Точки. Современный рассказ

– Почему мне тяжело дышать? – спросила она, когда они подходили к началу маршрута.

– Мы на макушке земного шара, здесь воздух разреженный, – пошутил Прохоров.

Дойдя до первой точки маршрута, они присели на обрыв поймы. Перед ними текла полноводная река Эргувеем. Внизу на дне были видны обрушившиеся с берега куски торфа, над ними тенью скользили большие хариусы. Перекурив, они начали делать поперек долины геофизический профиль, попутно отбирая почвенные пробы. Работа заставила немного забыть о самочувствии. Но часто под предлогом записи в дневнике она останавливалась. А потом не сдержалась и опустилась на торчащую из болота кочку.

– Не надо сидеть на земле, – сказал Миша, – пойдем.

– Наверное, здесь какое-то аномальное место, у меня нет сил, – ответила она, но встала.

Впереди по маршруту возвышалась конечная моренная гряда. Взобравшись на нее, она тихо сказала: «Дальше я идти не могу. Я должна поспать». На сухой поверхности гряды валялись валуны, принесенные сюда ледником тысячелетия назад, островками росли лишайники и цвели карликовые ярко малинового цвета гвоздики. Вокруг на сотни километров простиралась безлюдная и равнодушная в своей суровости горная тундра.

– Иди в лагерь, – уже не так уверенно сказал Миша. – Я один доделаю маршрут.

Идти до лагеря было недалеко. Ниже по долине на серо-коричневом фоне местности, как буйки среди волн, были видны оранжевые палатки.

Она не ответила. Тогда Мишка сухими губами дотронулся до ее горячего лба, а потом достал из рюкзака свою телогрейку и мешки с пробами. Телогрейку подложил под нее, а с боков прикрыл от ветра мешками. Оставив ее, лежащую на гряде, он дальше пошел один. Она видела, как он стал быстро удаляться, а потом почти слился с сопками в своем защитного цвета геологическом костюме. Она задремала, а когда, очнулась, Миша уже поднимался к ней. Она с трудом встала. Он собрал вещи, надел на себя тяжелый рюкзак с пробами, и они медленно пошли в лагерь.

Дома ей стало совсем плохо. Ее начало знобить, а от болей она уже не чувствовала своего тела. Не разговаривая ни с кем, она ушла в палатку.

– Ты решила полежать? – крикнул вдогонку Прохоров.

Он пытался как-то помочь ей: подстелил под ее спальник все имеющиеся у них в отряде одеяла и телогрейки, а сверху укрыл своим спальником. Она боялась оставаться одной. И тогда он сел рядом на рюкзак и стал рассказывать о зайцах. Как он охотился на них, когда работал в Хабаровском крае, об их поведении и о том, как они хитро ведут себя, когда чувствуют, что у человека нет с собой ружья. В тепле боли в животе притупились, и она под его голос задремала. Она лежала, боясь пошевельнуться, чтобы не вызвать их снова.

– Мне не будут делать на Чукотке операцию? Все пройдет? – вдруг спросила она о том, что мучило ее больше всего.

Но на это геофизик, находящий выход в любых полевых ситуациях, не знал, что ответить. Он держал ее руку, пытаясь хоть как-то передать ей свою силу. А она потихоньку уходила в забытье. А перед ее глазами возникал белый снег и торчащие из нор жизнерадостные заячьи морды.

До поселка и больницы было 200 километров бездорожья.

Два залива

Они знали, что это будет длиться долго, поэтому были спокойны.

В конце залива в скалистом берегу были маленькие бухточки-углубления, куда они иногда уходили загорать из отеля.

В 11 часов солнце выходило из-за скалы и лучами касалось белых с зеленоватым оттенком камней. Море было красивое, но враждебное, и к нему надо было привыкнуть, как надо было привыкнуть и друг к другу.

– Мне нравится Хемингуэй, это мой любимый писатель, – почему-то сразу при знакомстве сказал он. По типажу он походил на его героев.

Далеко за горами, окружающими бухту, была его Родина. Он долго жил на Чукотке, работая в районной больнице. У него лечились чукчи, эскимосы, русские, приехавшие жить в этот суровый край. Иногда привозили с приисков заболевших геологов.

Внезапно из-за туч выглянуло и загорелось солнце. И он вспомнил, как на севере после полярной ночи люди радуются его первым лучам.

Она кого-то напоминала ему. Она была очень похожа на одну женщину, которую много лет назад в его больницу привез на вездеходе бородатый геолог. Геологи были москвичами и приехали в залив Креста на полевой сезон. Операция была несложной. Оперировал его друг, а он был за анестезиолога, поэтому при обходе она не могла его видеть. Почему он запомнил ее, лежащую на операционном столе, сказать трудно.

В ту ночь, когда ее привезли в больницу, было первое полярное сияние. Это было так неожиданно рано. Он шел домой после операции, а на небе ненадолго появились зеленые переливающиеся столбы света. Он остановился и несколько минут смотрел на них. Хотя он видел это явление много раз, почему-то часто вспоминал именно этот момент. Дома его ждала лайка по имени Джек и холостяцкая комната с минимумом удобств. Он приехал на Чукотку после окончания московского института. Почему сюда? Наверное, это было связано с модным тогда романом Куваева «Территория». Времена Хемингуэя уже прошли, да и герои его жили совсем в других мирах. Жизнь его была без особых событий. Он быстро принял простые отношения между жившими здесь людьми и тот ритм, который диктует северная природа. Он не боялся медведей, ходил на рыбалку, откапывал заметенный снегом вход в дом, ждал первых лучей солнца весной и первых заморозков осенью. Но делал это как-то отстраненно, не отдавая всего себя этому. Его жизнь была больше в нем самом. Он любил книги и вместе с героями проживал чужие жизни. В больнице он оперировал в основном травмы, правда, иногда приходилось делать сложные полостные операции, когда нельзя было отправить больного на материк. Почему он запомнил ее? Она была из другого, уже забываемого мира.

Как и героям Хемингуэя, ему нравилось море. Но в заливе Креста оно отталкивало своей холодной зеленой красотой. Он мимоходом смотрел на воду, когда шел в больницу, которая стояла на окраине поселка. Большую часть года залив покрывали льды. Здесь, на юге, море окружали скалы, покрытые лесом. И теплое сине-зеленоватое море переливалось и искрилось под лучами солнца. Ему хотелось переплыть бухту и он начал готовиться к этому. С утра он стал уходить на противоположный берег и долго плавал вдоль скал. А она в это время шла в свою бухточку на другом берегу. По дороге на камне ее всегда ждал баклан. Потом баклан перелетал к нему и смотрел, как ему казалось, злобными глазами.

Каждый день на берег в одно и то же время приходил старый рыбак. Он был чисто одет и всегда приветлив. На обратном пути в отель она заглядывала в его полиэтиленовый мешок, куда он складывал пойманных рыбешек. Однажды она захотела их потрогать, но рыбак схватил ее за руку – у маленьких рыб на спине были пестрые колючие плавники.

Она постепенно привыкала к морю, а они друг к другу.

Отель был населен совсем чужими людьми. Их спокойный, замедленный ритм жизни никак не вязался с чувством свободы и радости, которые испытывали они. Это она поняла, когда, сидя в баре одна, стала смотреть вокруг. В большинстве в отеле были пожилые семейные пары. Отель принадлежал немецкому владельцу, и сюда приезжали в основном немцы и австрийцы, и очень мало англичан и голландцев. Старые немцы не говорили по-английски, их внуки уже начали учить этот язык. Слово «Россия» для старых немцев было незнакомым. «Русланд» – так называли они его страну. Страна, населенная русскими.

В бар с рюкзачком за спиной, который он носил постоянно, иногда заходил доктор. Он был еще молод, но усталость и некоторая отстраненность от окружающего мира как-то выделяли его. Он был красивый, с серыми глазами, спортивный, с легкой походкой. Как правило, в отеле они встречались в ресторане – за завтраками, обедами и ужинами. Но эти встречи носили мимолетный характер приветствий, отдельных слов и взглядов. Но была какая-то сила, которая иногда сводила их вместе в местах, где встречи не предполагались. И они наступали в тот момент, когда не должны были состояться.

Вечерами в глубине бухты разноцветными огнями загорался турецкий город. Доктор часто сидел на открытой веранде над морем и пил чай с лимоном. Справа от него высвечивались яхты, пришедшие в бухту на стоянку со всего света. Их, как и многие другие на протяжении сотен лет, бессменно охранял бакенщик Деде, чья могила находилась на насыпи, перегораживающей бухту с запада. Доктор был спокоен.

В последний день отдыха они пошли загорать вместе, и, когда они были вдвоем, баклан не прилетел на скалы.

После ночью над заливом сверкали, освещая море, молнии, гром низвергался на отель и окружающие горы. Он резко проснулся и решил, что не будет говорить, что знает ее уже давно.

Сейчас он жил в Москве, работал в известной клинике, и как оказалось, жил на одной с ней улице. Но это его уже не удивило.

– Мы завтра же созвонимся, – сказал он в аэропорту, когда они вернулись домой.

В городе он носил на лацкане пиджака маленький значок, который давали участникам лыжного полярного марафона. На значке были изображены две лайки и лыжник. И они без устали все бежали и бежали. Как бежали уже их дни, когда они узнали друг друга.

Алексей Контарь (Смирнов)

Родился и живет в Москве. В 1999 г. окончил Московский государственный геологоразведочный институт. Кандидат технических наук, опубликовал более десятка научных статей. Играет на фортепьяно, увлекается парусным спортом. Имеет спортивный разряд по подводному плаванию. Выпускник ВЛК 2011 г.

Со всеми это кончалось одинаково

Дождь шел, не ослабевая, без остановки, несколько дней. Просто шел, шел и шел. Монотонный дождь. Холодные капли били по листьям и падали на землю. Ни птиц, ни животных, только вода. Вода была везде. По склонам бежали ручьи, в ложбинах собирались лужи. Ночью была гроза. Нервозность висела в воздухе.

Через два дня дождь закончился, тучи рассеялись, и появилось солнце. Стало тепло, запели птицы, ожили комары.

Снайпер спустился с граба, где провел последнюю ночь. Внизу было ущелье. Вдоль грунтовой дороги шумел Терек. «Метров триста», – машинально подумал снайпер и осмотрелся. Днем эта прекрасная, но дикая и опасная местность выглядела восхитительно. На западе виднелись горы, за которыми скрывалось мирное Ставрополье, на востоке – Каспийское море. Склоны ущелья поросли густым смешанным лесом. Но красота природы, ее причудливые рельефы не интересовали снайпера.

Хрустнула ветка. Винтовка съехала с плеча, повисла на ремне, нырнула под мышку, снайпер присел, снайпер исчез. Опять хрустнула ветка. Одна пара шагов. Человек. Прошелестел затвор. Нервозность сменилась напряжением. Опять хрустнула ветка.

– Свои, кукушка, – сказал баритон.

– Свои дома сидят, – ответил снайпер и появился. Винтовка была на плече.

Теперь их было двое. Снайпер и наблюдатель. Опытная группа. Старики. Двадцать пять лет и двадцать шесть лет. На войне с восемнадцати.

Солнце поднималось все выше и выше. Парило, начиналась жара. До цели оставалось не менее трех часов. Снайпер вышел из тени деревьев, снял «лохматого»[1], распустил берцы, разложил мокрые вещи на торчащих из земли поросших лишаем камнях и сел рядом. Снайпер закрыл глаза, его лицо было спокойно и блаженно. Винтовка стояла рядом, прислонившись к соседнему камню. Солнце жарило ему плечи и спину, пот струился по шее и груди.

Наблюдатель осмотрел местность, подошел к снайперу, разделся по пояс и сел рядом.

– Жара, – не открывая глаз, сказал снайпер.

– Место открытое, – сказал наблюдатель.

– Жрать охота, – ответил снайпер.

– Ты когда в отпуск?

– Как вернемся, так сразу, – ответил снайпер, не открывая глаз. На лице появилась улыбка. – Домой. Домой. Что там только делать? Я на курорт, в санаторий. Эээх. Бабу там себе заведу…

– Медосмотр…

Разговоры об отпуске и курорте расслабили снайпера. Полусидя-полулежа, вдалеке от цивилизации отдыхал он на склонах Кавказа. Перед глазами пробежало детство. Всплыли образы родителей.

«Как они там? – спросил у себя снайперь. – Они умерли», – ответил он себе.

Он получал письма от сестры матери, но сам отвечал редко. Он не знал ее достаточно хорошо, чтобы писать что-то личное, да и вообще он не знал, что ей писать.

Сейчас он видел свою мать, ее усталые и добрые глаза в окладе из глубоких морщин. Он почувствовал ее огрубевшие руки. Он вспомнил, что она часто молилась и постоянно хлопотала по хозяйству. У них были и куры, и корова, но снайпер не любил этого. Отец говорил, что не его это дело, и постоянно водил его в лес, где учил заглядывать в каждую прогалину, в каждую ложбину, в каждый пустой ствол и соображать, где должна кормиться дичь, садиться на ночлег или укрываться от непогоды, где может прятаться выводок, и куда он полетит, если его спугнуть. Отец научил его стрелять. Стрелять на взлете, стрелять от плеча и от бедра, стрелять дробью или использовать только один выстрел. Подстрелить одну птицу или сотню, подстрелить на лету или на токе, в высоте или на воде – это мужская работа, настоящая, тяжелая, ей надо учиться, ее надо почувствовать. Все они разные: летают, бегают и скрываются каждый по-своему, но ощущения одинаковые, и последний трофей так же хорош, как и первый. Снайпер не любил охоту на дичь, он предпочитал крупные формы.

Снайпер родился в поселке, затерянном в лесах за Уралом. Из поселка в город вела грунтовая дорога через лес, потом через поле, мимо брошенного коровника, который окончательно разрушили местные жители и время. Он часто вспоминал и чувствовал эту дорогу, как он мальчишкой с босыми ногами бежит, бежит один вперед среди высоких деревьев по тоннелю, поднимающемуся до неба и не имеющему конца. Он, еще совсем маленький, не старше лет семи, бежит, дыхание уже сбилось, а он все бежит, бежит вперед. Вначале дорога шла по хвойному лесу, устланная перегнившими иголками, развалившимися шишками и торчащими то здесь, то там корнями корабельных сосен, цепляющих своими верхушками небесную твердь. В лесу вдоль дороги шуршал ручей. Через ручей перекинуто бревно, и, оступившись, можно было провалиться в ледяную бирюзу и увязнуть на дне в черном бронзово-болотном уснувшем иле. Холодная прозрачная вода моментально становилась иссиня-черной и сводила ногу, а потом сковывала все тело.

У снайпера было острое зрение. Он видел гораздо дальше, чем любой другой, кого он встречал. Его глаза сидели очень глубоко. Защищенные выпуклыми бровями и длинными ресницами, они были словно ценный инструмент, доставшийся ему в дар от отца, который до своей смерти не носил никаких очков. Таких необыкновенных глаз, как у отца, ему больше ни у кого не доводилось видеть. Он любил своих стариков, любил их очень сильно и любил бы их очень долго, но теперь он будет всегда один.

Тот облик, который седовласый, худой, как голая ветка, дед из похоронного бюро придал его родителям, еще не поблек в его памяти, и все остальное он помнил совершенно ясно, до плача специально приглашенных женщин. Уходя, он ни с кем не простился и ничего не взял. Он только поблагодарил за успешную работу деда-гробовщика, который гордился результатом и был явно польщен, выпил еще рюмку водки и ушел в сторону станции на пункт сбора.

Как охотника, его определили в снайперы. Для отца это была бы гордость. Предложили контракт. Он долго сомневался, скорее, боялся. Но, с другой стороны, терять было нечего, а армия – это романтика, это приключение. И вот он – солдат: бритый затылок, чеканящий шаг, грязь, пот, кровь, неподъемный боевой комплект. Никакой романтики, никаких приключений. Только работа: монотонная, тяжелая работа с риском для жизни. И так каждый день, каждую ночь. Но сейчас, когда солнце разогнало тучи, он, полусидя-полулежа, вспоминает то, что ему приятно.

Рука скользнула вниз и в сторону, нащупала винтовку. Снайпер пододвинул ее к себе, аккуратно взял ее за цевье и положил на живот. Правой рукой, как заправский пианист, пробежался пальцами по корпусу, по прицелу, провел средним пальцем по ребрам магазина, мизинцем пощекотал курок, неспешно приблизился к прикладу. Родная. Он шевельнул губами, не открывая глаз. Он вспомнил ту, которая была первая. Ни с кем уже не будет того, что было с нею. Он вспомнил ее, ее смуглые ноги, гладкий округлый живот, упругие маленькие груди, крепкие руки, которые обнимали его так, что хрустела шея, быстрый, ищущий язык, затуманенные глаза, сладкий вкус рта, спутавшиеся пыльные космы. Вначале непонятное, но вскоре желанное, чудесное, теснящее, острое, насыщенное, бесконечное… и вдруг кончилось. Он видит, как светятся ее глаза в полумраке. Она улыбается. Он смущен.

Обязательно практика. Практика на реальных целях. Каждый день. Поднимаешь прицел от живота к голове, ровное дыхание, ты спокоен и думаешь только о приятном, никаких резких движений. Каждые четыре секунды выстрел. Каждые пять секунд цель. Сколько их было? Сколько им было лет?

Винтовка – тысяча метров гарантированного успеха, чувствуя силу и спокойствие снайпера, отдавалась ему каждый раз без остатка и сомнения. С трехсот метров промахнуться нельзя. Бах! Я вижу летящую пулю и мираж, который она создает в воздухе. Пух! Куски плоти отрываются от тела, кровь. Бах! Пух! Пятьсот метров и порывистый ветер с севера, с юга, какая разница откуда. Бах! Смотрю в прицел, вижу, как виляет пуля. Пух! Куски плоти отрываются от тела, кровь. Бах! Пух!

Он помнил свою первую работу. Сделав дело, перезарядив оружие, он долго сидел под тенистыми деревьями, обычными в старых деревенских садах, дорогими сердцу, если, конечно, ты здесь родился, твои предки, и твои дети, и ты сам гулял под ними с самых малых лет, хотя чужим кажется, что здесь все не так, что здесь все не то. Он сидел, взведя курок, нервно смотрел на положительный результат своего труда, который замер в естественной позе с газетой, которую читал, сидя на крыльце некогда своего дома. В конце концов, он успокоился, и ему стало как-то противно. Его вырвало. Опытные братья по оружию предложили начать курить. Табак убивает все чувства и оживляет тело. Стало легче. Гораздо.

На этот раз безветрие. Большой темный внедорожник без номеров едет по грунтовой дороге. В салоне четыре человека. Бах! Стекло напротив места водителя окрасилось в красное. Взревел мотор, и машина остановилась. На дорогу выскочили двое мужчин в черных костюмах военного покроя и женщина с платком на голове. Мужчины при оружии. Женщина начала кричать, мужчины пытаются ее утащить в лес, в укрытие, но она вырывается, тянется к машине, как будто зовет, не хочет отпускать. Пятнадцать секунд и тишина.

– Не все сегодня попадут на ужин, – доложил наблюдатель.

Снайпер отстранился от винтовки, на секунду зажмурился. Ну, вот и все. Наблюдатель бежит глазами по дороге, откуда приехала машина, поднимается по склону.

– На час дня, на твоем уровне. Дальность семьсот метров. Внимание. Проверь, – говорит наблюдатель.

Снайпер спокоен, думает о приятном. Он не видит его, но понимает, что еще один там. Кто он? Прошло две секунды, три секунды.

– Чисто.

Прицел движется вниз.

– Уходим, – командует наблюдатель.

– Вижу движение.

Четыре секунды, пять секунд, семь, десять. Пух!

– Попал.

– Надо проверить.

Кто-то маленький осел у заднего колеса.

– Уходим.

Все кончилось. Со всеми это кончалось одинаково. Когда-то это было хорошо. А теперь нет ничего хорошего. Просто работа.

Он родился не здесь, но потом, когда все кончится, хорошо было бы прокатиться по всем этим местам и осмотреть их, хотя бы постараться взглянуть по-новому.

Людмила Комарова

Родилась и живет в Москве. По профессии инженер-энергетик.

Выпускница Высших литературных курсов при Литературном институте имени А. М. Горького. Участник коллективного сборника поэзии и прозы «Путь мастерства».

Кровожадный народ

У одной из московских станций метро стояли несколько человек среднего возраста и оживленно беседовали.

– Я свою к священнику увез, отчитывать, – взволнованно говорил мужчина в кепке.

– А я своего сразу в психушку определила, – сказала женщина в синем пальто. – А что мне еще оставалось делать?

– А я свою закопал… – произнес мужчина в военном берете и, изобразив на лице грусть, снял берет с головы.

– Да что вы!? – вскрикнула еще одна женщина в коричневой дубленке. – Как жа-лко-о…

– Где закопал-то? – проникновенно спросил еще один участник разговора у мужчины в берете, и глаза его загорелись нездоровым блеском.

– Да недалеко, прямо под крыльцом дома… Сначала думал – в реку сбросить… Но потом, вовремя опомнился… Под крыльцом-то гораздо лучше… – смаковал подробности мужчина, скручивая в руках берет.

– Это верно… Под крыльцом лучше всего, там искать не будут. Народ, стоящий возле подозрительной шайки, постепенно стал исчезать…

– Вить, а Вить, давай милицию вызовем, а? – шептала своему парню курносая девушка, стоящая неподалеку от кучки одержимых. – Какие-то жуткие типы… Особенно тот, в беретке. Наверное, маньяк. Хоть бы потише говорил, как только не боится?

– Нет, милицию вызывать опасно… Ты знаешь, какие маньяки хитрые? Они ж нас потом из-под земли достанут… Мы лучше тихо и незаметно уйдем… Нам что, больше всех надо? – прошептал девушке парень и тихонько подтолкнул ее, уводя подальше от беседующих.

– Ваши документы… – раздалось вдруг за спиной у мужчины в берете. Мужчина обернулся и увидел рядом с собой трех сотрудников милиции.

– А в чем, собственно, дело? – удивленно, с выражением младенца на лице спросил мужчина.