Казачка. Т. 1 (СИ)

— А я и так неплохо живу — дом у меня, сад пятнадцать соток, машина…

— Дурак ты, Петя, не обижайся только, ну просто дурак. Масштаб мышления у тебя мелкий… Дома у людей теперь не такие будут, не такие, как у тебя, а с бассейнами, зимними садами, да с прислугой, да с вертолетной площадкой…

— Ну этим ты меня не проймешь, я человек простой, мне хватит и того, что имею.

— А Галке твоей? Ты ей что, в наследство свою должность ментовскую хлебную оставишь? Так нет! Не остается должность по наследству… Внукам твоим можно будет оставить только капитал…

На веранде воцарилась тишина, нарушаемая разве что доносящимся из раскрытой двери дальним буханьем дискотеки «Млечный путь».

— Ну, а как ты будешь покупать наш универмаг? Гроши у тебя е?

— Это уже мое дело, Петро, твое дело будет для тебя привычное — охранять и беречь нашу коммерцию. Так-то, товарищ полковник Маховецкий.

А в комнатке своей Галя Маховецкая поплакала — поплакала, да так и уснула, свернувшись калачиком на диване, уткнувшись некрасивым своим личиком в разворот книжки стихов Анны Ахматовой.

А предмет ее девичьей грусти — Миша Коростелев в это время сидел за столиком в кафе-баре дискотеки «Млечный путь».

И из двух Наташек — Байховской и Гринько — этих вечных подружек Маринки, без которых она настолько «никуда», что порой казалось — выйди Маринка замуж, она и Наташек с собой в постель к мужу потащит, Миша в этот момент больше недолюбливал Байховскую. Уж больно на язычок не выдержана — так и шпарит — то что думает.

— А видали, Дима Заманский новую «девятку» вишневого цвета купил? — манерно и нараспев, явно воображая себя Мадонной Чикконе, прочирикала Байховская.

— А «девятка» — это такая крутая тачка, я просто умираю, — в тон подпела ей вторая Наташа.

Мишка молчал, в важной задумчивости пуская ноздрями мальборный дымок.

— А что то его не видно, он сегодня тут? — спросила вдруг Маринка.

Она сидела как всегда, на одном с Мишкой стуле, чуть ли не на его коленях, положив ладошку на его плечо и прислонив к нему свою милую светло-русую головку.

— Тут, тут он, вон с диск-жокеем разговаривает…

И точно, длинная, чуть сутулая фигура в модной «вареной» джинсуре и схваченный конским хвостом пук, так рано начавших седеть черных волос, выхватывались сполохами дискотечного света. Этот свет безошибочно отделял чужеродное в этой колышащейся под «Ласковый май» толпе. Ведь любой, кому старше двадцати пяти — считался здесь уже почти глубоким стариком!

А диск-жокей включил магнитофон — и мог теперь болтать со своим шефом аж до конца песни. Вот оно преимущество дискотеки перед ансамблем! А там снова скажет что-нибудь забавное, вроде. — «па-а-ад этт-у песенку Ласкового Мая так и хочется ласково пойти на первомайскую демонстрацию»… и снова включит магнитофон, а девчонки танцуют… Танцуют… Колышется море девчоночьих головок, поблескивающих на диск-жокея лукавыми и игривыми глазками.

— «Бел-ллые рр-ро-ззы, бе-ллые рр-ро-ззы, безз-защитны шипы… Что с вами сс-сдел-лал снег и моро-ззы»… вслед за Юрочкой Шатуновым повторяли обе Наташки — Гринько и Байховская.

И Байховская еще при этом так смешно глазки прикрывала, будто от страсти, будто обмирая от чувств.

— Мишка, а смешная рифма — розы и морозы? — Маринка нежно ткнула его кулачком в бок.

— Ну! Ясно — лажа. Я всегда говорил, что этот сирота Шатунов — лажа-лажей.

— А ты мне и таких, между прочим, стихов не написал…

— Да ладно тебе…

Мишка засек, что Дима Заманский смотрит в их сторону. Вернее не просто в их сторону, а именно на Марину.

Ах, дискотека! В чем твой секрет? В одной ли только музыке? И в одном ли только естественном желании совсем еще молодых людей знакомиться друг с дружкой и танцевать в том месте, где звучат именно их модные, а не стариковские ритмы?

И когда корреспондентки областной молодежной газеты спрашивали об этом Диму Заманского, он бывший второй секретарь райкома комсомола и лицо, ответственное за молодежный досуг, искренне отвечал, что успех дискотек в том, что ими занимаются люди увлеченные и влюбленные в музыку.

И это были не просто эмоции. Дима Заманский в силу особенностей своего характера был человеком более чем просто практическим. У него, как говорят в народе, была деловая хватка. Но склонность к практическому подходу в делах, не противоречила у него с высокой оценкой моральной, как он часто выражался, — «составляющей». Ведь и комсомол, при всей своей практичности, даже комсомол, воспитывающий из начинающих карьеристов будущих партийных прагматиков, не упускал этой моральной компоненты… Влюбленные в дело люди… Люди, работающие не за деньги, а из любви к искусству…

Именно из таких молодых пацанов, из любви к музыке и любви к быстрому и безотказному успеху у девчонок, готовых работать день и ночь практически бесплатно Дима и делал свои дискотеки. И эти дискотеки держались не только на популярности Оттована и Модерн Токинг… Они держались тем, что пацаны — диск жокеи всю душу свою вкладывали в подачу этого музона, в каждый остроумный комментарий, в каждый любовно подобранный к песенке цветной слайд, переснятый с полу-запрещенного журнала, в каждую новинку, за деньги переписанную у ростовского или столичного музыкального спекулянта, в каждый чистый киловатт мощности усилителя, ночью спаянного из своих — личных радиодеталей.

Его — Димки Заманского дискотеки потому и плодились по всему району, словно грибы после дождя, потому как в организацию этих предприятий практически ничего не надо было вкладывать. Платить диск-жокеям было не надо. Они и задарма, от одного желания славы и девичьей любви были готовы на все. И аппаратуру — все эти колонки, усилители — тоже покупали сами диск-жокеи, зачастую выставляя на сцены захудалых сельских клубов продукты собственных ночных бдений с паяльником по схемам из популярного советского журнала «Радио».

Именно на этой «халяве» юного энтузиазма и расцвела комсомольская карьера второго секретаря райкома Димы Заманского. Именно эксплуатируя стремление юных диск-жокеев самим и скорее делать эти дискотеки, Дима и совершил то чудо, в один год превратившее захудалую сеть поселковых клубов в почти современные центры досуга.

Он, как уполномоченная партией и комсомолом власть — сделал только одно. Он дал энтузиастам свободу действий. А далее…

А далее Диме вдруг стало ясно, что на этом можно делать большие деньги. В десятки раз превосходящие его райкомовскую зарплату. И как только Горбачев разрешил кооперативы, его Молодежный центр досуга при райкоме комсомола одним мановением руки превратился в кооператив.

Пульсирующий ритм вдруг резко оборвался, будто этим «Белым розам» кто-то наступил на самую жизненную жилку.

И явно пользуясь инспирированной ею замешательством, эта длинная сутуловатая фигура с конским хвостиком, двинулась от насеста диск-жокея прямо к столику, где сидела Марина.

— Я вас приглашаю, — сказал Дима, галантно согнувшись в полу-поклоне.

— Ах, какой кавалер! — прям зашлась эта дура Байховская.

И тут диск-жокей включил Стиви Вандера — самую его классную вещь, «Ай джаст кол ту сэй хау ай лав ю»…

А Маринка, лукаво закусив нижнюю губку и сверкнув глазками на своего повелителя только прощебетала, — я пойду, ладно? И пошла. С этим хмырем. А Мишка остался с этими двумя — Байховской и Гринько.

………………………………………………………………………………………..

— Ну и потанцевала, ну и что? Ну и что ты дуешься?

Их машина уткнулась носом в густую лесополосу километрах в десяти от Новочеркесска по Ростовскому шоссе, а где то буквально в пяти шагах в ветках отчаянно тенькал невидимый соловей. Они сидели на заднем сиденье и трогали друг друга, словно знакомясь, словно привыкая к новому, радостному обретению.

— Взяла бы, да отказалась, ты же понимаешь, что мне неприятно…

— Ну прости, ну прости, милый, я только тебя, только тебя люблю…

И она доказала правоту своих слов, потому как именно сегодня у них все получилось. Потому что сегодня, она не прервала того правильного природного пути, где надо преодолеть и перейти и через страх и через боль… Она только единыжды вскрикнула, но так тихо, что и соловей не прервал своей торжественной трели…

………………………………………………………………………………………….

Июнь, как всегда выдался удушливо — жарким, и у батьки болело сердце. Тут, конечно и Мишкины выпускные экзамены, да предстоящий его отъезд в Ростов — на учебу… Но важнее всего для Константина Григорьевича были не семейные дела, а партийные — в горкоме. А дела там шли, по видимому, далеко не так, как хотелось бы второму секретарю городского комитета — товарищу Коростелеву.

Мать все шикала на Верку с Мишкой, чтоб те по дому на цыпочках — батька спит, сердце у батьки… И Софья Семеновна Заманская — главврач их огромной, самой большой на все районы — больницы, сама приезжала к ним домой, лично снимала кардиограмму и о чем то шушукалась с батькой. Но в больницу Константин Григорьевич ложиться не стал — «дела не позволяют, время не такое, чтобы болеть», сказал он, обещая Софье Семеновне хотя бы регулярно принимать лекарства.

Вот мать и шикает теперь на Мишку с Веркой — «тихо, батька болеет», будто не дом теперь, а реанимационное отделение.

И как тут подступиться к батьке? Вот незадача! А и тянуть нельзя… Маринка беременна. Надо свадьбу играть.

Сочинение было первым, потом была математика письменная, потом устная, потом химия… Перед английским они с Маринкой поехали в рыбсовхоз — на пруды. Мишка совсем обнаглел, гонял без прав уже в открытую и днем и ночью. Гаишники на выезде из городка только честь отдавали — знали по номеру машину второго секретаря.

А на прудах была благодать. От воды веяло спасительной прохладой, и Маринка, стянув через голову платье, с робкой грациозностью спускалась по наклонной бетонной плите, уходящей потом вглубь искусственного водоема, трогала ножкой воду и садилась на шершавый бетон, обхватив руками ладные коленки.

— Как водичка?

— Холодная.

— Да ты чего!

Мишка, едва выпрыгнув из джинсов, на ходу поправляя плавки, разбегался и йи-у-ух!

И проплыв под водою метров двадцать, выныривал уже на середине пруда.

— Маринка, айда сюда!

— Не! Не могу.

— Ты чего? Не будешь купаться?

— Не!

Мишка лежал прильнув животом к теплому бетону, а она сидела рядом и склонив головку набок, длинной травиной щекотала у него за ухом.

— Я завтра утром батьке все про нас скажу.

Мишка говорил глядя в бок, говорил горячо, со страстью, как бы убеждая себя самого, что все будет именно так.

— И свадьбу сыграем сразу, как вступительные сдадим.

— Ага…

— А жить в Ростове будем, там квартиру снимем…

— Ага…

— Я на юридическом, а ты на своем — по хореографии…

— Ага… А ребеночек?

— Ну-у-у…

— Ну вот. И первые наши с тобой семейные трудности.

— Мать поможет. Мы двухкомнатную снимем, пусть мать с нами поживет, а батька здесь с Веркой.

— Не знаю… Может мне остаться с ребеночком? Поступлю на заочный, а ты будешь на выходные к нам приезжать.

— Да? И спать там всю неделю без тебя? Зачем это надо?

— Ну не всю же жизнь, потом мы с маленьким подрастем и к тебе переедем…

— Да?

— Мой папка тоже поможет, у него деньги есть, я знаю…

— Ну так, может наши нам вместе и квартирку однокомнатную в Ростове купят?

— Ты сперва со сватами к нам приходи, потом уже родительскими деньгами распоряжаться будем.

— Завтра своему батьке скажу, а в субботу и сватов к тебе зашлем… Слыш! Слыш, Марин! Айда в машину… Ну? Ну охота, Марин…

…………………………………………………………………………………………..

— Дмитрий Александрович Заманский… Превышаем?

— Не журись, командир. Возьми на пиво.

Дима ехал на важную встречу… Колесико на спидометре еще чуточку подкрутилось и выскочили нули.

— Ого, два месяца, как машину купил, а уже двадцать тысяч! Надо в Грозном на автосервис заехать — масло поменять…

Дмитрий прижал педаль газа… Султан не любит, когда опаздывают. Вспомнился конец их последнего разговора. Тогда они делили наличные, и Дмитрий, поймав вдруг на себе змеиный взгляд Султана, впервые допустил мысль, что его — Диму, ведь так легко убить. Убить и закопать где-нибудь в степи, так что никто и никогда… Ни сном, ни духом. И как бы по-звериному почуяв этот его адреналин страха, Султан спросил,

— Слушай, Дмитрий, я все тебя спросить хочу, зачем тебе столько денег?

— А тебе?

— Я себе не принадлежу… Те деньги, что я заработал идут на борьбу за свободу моего народа.

— А мои — на личную свободу одного представителя другого народа. Мою личную.

— Ты, Дима не бойся меня.

— А я и не боюсь, потому что без меня ты наших денег не заработаешь…

— Верно говоришь. Вы евреи — умный народ. И тоже от русских много страдали.

— Не надо, Султан… Я в вашу политику не лезу. Воюйте себе хоть с русскими, хоть с американцами, мне до этого дела нет. А потом, у меня отец — русский. Казак терской.

— Мать! У вас у евреев главное — мать.

— Да, ладно тебе, Султан, наше с тобой дело — наш бизнес, а национальное здесь совсем ни при чем.

— Ладно, только попомни меня, как-нибудь, и очень скоро, и ты на национальный мотив запоешь… Как там у вас? В семь-сорок он приехал, в семь-сорок он приехал…

— Это ты о чем?

— О том, что на свадьбу, наверное копишь… Так ведь?