобрал вторую, но больше исполнение приемов, позаимствованных из городков, не понадобилось. Кучер выскользнул из-за дерева, сложенные лодочкой руки выпустили нож, и хлюпающий звук вырвался из горла разбойника. Последнего заколол гример, показав высокий класс не только в стрельбе, но и в фехтовании на вилах.

– Ламбер! – в голосе мадемуазель Катрин слышалась сталь. – Добить всех! Никто не должен рассказать, что здесь произошло. Даже случайно. Да! И гильзы собери.

Потом, повернувшись к кучеру, который уже разрезал веревку ножом, вынутым из-за другого голенища, приказала:

– Запрягай!