Точки. Современный рассказ

– Да нет, все гораздо проще, – постепенно он растворялся в плотных клубах дыма. – Я не буду тебя грузить такими сентенциями, как «жизнь без конца теряет всякий смысл» или «бессмертный имеет право на смерть». Это все банальности… А Терция просто хотела ребенка.

5

Арчи давно уже не работал в университете. Если ему нужен был доступ к какому-то платному ресурсу – казино, девочки, компьютерные игры, – он брал деньги у меня.

– Ты не находишь, что созвучие слов «робот» и «работать» неслучайно? Хоть я и робот, но все-таки мне бы хотелось быть больше похожим на человека, – так объяснял он свое безделье.

Я контролировала его расходы, отсекала сомнительные покупки, если подозревала, что это наркотики; заставляла работать на нашем проекте.

– Мне не-екогда, я пишу кни-игу, – капризно тянул Арчи, когда я в очередной раз подсовывала ему кусок программного кода для тестирования.

– Какую еще книгу?

– «Философия смерти», – напыщенно декламировал он, а потом скалил зубы.

– Покажешь?

– Закончу – покажу.

В честь дня рождения Арчи мы с мамой по памяти воссоздали нашу старую квартиру – ту, в которой прошло наше детство. Протертый синтетический палас, куцые коричневые занавески на окнах, кособокий мебельный гарнитур с резными декорами, кое-где отвалившимися. Детская – одна на двоих; над моей кроватью – пыльный балдахин из дешевого тюля, а у Арчиной – изголовье с облупленными набалдашниками в виде лошадок.

Убожество, а не квартира, но какая же она была уютная, живая! И снова:

– Кэсси, ты помнишь, кто отбил кусок зеркала в коридоре?

– Да, мам. Мне не терпелось надеть новые ролики, и я врезалась на них в зеркало. А Арчи взял вину на себя…

Я устроила пышный стол: все наши старые семейные рецепты со смешными названиями, некоторые – еще бабушкины.

Салат «Оливье», закуска «Гранатовый браслет», на горячее – утка в яблоках, на десерт – торт «Наполеон медовый». Именно так, «Наполеон медовый», а не «Медовый Наполеон», потому что так звучнее, ностальгичнее, нежнее. Произносить нараспев, с легкой грустинкой в голосе.

– Знаете, а я ведь испекла сегодня наш любимый «Наполеон медовый»… – мама виновато приложила руку к груди, – Кэсси, тот, что здесь, тоже очень похож, но чего-то неуловимо не хватает…

Она прикрыла глаза, подбирая слово. На ее лице блуждала улыбка. Насыщенности? Нет, не то. Аромата? Да, вроде все есть – и ваниль, и коньячная эссенция, все на месте. Натуральности? Нет, так нельзя сказать, – Кэсси обидится.

Хотя, что здесь обижаться. Ведь в жизни то же самое – продукты стали не те, что раньше. Яблоки напичканы удобрениями, курица – анаболиками, мороженое – синтетическими добавками. Где им быть вкусными? И тот «Наполеон медовый», который готовила ее мама в детстве, лучше того, что стоит сейчас одиноко в ее маленькой кухне. А тот, что стоит на кухне, всего лишь немногим лучше скрупулезной подделки, которая красуется сейчас перед ней на старинной фарфоровой тарелочке. Всего лишь немногим лучше, тогда в чем разница? Всего лишь еще один шаг на пути к смерти. Правда, здесь – в виртуальном мире – нет смерти. Тонкий фарфор матово поблескивал потемневшей, якобы от времени, позолотой. И времени здесь нет. Есть только безграничные возможности иллюзий, и безграничность эта навевает смертельную тоску.

– Души не хватает, – подсказал Арчи, с прищуром поглядывая на меня.

Мама вздрогнула и открыла глаза. Морщинка между ее бровей углубилась. Я сдвинула очки на лоб и укоризненно посмотрела на брата, – ну, хотя бы сегодня можно не..? Загадочная, черт возьми, звездная система Арчибальд! Ну почему – все этерниты, как этерниты, а ему души не хватает! Он сделал невинные глаза и невозмутимо продолжал:

– «Души» в кавычках, если вам не нравятся теологические термины. Секретного ингредиента, синтезировать который не может даже Кэсси…

– Это из твоей новой книги? – перебила я.

– Нет, это другая работа – «Наличие отсутствия смысла жизни у этернита», – язвительно, в тон мне, ответил Арчи.

Мама ласково потрепала сына по голове:

– Милый, если ты о смысле, то посмотри вокруг. Разве наша жизнь чем-то отличается от твоей? Кэсси с утра до вечера на работе, у нее нет ни мужа, ни детей. Миллионы людей живут без смысла, не испытывают эмоций, не имеют желаний. Годами не видят родных, потому что заняты, заняты…

Я заерзала на стуле – этот упрек был адресован мне. Мама заметила мое движение и мягко накрыла своей ладонью мою, – мол, это я не тебе, так в целом. Но остановиться уже не могла:

– Я таскаюсь по врачам, смотрю глупые передачи по телевизору и готовлю пироги, которые все равно приходится выбрасывать, потому что съесть их некому. На Виг же их не отправишь… Единственное, что придает моей жизни смысл, – это вы, мои дети! Если вас не станет, то на следующий день я умру!

Лицо мамы скривилось, но она сумела сдержать слезы.

– Ну, блин, это циклическая ссылка какая-то, – ругнулся Арчи. – Меня воссоздали, чтоб в твоей жизни был смысл, а я продолжаю жить только затем, чтоб ты не умирала. Вы поймали меня в логическую ловушку.

Он посмотрел на меня долгим взглядом и жестом изобразил, как снимает передо мною шляпу.

Мама пропустила слова Арчи мимо ушей:

– Пойду-ка я к себе, покажу вам мой настоящий торт, – на слове «настоящий» она осеклась, – через коммуникатор, хорошо?

Арчи словно того и ждал. У него было несколько минут, пока мама снимет с себя датчики, выйдет из капсулы и включит обычный коммуникатор. Он снова смерил меня подозрительным взглядом:

– Кэсси, Кэсси… ты совсем не меняешься. Все такой же нечесаный хвостик с «петухами» и очки набекрень.

– Ах, если бы! – сыронизировала я. – Я все же старею, – и назидательно, – а ты нет.

– Ты пять лет не была дома. И «петухов» у тебя на голове всегда ровно четыре. Хотя они и расположены все время по-разному. Хитришь ты, Кэсси…

Я отломила ложечкой кусок виртуального торта и уставилась в угол. Обои внизу у плинтуса были ободраны кошкой. Кошку я не решилась воссоздавать. Арчи ее любил, начнет еще придираться.

– Ну, что опять не так? – вздохнула я.

– Зачем ты нас обманываешь, Кэсси? Нет никакого секретного проекта на Виге. Я ведь нашел твое свидетельство о смерти.

По позвоночнику пробежал холодок. Ощущение было вполне реальным. А он продолжал:

– Я, конечно, ни на что не гожусь в программировании, но мой знакомый хакер вполне успешно взламывает базы государственных служб.

Я молчала. Вкус торта раскладывался во рту на отдельные составляющие: мука – формула Y235, яйцо – формула W115, сливочное масло – формула FBV236…

– Ты погибла пять лет назад. В автокатастрофе. Но ловко замела следы. Твой инфоснимок продолжает жить в сети, пишет программы, компания платит тебе зарплату, на которую ты содержишь мои и свои терабайты памяти. Только вот зачем?

Торт разлагался у меня во рту, вызывая приступ тошноты.

– Я… я просто хотела, чтоб мы были вместе. Ты, я и мама.

– Хех. Как же мы можем быть вместе, милая, когда ни тебя, ни меня – нет?

Мои ладони вспотели. Я подняла их к глазам – искусно проработанный рисунок линий, прожилки поглубже, прожилки помельче. Я вижу, я чувствую свои руки, но много ли это значит?

Я никогда не стану первопроходцем на Арчибальде. И никогда больше не вдохну аромат настоящей сирени.

Ведь уже пять лет, как у меня нет тела. Я этернит. Я фотокарточка. Всего лишь чертов инфоснимок и пара дорогих микросхем.

Я – просто отпечаток памяти на ладони у Бога.

Нина Кромина

Родилась и живет в Москве. Выпускница ВЛК при Литературном институте им. А. М. Горького. Публиковалась в сборниках «Путь мастерства», журналах «Простор» и «Вологодская литература». Лауреат конкурса малой прозы «Белая скрижаль».

Скворцы прилетели

Уложив Наташку на старую, еще брежневских времен, кушетку, укутав ее бабкиным ватным одеялом, Николай подошел к печке, открыл дверцу, зажег спичку, поднес к коре. Огонь облизал поленицу, разгорелся. «Вот так бы всегда, хорошая сегодня тяга», – как будто кому-то сказал он. Но, никого, кроме малой, наревевшейся без матери, в избе не было. Что, в избе? На всей их улице – только он да девчонка, только два дома на всей их улице, его да дачников. Тех еще ветер не принес, а дочку, как ветром сдуло. «Нет, объявится, конечно, когда-никогда. Деньжат подзаработает, сколько-нисколько, объявится. Тут дитя ее, куда ей без нее. А пока с дедом. Хотя, какой я дед, – ни седины, ни бороды. Хоть сейчас в женихи, а тут – в няньках. Да нет, я что, я ничего, это, пожалуйста». А сам кряхтел, держался за поясницу, кашлял.

Вышел на крыльцо в чем был, в рубашке, старых спортивных штанах да тапках на босу ногу. Как всегда, глянул на небо, на готовившееся к закату солнце; на березу, которая выросла так, что закрывала полнеба, расставив ручищи над тропкой к калитке, над малиной, над столом, где летом кому чаи, кому стопари. Посмотрел он и на ржавую груду металла, сваленного под березой, которая когда-то была ЕГО комбайном… Надо было давно ее сдать на металлолом, чтоб глаза не мозолила и не травила душу.

– Да, и окашивать трудно, все косой цепляешь.

Но, до косьбы еще далеко. Правда, трава зазеленела и сережки на березе объявили – скоро прилетят, скоро прилетят, милые.

Взглянув наверх, где висел уже не один десяток лет слаженный им скворечник, когда-то голубой, яркий, заметил, что тот покосился, как бы не упал…

Вышел за калитку, вот он простор, вот где дышится, вот где и курнуть не грешно. Но еще и на скамейку у забора не успел сесть, как увидел: под березой скворчиха наскакивала на женишка, тот хохлился, лепетал что-то в ответ, будто оправдывался.

– Так, значит, уже тут как тут, а дом-то покосился. Вот она и выговаривает.

И сразу вспомнил свое, – как привез в дедов дом молодую жену, а она ему:

– Это что же, я в такой сырости ночевать буду? Да у тебя грибы на стенках растут.

– А я ремонт сделаю, яичко будет.

– И когда же это? Из чего?

– Да ты не шуми, не шуми, посмотри лучше кругом. Какие сады, луга, овраги – красота. А березу эту я сам сажал, еще мальчонком был. И знаешь, загадал – пока береза жива – и я с ней, а березы не будет – тогда уж все…

Николаю казалось, что он понимает птиц, и удивлялся, как они похожи на людей.

– Так, значит, уже прилетели. Не успел до их прилета подправить. Ну, ничего, ничего. Сейчас.

Николай притащил из сарая лестницу, приставил к березе и не спеша, как он все теперь делал, стал подниматься вверх. Пока лез, ругал себя последними словами:

– Какого-такого (он то, конечно, сказал по-другому, это уж, так сказать, редакторская правка) я так редко перекладины набивал, нельзя что ли было поближе их друг к другу приколотить. Корячься теперь.

С трудом дотянулся до покосившегося скворечника, поправил и подумал:

– На будущий год надо новый сделать, этот уж совсем сопрел.

Не торопясь, стал спускаться. Его подгнившая лестница скрипела, шаталась.

– И ей пришло время.

Он закашлялся, дышать стало трудно, и вдруг перекладина подломилась и ему пришлось ухватиться за сук березы. Издав сухой хриплый звук, дерево откинуло от себя засохшую ветку, пальцы рук у Николая разжались как-то сами собой, и он упал на груду металла, на ржавые останки былой гордости колхозного строя.

Острый обломок того самого комбайна, который приносил ему когда-то доход и славу, царапнул сильно и больно.

Он хотел сказать злые слова, которые и словами-то назвать нельзя было, которые сами выскакивали из него, но вместо них почему-то шепнулось: «Господи!» – и вдруг увидел над собой какое-то неведомое ему раньше небо над головой. Все затихло, стих ветер, птичьи голоса будто растворились в воздухе, и даже береза, его береза, будто замерла.

И вместо боли в нем родились удивление и восторг. Сквозь ветки голубело, слегка подсвеченное золотым лучом солнца, небо. Оно распахнулось перед ним, и вдруг земля оказалась где-то внизу: и береза, и изба, и поля. За зарослями садов краснели уцелевшие от пожаров стены старых домов, весело блестели на кладбище металлические венчики свежих венков, темными пятнами лежали надгробья, кривились старые кресты. Обычное, примелькавшееся стало великим и таинственным.

Его не удивляло это странное разглядывание земли сверху, оно завораживало. Его не удивило даже то, что он увидел: из бани, которая стояла чуть поодаль от их избы, вышла жена, ее тело, розовое и молодое, круглилось большим животом, за руку она вела светлотелого малыша, смешно загребавшего ногами.

– Что это она раздемшись? Сдурела баба и Лешку застудит.

Хотел крикнуть, но звука не получилось, только внутри что-то больно съежилось и будто разорвалось. И уже не криком, а мукой проплыл перед ним тот мост, на котором тряпьем повис Лешка, приговоренный кем-то.

– Ю-ль-ка!

– Гляди, отец, дети-то у нас какие справные!

И уже не у бани, в ветвях старого сокоря, мелькают качели из какой-никакой доски, привязанной старыми дедовскими канатами, и детишки вспархивают Ленкиным платьицем и Лешкиными вихрами.

– Юлька, возьми к себе, не могу больше, – хочет крикнуть Колька, но немота рвет нутрь, бросает на ржавое, отслужившее…

– Наташка-то одна в избе, а у меня печь затоплена, – вдруг думает он.

Сползает с кучи металла, босой, в разодранной рубашке, испачканный кровью, подползает к избе.

Там, за дверью, у соскочившего с печки огня сидит Наташка, маленькая такая девчоночка, только-только ходить научилась, и дует, дует на пламя, как на блюдце с горячим чаем…

Гюльнар Мыздрикова

Родилась в Уфе. Окончила географический факультет МГУ им. М. В. Ломоносова. Ведущий геолог одной из московских геологических организаций. Работала на севере Хабаровского и Красноярского краев, Сахалине, Чукотке. Публикации в журнале «Юность» и норильском литературном альманахе «Аквариум». Для журнала «Театральная жизнь», газет «Правда» и «Труд» делала интервью с Мустаем Каримом, Расулом Гамзатовым и Владимиром Крупиным. Выпускница ВЛК при Литинституте им. А. М. Горького.

Песня про зайцев

После 26-часового вездеходного броска они добрались до реки Эргувеем. Еще в начале пути вездеход на переправе нырнул в реку, и кабину, где она сидела, залило водой. Миша Прохоров, геофизик, радовавшийся тому, что наконец-то они выехали из заполярного поселка, предложил ей ехать вместе с ним на крыше. Так, в мокрой одежде, она проехала весь день, а к вечеру у нее поднялась температура и она заболела.

Утро после болезненной ночи было хорошим. Сквозь брезент палатки светило солнце. Подморозило. Комары еще не проснулись и давали спокойно подремать в спальнике. Боли в животе прошли, и она решила идти в маршрут. Но, уже умываясь холодной водой в реке, она поняла, что сил мало. А подойдя к маленькому разожженному из подобранной хозяйственным Мишей с зимника вешки костерку, на котором ребята кипятили чай, она поняла, что никак не может согреться. Не только руки, но, казалось, все внутри остыло. Есть не хотелось, хотя на столике стояла открытая банка любимого компота, а в миске лежали только что пожаренные выловленные вчера геофизиком хариусы.

– Давай сюда твои руки, – весело сказал Мишка Прохоров, распахивая телогрейку, которую иногда носил на голое тело. Она положила их ему на грудь, и они быстро стали теплыми. Но холод внутри не проходил.

– Ты готова идти в маршрут? – спросил Миша.

– Мне надевать болотники? – вместо ответа спросила она. Это была ее особенность не отвечать прямо на вопрос.

– Не надо. Мне легче тебя перенести через реку, чем потом тащить твои болотные сапоги весь маршрут в рюкзаке, – почему-то так ответил он.

– Бросай ее в реку, – шутя, кричали с берега ребята, когда они были на середине реки, а она, как куль с мукой, перевешивалась через плечо геофизика.