Пространство мышления. Соображения

При всей его некоторой абсурдности этот дидактический формализм оказывается отнюдь небесполезен, когда мы переходим от абстрактных умопостроений к тому, как в фактической действительности ведет себя наш мозг и организованные им системы интеллектуальных объектов.

Соображение № 5

О «других людях»

Прежде всего надо сказать, что сам этот феномен «другие люди» изначально не рассматривался мною как существенный аспект методологии мышления[37]. И вообще, надо признать, что он в этом качестве выглядит несколько странно – в конце концов, речь ведь идет не о психологии отношений, а о методологии мышления как такового.

С другой стороны, чем детальнее становилась концептуальная структура методологии мышления, тем явственнее ощущалось и то, насколько ошибочно (а может быть, просто недостаточно) этот феномен «других людей» осмыслялся прежде и как велико на самом деле может оказаться его значение именно для методологии мышления.

Наконец, в связи с результатами нейрофизиологических исследований, проведенных под руководством Гордона Шульмана (1997 г.), Маркуса Рейчела (2001 г.), а также Нормана Фарба (2007 г.) и вылившихся затем в создание этими авторами различных аспектов теории «дефолт-системы мозга», элемент «другие люди» большого пазла встает на место.

Итак, исключительное значение феномена «других людей» для методологии мышления, как мне представляется, больше отрицать нельзя. Однако и понимать этот феномен следует правильно (и для решения этой задачи потребуется не одно только это «соображение», но и два последующих). Прежде всего зафиксируем несколько тезисов, касающихся этого феномена[38].

Первый тезис. Хотя мы и существуем, казалось бы, в мире других людей, «другие люди», с которыми мы имеем дело, являются лишь интеллектуальными объектами нашего собственного индивидуального мира интеллектуальной функции (мы, в свою очередь, тоже являемся интеллектуальными объектами мира интеллектуальной функции других людей). Впрочем, всё, с чем мы имеем дело, – это наш индивидуальный мир интеллектуальной функции (реальность, представленная нам так).

Это тонкий и важный нюанс: мы сосуществуем с другими людьми – в обычном смысле – так же, как мы сосуществуем с другими предметами материального мира, другими животными, например, с явлениями природы и т. д. Нам только кажется, что между нами и в самом деле есть какие-то особые отношения. В действительности наши специфические («человеческие») отношения с другими людьми располагаются в специфической же плоскости – в нашем индивидуальном мире интеллектуальной функции, то есть они – эти отношения, строго говоря, принадлежат только нам (каждой стороне этих отношений в отдельности, и они какие-то разные).

Да, мы уверены, что мы сосуществуем с другими людьми каким-то особенным (человеческим, так сказать) способом – как-то не так, как со всем прочим, что у нас «отношения», «взаимопонимание», «психологический контакт» и т. д. Но это, надо признать, лишь весьма изощренная иллюзия восприятия. Мы таким «особенным образом» (человеческим) сосуществуем не с другими людьми, а с собственными представлениями о тех или иных «других людях», которые порождены нашим же собственным миром интеллектуальной функции, – то есть в нас же самих в качестве таких вот интеллектуальных объектов.

Иными словами, каждый «другой человек» является в действительности интеллектуальным объектом нашего индивидуального мира интеллектуальной функции. В каком-то смысле – очень образно, конечно, говоря – мы взаимодействуем не с другими людьми и не в некой реальности вне нас, а со своего рода галлюцинациями собственного производства, которые мы считаем реальными другими людьми (впрочем, и мы сами так же являемся чьей-то такой «галлюцинацией», множеством таких галлюцинаций во множестве индивидуальных миров интеллектуальной функции реальных других людей).

Это несколько контр-интуитивно (чему вряд ли стоит удивляться), но мы как «люди» (то есть всё, что мы считаем в себе собственно человеческим – наше мышление, наши представления, нашу личность, некое понимание жизни, наши отношения), по существу, виртуальные образования – мы лишь некие интеллектуальные объекты в других индивидуальных мирах интеллектуальной функции, ну и, разумеется, в собственном. Причем мы не есть нигде более и иначе, как в этой странной реальности мира интеллектуальной функции, распределенной между всеми нами, но при этом ни у кого не имеющейся в полной, так сказать, версии.

Второй тезис. Существенной особенностью мира интеллектуальной функции является то обстоятельство, что он не имеет никаких естественных ограничений, то есть здесь допустима любая возможная комбинация интеллектуальных объектов друг с другом, а «достоверность» (как ее понимал, например, Л. Витгенштейн) в этом мире может быть лишь вынужденной, и единственным, хотя и косвенным ограничителем в нем выступают для нас «другие люди», действующие, однако, не сами по себе и не непосредственно, но только через тот же наш индивидуальный мир интеллектуальной функции.

Весь мир в некотором смысле стоит на естественных содержательных ограничениях, которые мы обычно считаем «законами природы» или некими производными от этих законов. Не так важно, как это происходит на самом деле – верна ли, например, теория гравитации (как и множество иных теорий из физики, химии, биологии, физиологии и т. д.), но некий факт, судя по всему, имеет место быть: есть сила, которая каким-то образом воздействует на материю и определяет то, как, по крайней мере, пространственно она себя ведет.

Грубо говоря, Луна не может по собственному произволу взять и куда-то улететь со своей орбиты, потому что сама эта орбита есть результат действия неких естественных сил – инерции, гравитации, вращения – не важно. Важно то, что все в этом мире детерминировано и как-то взаимосвязано (пусть и через сложные системы блоков, через отношения систем друг с другом). Впрочем, соответствующая детерминация тоже своего рода условность: есть, надо полагать, вероятность, вариативность и множество прочих нюансов. Но в естественном мире нет некого «чуда своеволия» – какие-то законы в нем действуют и всё как-то всем прочим определено.

Если взять биологическую метафору – никакие процессы нашего организма не происходят сами по себе. Да, раковые клетки, например, регулярно в нашем организме нарождаются – это «случайность», «вариативность», «вероятность» (как угодно), а наша иммунная система постоянно с ними борется и в какой-то момент («случайность», «вариативность», «вероятность») даст сбой, не справится и пустит жизнь под откос. Но в любом случае, даже если и допустить некую – случайную, вариативную, вероятностную – «свободу» действий в биологических системах, то всё равно здесь рано или поздно так или иначе обнаруживаются какие-то естественные ограничения: раковые клетки ограничиваются действием иммунной системы, жизнь раковых клеток огранивается ресурсами организма, обеспечивающими их пролиферативный рост, так что в конечном счете этот организм всё равно умрет и рак умрет вместе с ним. Это сильно упрощенный образ, но он вполне отчетливо, на мой взгляд, демонстрирует эффект, который можно было бы назвать «естественными содержательными ограничениями».

Естественные содержательные ограничения – это нечто вроде универсального предустановленного закона, что-то наподобие закона сохранения энергии: все естественные системы как-то ограничены сами в себе. Даже бактерии, как теперь известно, обладают специфическим «социальным поведением» [Б. Басслер], суть которого состоит в том, что размеры соответствующих колоний регулируются сами в себе – внутренним, образно говоря, химическим диалогом. И какую естественную систему мы ни возьмем, мы всегда обнаружим в ней некие компенсаторные механизмы, какие-то внутренние взаимоограничения системы, которые и диктуют ей порядок действий. Грубо говоря, в естественных системах ничто не висит просто так в воздухе и «чудесного своеволия» в них нет.

Но поразительным образом мы со своим миром интеллектуальной функции как-то из круга этого жесткого детерминизма вырвались. Не то чтобы мы обрели действительную «свободу воли» (чтобы претендовать на это, надо хотя бы понять, если ли у нас личность и что это такое), но мы и правда оказались в мире, где естественные ограничения отсутствуют – в мире интеллектуальной функции. Ребенок способен интеллектуально совмещать совершенно, казалось бы, несовместимые вещи: «богадельня – это там, где бога делают» [Л. С. Выготский], не испытывая при этом никаких затруднений. Так ребенку, играющему элементами своего индивидуального мира интеллектуальной функции, всё «понятно» – и что такое «богадельня», и что такое «бог», и даже, вероятно, как его «делают». Нет проблем!

Нет проблем, потому что в мире интеллектуальной функции не существует естественных ограничений – именно об этом я и пытаюсь сейчас сказать. Но зато в нем есть «другие люди», причем они есть в самом нашем индивидуальном мире интеллектуальной функции, и именно они могут понудить нас к тому, чтобы мы понимали под «богадельней» – собственно богадельню, а не что-либо иное. То есть не мы сами, но интеллектуальные объекты в нас («другие люди» – это интеллектуальные объекты нашего индивидуального мира интеллектуальной функции) создают постепенно такую структуру пространства нашего мышления, что ограничения, которых в нем не было изначально, постепенно тут появляются.

Это, вообще говоря, если задуматься, невероятно странная и парадоксальная штука, но, судя по всему, именно так это и работает. В процессе своего онтогенетического развития мы интроецируем в себя некий культурно-исторический объем, а он в нас (в нашем внутреннем психическом пространстве) как-то располагается. Здесь степени свободы, если так можно выразиться, еще очень значительны, но сама по себе система, напротив, малофункциональна. Так что в процессе индивидуальной эволюции нашего индивидуального мира интеллектуальной функции, этому «червяку», пользуясь образом Конрада Лоренца, еще только предстоит обрести «скелет» – за счет чего степени свободы элементов в нашем индивидуальном мире интеллектуальной функции уменьшатся, но зато функциональность системы, напротив, возрастет.

И вот тут самое интересное: данный процесс обусловлен тем, что мы посредством наших взаимодействий с нашими же собственными интеллектуальными объектами (!), которыми в нас являются «другие люди», вынуждены как-то себя – свой индивидуальный мир интеллектуальной функции – специальным образом организовать. Соответствующий «скелет», таким образом, прорастает в нашем индивидуальном мире интеллектуальной функции как бы сам по себе, но именно за счет того, что нам приходится выстраивать «свои отношения» с этими специфическими интеллектуальными объектами нашего же собственного индивидуального мира интеллектуальной функции – с «другими людьми», сопротивляющимися нам через эту «материю» нашего собственного мира интеллектуальной функции.

По сути, это сопротивление «других людей» (наших интеллектуальных объектов) нам же в нашем же индивидуальном мире интеллектуальной функции и формирует в нас некую сетку естественных ограничений. И всё это в конечном итоге приводит к тому, что мы можем пользоваться собственным индивидуальным миром интеллектуальной функции как вполне работоспособной структурой, обладающей необходимыми для этого внутренними ограничениями («скелетом»).

Третий тезис. Поскольку специфическое мышление человека (в отличие от феномена интеллектуальной активности как таковой) актуализируется только в тот момент, когда он сталкивается с каким-то препятствием [Л. С. Выготский], то очевидно, что подобными «точками сопротивления» для нас, побуждающими наше мышление (разворачивающееся, понятно, в нашем индивидуальном мире интеллектуальной функции), являются «другие люди». Именно они – эти специфические объекты нашего индивидуального мира интеллектуальной функции – и формируют в нас тот каркас (скелет), который определяет саму логику нашего мышления, его траектории, поле его сил, особенности его внутреннего напряжения.

Если бы какие-то интеллектуальные объекты нашего индивидуального мира интеллектуальной функции могли бы сопротивляться друг другу сами по себе, то мы бы вполне могли создать то, что Людвиг Витгенштейн называет «приватным языком». Но это, как мы знаем, совершенно невозможно, и такой язык не может быть создан именно по причине того, что интеллектуальные объекты, которые должны были бы его составлять, не сталкивались бы (вне специфической матрицы «других людей»), образуя новые конфигурации, а проходили бы сквозь друг друга, подобно призракам.

То есть если смотреть на это дело предельно строго, то оказывается, что думаем в себе не мы сами, а как бы эти «другие люди» (хотя понятно, что они – тоже интеллектуальные объекты нашего внутреннего психического пространства). Наша мысль, так сказать, движется не сама по себе, а по принуждению – под влиянием того поля сил, которое возникает в нашем пространстве мышления (в нашем индивидуальном мире интеллектуальной функции), потому что данные специфические интеллектуальные объекты («другие люди») расположились в нем так, а не иначе. Кроме того, надо полагать, и сложность организации этих специфических интеллектуальных объектов будет играть здесь существенную роль, именно она будет определять напряжение и силы внутри этой системы.

Четвертый тезис. Изначально (если смотреть на это дело онтогенетически), никакие интеллектуальные объекты нашего индивидуального мира интеллектуальной функции не имеют в нем естественной жесткой структуры, которая была бы сопряжена с действительной реальностью как таковой. В связи с этим именно от того, как образована эта структура отношений «других людей» (соответствующих интеллектуальных объектов) в моем индивидуальном мире интеллектуальной функции, зависит и то, какими в принципе способами думать (организовывать интеллектуальные объекты) я буду располагать.

Если мы обратимся к пространству нашего мышления и посмотрим на интеллектуальные объекты, его составляющие, то увидим, что все они так или иначе порождены нами на основе неких фактов. Например, моя кровать является достаточно мягкой – это факт[39], у меня постоянно мерзнут ноги – это факт, и я вообще не люблю холод – тоже факт, когда я читаю, мне приходится отодвигать от себя текст чуть дальше, чем прежде, – факт, есть несколько цветов, которые я предпочитаю в одежде, – факт, я совсем не гурман, но есть еда, которая мне действительно нравится, например, чернослив в шоколаде, – факт, а еще я курю и мне нравится исключительно трубочный табак – факт и т. д. и т. п.

Бесчисленность этих фактов и образует интеллектуальные объекты моего индивидуального мира интеллектуальной функции – и тут всё, от еды и мебели до частей моего собственно тела и ощущений, которые я этими частями могу испытывать. Но нам трудно представить собственные интеллектуальные объекты так (в том качестве), как они на самом деле в нас существуют. Нам кажется, что есть слова, а есть то, что мы понимаем под каждым конкретным словом (их значения), но это лишь такая – вполне продуктивная – реконструкция реальности. В действительности, конечно, это лишь некая модель того, что происходит на самом деле[40].

В действительной реальности я не думаю о книге, когда отодвигаю ее от своих глаз дальше, чем раньше, – мне просто плохо видно и хочется что-то с этим сделать; я не думаю о том, что хочу чернослив в шоколаде, – я движим желанием сладкого, которое в моем случае быстро ассоциируется с представлением о черносливе в шоколаде; я не думаю о кровати, когда ложусь спать, – я просто иду к ней, ощущая, что готов заснуть или засыпаю.

Конечно, когда мы строим некий нарратив, рассказывая кому-то о самих себе или просто мысленно сопровождая неким означиванием собственные действия (этой интроецированной нами внутрь себя эгоцентрической речью), мы, разумеется, с легкостью воспользуемся всеми этими словами. Кроме того, если мы совершим возможную в таких случаях «рефлексию», то за этими словами обнаружатся и соответствующие им «значения», но всё это – повторюсь – просто реконструкция, некая модель того, что происходит на самом деле («карта»), которую мы строим относительно действительной реальности («территории») нашего поведения.

Мы не роботы, выполняющие некие заданные инструкции, и действуя– мы действуем от себя, а не по предписанному нам самим себе плану. Хотя, конечно, всё, что мы делаем, потом можно формализовать в виде некого отчета, который какой-нибудь инопланетянин, например, вполне может принять за инструкцию, которую мы реализовали. Но нам себя обманывать не следует – мы сначала действуем, потом осознаем собственное действие, а еще чуть позже можем его и соответствующим, привычным для нас образом обозначить [Б. Либет]. Мы сами, если пользоваться метафорой того же Льва Выготского, представляем собой те «ветра мотивов», которые гонят «облака мысли», которые проливаются «дождем слов», но мы не те «облака» и уж точно не этот «дождь».

Не слова, не мысли, а то, что движет всей этой конструкцией, – вот что есть мы сами. То есть мы-то пребываем в действительной реальности – в том, что происходит на самом деле, а то, как всё это в конкретный момент овеществляется (желанием сладкого) или опредмечивается («чернослив в шоколаде») – это уже дело десятое. И когда мы говорим об интеллектуальных объектах как таковых, речь должна идти об этих «фактах», точнее «пропозициях»[41] в нас, об этих, грубо говоря, специфических состояниях, которые мы переживаем фактически.

Здесь, наверное, нужно уяснить одну важную вещь – все эти, условно говоря, состояния мы вполне бы могли испытывать и в том случае, если бы наше психическое пространство не усложнилось воспринятым нами в процессе онтогенеза культурно-историческим содержанием. Конечно, в этом случае соответствующие «состояния» были бы проще, примитивнее, возможно, их было бы значительно меньше. Но всё равно какие-то протопропозиции содержались бы в нашем внутреннем психическом пространстве, и мы достаточно легко могли бы их складывать – например, мягкую кровать с черносливом в шоколаде. Какая, согласитесь, получилась бы прелесть! Но я, например, почему-то так не делаю. Почему?

И вот тут мы подходим к самому главному вопросу – будь я обычной мартышкой, то, имей я эту счастливую возможность, конечно, пожирал бы чернослив в шоколаде исключительно в мягкой постели. А не делаю я этого, будучи «воспитанным человеком», потому что считаю, что сведение соответствующих интеллектуальных объектов – лежание в кровати и поедание чего-то пачкающегося – неправильно. Но с чего я это взял? Что могло заставить меня породить столь противоестественную, надо признать, установку? Культура поведения? Правила приличия? Сознание того, что испачканное шоколадом белье потом будет сложно отстирать?

Ничего из этого мне бы самому и в голову не пришло! Какие «правила»? «Чем плохо постельное белье в шоколаде?» – вот каким должно было бы быть мое нормальное и здравое рассуждение[42]. Но я так не думаю и ребенку своему не позволю. То, что соответствующие интеллектуальные объекты не следует сводить вместе, мне объяснили другие люди. Причем слово «объяснили» тут весьма условное – меня к этому приучили, меня так сформировали, меня, по существу, к этому понудили. Так что теперь, когда я вижу постель и чернослив в шоколаде, я не чувствую правильным сводить их вместе. У меня, в моем собственном психическом пространстве, эти штуки не сходятся, более того – возникают те самые идеи (интеллектуальные объекты) испачканного белья, правил приличия и т. д. и т. п.

Не знаю, насколько это сейчас кажется очевидным, но данная ситуация поясняет как раз те самые два последних тезиса – видеть проблемы на ровном месте и спотыкаться о них меня научили другие люди, действуя на меня через мир интеллектуальной функции, а кроме того, именно благодаря им весь этот мой мир обрел структурный и в каком-то смысле иерархический характер.

Возвращаясь к тому же черносливу в шоколаде, – я мог бы есть его постоянно, почему я себя ограничиваю? Представьте себе мартышку на моем месте – то есть животное с неограниченным доступом к лакомству. Останавливало бы ее, вероятно, лишь состояние дурноты, вызванной подступающей гипергликемической комой. Я же ограничиваю себя сам, «потому что» – аллергия, я растолстею, будет прогрессировать уже начавшийся атеросклероз сосудов и т. д. и т. п. Но откуда во мне вся эта система «смыслов», связанных во мне c черносливом?

Всё это – «другие люди»: врачи, которые предписывали мне диеты, законодатели моды, считающие полноту некрасивой, преподаватели биохимии, которые рассказывали мне про «цикл Кребса» и про то, как углеводы превращаются в холестерин, а холестерин – в атеросклеротические бляшки. А уж на страдающих тяжелым атеросклерозом сосудов головного мозга я и сам насмотрелся в психоневрологическом интернате – тут никому мне даже ничего рассказывать не пришлось; соответствующие иерархии смыслов я сам в своей голове построил – собрал из элементов, которые, впрочем, сами прежде были заданы во мне «другими людьми».

И речь идет не просто о каких-то «знаниях», которые мне другие люди передали, а я их как-то понятийно – на уровне неких абстрактных правил – усвоил. Нет, дело в тех отношениях, которые у меня сформировались к тем или иным вещам, потому что к ним так относились значимые для меня люди (люди, которые обладали для меня авторитетом в соответствующей области)[43]. То есть именно они – другие люди – превратили эти, условно говоря, «вещи» в факты реальности для меня – то есть мои внутренние пропозиции. Они создали ситуации, при которых я свел вместе интеллектуальные объекты, как-то связанные с понятием углеводов, некрасивости, болезни, умалишенности и даже смерти.

Как бы иначе подобная ассоциация этих объектов во мне могла возникнуть? И самое главное – как бы она могла существовать во мне в виде пусть и небезусловного, но все-таки поведенческого императива? То есть дело опять-таки не в каких-то абстрактных знаниях, а в том, что и все эти интеллектуальные объекты формировались во мне таким образом – через определенные отношения, которые возникали у меня с другими людьми, которые, представляя мне что-то так-то, понуждали меня к тому или иному отношению.

Причем, повторим, понуждали они меня к соответствующим восприятиям не абстрактной идеей, не просто делясь со мной некими представлениями, а тем, как они вели себя в отношении полных людей и комментировали их формы, как выглядели на похоронах или как реагировали, просто узнавая о чьей-то преждевременной смерти, как взаимодействовали с умалишенными стариками, как нарочито повторяли, что «здоровье – это главное» (бессмысленная же, по существу, фраза!), и как смотрели на меня в этот момент.

Иными словами, хоть мы и находимся в убеждении, что имеем дело с некими вещами окружающего нас мира, которые мы должны понимать как-то, и это «как-то» дано нам нашими знаниями о мире, все это лишь кажимость, если не сказать – досадное недоразумение. Соответствующее «рассудочное понимание» возникает в нас лишь после того, как соответствующие этим «убеждениям» наши внутренние состояния – куда более глубокие и прочувствованные нами – возникли в нас в непосредственном отношении с другими людьми. У нас по большому счету и нет никаких идей, представлений или вообще чего-то бы то ни было в нашем пространстве мышления, что бы не было привнесено в него «другими людьми» – точнее, не возникло бы в нем, потому что другие люди сопротивлялись нам там, где мы – сами по себе – не видели проблем и преград.

Это чрезвычайно существенное обстоятельство: после того как во мне возникает некая абстрактная идея, она сама по себе неизбежно является чудовищной глупостью, и ничего осмысленного по большому счету собой не представляет. Например, в возрасте примерно четырех лет у меня каким-то загадочным образом сформировалась идея, что можно летать или высоко прыгать (не помню точно), как мяч. И я бросал мяч через стул, а потом решил последовать за ним – мяч ведь стул перелетает, ну и я за ним перелечу, что в этом странного? И я попытался сигануть за мячом, что закончилось травмой, «скорой помощью» и швами на подбородке. Так я талантливо свел в своей голове некие интеллектуальные объекты, в моем индивидуальном мире интеллектуальной функции уже сформировавшиеся, но не обретшие в нем еще структурных соотношений, которые, как я смог впоследствии понять, необходимы.

Из этой истории можно было бы, наверное, сделать вывод, что это стул или вся та ситуация научили меня вести себя впредь благоразумно и действовать более аккуратно. Но это не так. Во-первых, если бы предварительно эти самые интеллектуальные объекты – мяча, прыжка, полета, самого стула и т. д. не были бы во мне сформированы, то я бы и не пытался прыгать через стул. Во-вторых, необходимо учесть и все, что происходило после, а именно то количество «лекций» (точнее – нотаций), которые в связи со случившимся я выслушал от взрослых (ну и вообще, это был ужас и дикий скандал). И ведь я не просто всё это выслушал, я соединял все эти реплики с тем, как выглядели мои родители, пока мы ехали в «скорой помощи» (а выглядели они, честно сказать, неважно), что делали со мной врачи (их иезуитство мне хорошо запомнилось, да и брыкался я изо всех сил) и с каким видом всё это потом оценивалось и комментировалось бабушкой.

В общем, выводы, которые меня принуждали сделать из этой элементарной ситуации – по сути, стула и мячика, – были обусловлены самым настоящим штормом интеллектуальных объектов, слипавшихся в моем мире интеллектуальной функции вместе, но не по собственному какому-то их произволу, а по причине этого – чрезвычайного – поведения «других людей», которые данный шторм и вызвали. В результате этого шторма (я бы даже сказал, бури и натиска), созданного во мне «другими людьми», я, конечно, распространил всё это знание на массу самых разнообразных ситуаций, которые в итоге заиграли для меня, признаемся честно, совершенно новыми красками.

Однако же после того, как машина сбила мою собаку, она, оправившись от травмы, стала останавливаться перед дорогой именно там, где это произошло, но не перед всеми дорогами сразу, и нетрудно понять почему. Если бы вся та ситуация с этим моим досадным прыжком не была бы затем проблематизирована взрослыми, если бы эти взрослые («другие люди» моего внутреннего психического пространства) не делали затем всего того, что они делали, буквально перетряхивая все мои представления о действительности, то и я бы, вероятно, лишь обходил потом тот «опасный» стул стороной, но не стал бы действовать куда более осмотрительно во множестве других ситуаций.

Короче говоря, возникновение сложной системы понятий – это вовсе не результат развития в нас некоего абстрактного «интеллекта», замеряемого IQ-тестом Ганса Айзенка или какой-то подобной методикой. Нет, за всеми этими понятиями и тем, как мы сводим их вместе своей интеллектуальной функцией, стоят «другие люди», которые не просто учили нас соответствующим словам, а, что куда важнее, давали нам ощущение реальности, используя язык, но действуя при этом не через язык, а посредством собственной активности (наличного поведения), которая как-то разыгрывалась и интерпретировалась нами внутри наших же психических пространств.

Причем всё это было возможно именно потому, что сами они – эти «другие люди» – были для нас ничем иным, как такими же интеллектуальными объектами, как и прочие интеллектуальные объекты нашего индивидуального мира интеллектуальной функции. То есть действовали они на нас там же – в том же поле, в рамках того же континуума состояний, составляющих содержание нашего внутреннего психического пространства.

Единственное, быть может, отличие этих специфических интеллектуальных объектов («другие люди») нашего внутреннего психического пространства состоит в том, что хотя соответствующие действия и происходят в нас (то есть являются, по существу, нашими), но действуют они в нем – в нашем психическом пространстве – сами. Не мы их двигаем, как я подвигал тогда на свою голову, «стул», «мяч», «полет» и «прыжок» (чем бы тогда ни были для меня эти понятия), а будучи у нас же в головах они – эти наши интеллектуальные объекты «другие люди» – являются, так сказать, самодвижущимися и, более того, заставляют прочие интеллектуальные объекты этого нашего пространства двигаться по их воле.

Полагаю, что всё это звучит несколько странно, с налетом даже некоторой фантастичности (да, и у меня есть такое чувство). Ситуация выглядит так, как будто бы к нам в голову забрались какие-то маленькие человечки и по своему произволу творят в ней всё, что им заблагорассудится, а мы являемся лишь пассивными свидетелями этого пиратского захвата нашего мыслящего судна. Как минимум, это не вполне совпадает с нашим восприятием реального положения дел – мы искренне полагаем, что мыслим сами, а не являемся каким-то пассивным броуновским телом, направляемым хаотичным движением частиц в окружающем нас пространстве.

С другой стороны, несмотря на кажущуюся состоятельность этих наших сомнений, некие «другие люди» в нашей голове очевидно присутствуют – иначе кого мы, погружаясь в раздумья, убеждаем в том, что надо поступить так, а не иначе или что мы приняли правильное решение, хотя они с нами и не согласны, и что сначала надо понять наши аргументы и прислушаться к ним, а лишь затем делать какие-то выводы и т. д. и т. п. То есть мы очевидно с кем-то там – внутри нашей собственной головы – разговариваем. И более того, нам ведь почти что отвечают (по крайней мере, часто мы абсолютно уверены в том, что именно они нам ответят на то или иное наше возражение).

Впрочем, идея, представленная мною чуть выше, кажется даже более радикальной, нежели гипотеза наличия в нас подобных – из предыдущего абзаца – наших «внутренних собеседников». «Другие люди» – эти специальные объекты нашего индивидуального мира интеллектуальной функции, как я думаю, являются самодвижущимися, неподконтрольными нам элементами нашего собственного внутреннего мира. Звучит, как я уже говорил, абсурдно, но если мы внесем поправку на относительность происходящего, то положение дел не будет казаться совсем уж безумным допущением.

В чем должна заключаться эта поправка? С одной стороны, очевидно, что поскольку речь идет об интеллектуальных объектах нашего внутреннего психического пространства, созданных работой нашей интеллектуальной функции, то они, несомненно, наши интеллектуальные объекты (более того, они находятся внутри непроницаемого периметра нашего индивидуального мира интеллектуальной функции). С другой стороны, они – эти специальные интеллектуальные объекты «другие люди» – интегрированы у нас в некие структуры, но поведение этих интеллектуальных объектов, однако же, не может определяться динамикой соответствующих структур, потому что то, как они в действительности себя ведут, определяется тем, как они действуют на самом деле.

Давайте попытаемся всё упростить и свести к некоему очень грубому примеру. Представим себе, что у нас есть автомобиль и некое представление о нем – такой, будем считать, интеллектуальный объект нашего внутреннего психического пространства. Понятно, что этот объект включен в самые разные системы, которые здесь же, в нашем психическом пространстве, расположились (контексты, классификации, функционалы). И мы понимаем, что с этим предметом могут произойти самые разные вещи – машина может сломаться, ее могут угнать, она может пострадать в результате ДТП и проч., ее надо мыть, менять ее колеса и масло, оформлять на нее страховку. Но все эти опции уже как бы вшиты в сам этот интеллектуальный, будем говорить, объект – нашу машину, и они могут быть актуализированы лишь определенными обстоятельствами, которые, в свою очередь, находятся в каких-то других системах моего внутреннего психического пространства (управление транспортным средством, переезды и перевозки, страхование, ДТП, ПДД и т. д.).

Еще раз: все, что может произойти с этим интеллектуальным объектом, уже предполагается самим фактом существования этого интеллектуального объекта как такового, а самое главное – это будет происходить, потому что возникнут обстоятельства, которые являются точно такими же интеллектуальными объектами моего внутреннего психического пространства, столь же простроенными и организованными.

Грубо говоря, ломается машина, потому что в ней есть сложные механизмы, которые испытывают нагрузки, а угоняют машину, потому что есть воры, которые так поступают, отправляясь потом или в тюрьму, или на Багамы, наконец, аварии происходят, потому что одни машины могут столкнуться с другими машинами и т. д. и т. п. Всё это как бы естественным образом вытекает из самой той ткани картины реальности, в которой мы все счастливо существуем. И машина не будет делать ничего, что бы ни было так обусловлено. Она не пойдет в пляс, заслышав музыку, не обидится на нас за то, что мы ее не помыли, не выдаст нам набор каких-то произвольных требований, не уедет от нас куда-то на край света по собственной прихоти, наконец, она даже умереть не может без нашего на то согласия.

Но вот с «другим человеком» всё иначе: будучи таким же интеллектуальным объектом нашего внутреннего психического пространства, как и автомобиль, он на все это способен. Он, как бы будучи в нас, обладает в нас же самих своей собственной волей, является как бы самодвижущимся и непредсказуемым элементом нашего собственного внутреннего психического пространства, и в этом его уникальная особенность, имеющая для нас чрезвычайные последствия.

И суть этих последствий состоит в том, что наш собственный индивидуальный мир интеллектуальной функции, будучи нашим (делаемым нами), а потому, казалось бы, не могущий нам сопротивляться (теоретически мы всегда можем организовать его так, чтобы нам с самими собой было вполне комфортно), как выясняется, может все-таки в каких-то пунктах оказывать нам реальное противодействие.

Иными словами, определенное сопротивление нам в этой виртуальной, по существу, среде мира интеллектуальной функции оказывается возможным, а потому мы сами и ограничены в своем произволе. Хотя, казалось бы, к этому нет никаких оснований – как можно нас внутри же нас самих извне ограничивать? Но вот, оказывается, можно, и именно по причине этой специфичности интеллектуальных объектов «другие люди».

Казалось бы, даже если так, зачем столько об этом столько говорить?

Дело в том, как мне представляется, что именно этот механизм делает возможным то, что мы считаем высшей формой человеческого мышления. Если бы мы не испытывали этого внутреннего сопротивления в нашем собственном психическом пространстве (если бы его не было в нас в таком виде, как оно здесь описано), то всё мышление, на которое мы в принципе были бы способны, было бы лишь ситуативной интеллектуальной активностью. Если бы не этот эффект непредсказуемости, связанный с произвольностью поведения данных специальных интеллектуальных объектов («других людей») на пространстве нашего индивидуального мира интеллектуальной функции, мы бы катались, подобно шарам, по не замечаемой нами самими кривизне плоскости своего мышления.

Именно тот факт, что в нашем пространстве мышления возникли странные объекты с неким присущим им и непонятным нам функционалом (что и обуславливает их непредсказуемость для нас), и «ломает» траекторию нашего движения в нашем же собственном внутреннем психическом пространстве, заставляет нас предварительно продумывать ее. Именно наличие таких специальных интеллектуальных объектов в нашем индивидуальном мире интеллектуальной функции – этих «других людей» – и создает для нас ситуацию, когда мы вдруг начинаем понимать, что некие непредвиденности могут возникнуть и что будущее полно неких скрытых возможностей, о которых мы не знаем.

Мир из «понятного» превращается – пусть лишь и зонально – в «непонятный» и «неоднозначный», и эта его «непонятность», «неоднозначность» заставляет нас продумывать разные версии и разворачивать дополнительный объем вариантов, которые просто не возникли бы в случае другой нашей внутренней организации.

Соображение № 6

О метрике внутреннего психического пространства

Относительные размеры неокортекса приматов положительно коррелируют с размером организуемых ими социальных групп: чем массивнее объем коры представителей того или иного вида, тем большие социальные группы эти обезьяны способны образовывать [Р. Дамбар]. Собственно, именно этот факт и натолкнул антропологов на создание так называемой социальной гипотезы интеллекта, так же возникло и знаменитое «число Дамбара»[44].

Последующие исследования этологов, антропологов и психологов лишь добавляют этой теории аргументов. Так, например, Майкл Томаселло показал, что дети и шимпанзе до двух лет отличаются не по уровню интеллекта (одни и те же головоломки они решают примерно одинаково), а выраженной потребностью в социальной кооперации и желанием делиться информацией.

В остроумных экспериментах психологов Густава Куна и Майкла Лэнда было доказано, что наше поведение и восприятие ситуации определяются не объективной информацией, а «социальными подсказками»: то есть мы воспринимаем мир, считывая практически всю необходимую нам информацию с поведения других людей, а не с помощью собственных умозаключений (мы, как выясняется, даже глазам своим не верим, если это не согласуется с поведением других людей).

Однако, быть может, главным аргументом, подтверждающим социальную природу мышления, стало открытие «дефолт-системы мозга». Впервые данный феномен был обнаружен Гордоном Шульманом в 1997 году: во время экспериментов на внимание на фМРТ был зафиксирован стандартный паттерн возбуждения определенных зон мозга в те моменты, когда испытуемый, напротив, не осуществлял никакой целенаправленной интеллектуальной работы. То есть была обнаружена своего рода активность покоя, а в 2001 году Маркус Рейчел с соавторами уже, собственно, сформулировал саму концепцию ДСМ-теории (default mode network)[45].

Суть теории, объясняющей работу дефолт-системы мозга, сводится к следующему: когда нашему мозгу нет нужды решать какие-то задачи во внешнем мире, он переключается на восприятие чего-то, что можно было бы условно назвать нашей «внутренней реальностью». Действительно, состояние сосредоточенности на задаче радикально меняет пространство объектов, которые могут попасть в поле нашего «зрения». Этот принцип работает даже на уровне реального зрительного восприятия (что виртуозно продемонстрировали Дэниел Саймонс и Кристофер Шабри в знаменитом эксперименте с гориллой[46]), так что очевидно, что и при восприятии объектов внутреннего психического пространства происходит то же самое – объекты подбираются целенаправленно, под соответствующую задачу.

Но вот у нас нет никакой задачи, которую бы нам нужно было решить здесь и сейчас, и мозг переходит в режим «пассивной работы». Чем он займется? Если верить авторам ДСМ-теории, в нашем сознании всплывают какие-то воспоминания о прошлых событиях, и почти неизбежно мы в этой связи начинаем строить планы на будущее (хотя, конечно, все эти бесцельные, по существу, размышления точнее было бы назвать «умственной жвачкой»). Впрочем, это, наверное, вполне естественно – витать между прошлым и будущим, если мы не заняты ничем в настоящем. Но что представляют собой эти наши «воспоминания» и «планы»?

Хорошо известная нам «умственная жвачка» – это продумывание наших отношений с другими людьми (что случилось у нас с ними в прошлом и что нам следует сделать в связи с этим в будущем). Вот почему главной особенностью этого «мышления покоя» считается его социальность. Как пишет гарвардский исследователь Джейсон Митчелл, «предоставленный самому себе человеческий мозг естественным образом включается в размышления о социальных отношениях»[47]. Иными словами, любая такая представляемая нами ситуация всегда есть некая картина, специфическую пространственную форму которой придают «другие люди» – те самые «специальные интеллектуальные объекты» нашего индивидуального мира интеллектуальной функции, о которых мы говорили.

Когда мы что-то вспоминаем, представляем себе или воображаем, нам может казаться, что мы думаем о тех или иных событиях, но на самом деле мы в этот момент все думаем о «других людях». Другие люди, а точнее – их потенциальные оценки наших действий всегда имплицитно включены во все наши рассуждения о собственных поступках.

Когда вы одеваетесь, вы, возможно, даже не осознавая этого, думаете о том, как будете выглядеть в глазах других людей, а когда получаете какую-то информацию – о том, что это может значить для ваших отношений с тем или иным человеком или с кем вы можете этой информацией поделиться. И даже когда вы просто покупаете что-то в магазине, вы думаете, как среагируют на эту покупку члены вашей семьи, ваши знакомые, коллеги или на худой конец продавец на кассе. Наше «пассивное мышление» настолько социально, и мы настолько привыкли к этим «социальным теням», сопровождающим каждый наш шаг, что уже совершенно их не замечаем.

«Другие люди», живущие в наших головах, в каком-то смысле склеивают все наши рассуждения, превращая их в большой социальный ландшафт, который по сути и является ландшафтом нашего мышления. Мы думаем о тех, от кого зависим, о тех, кто нам важен, о тех, кого боимся, о тех, кто нас обидел, о тех, от кого ждем поддержки и внимания, о тех, кто как-то оценивает наши действия, о тех, чье признание нам важно и т. д. и т. п. То есть если приглядеться внимательно, мы осуществляем постоянное своего рода «социальное поведение», но не в фактической стае, как, надо полагать, делают наши эволюционные предки, а в стае виртуальной – социуме, который расположился непосредственно в нашей голове, то есть в нашем внутреннем психическом пространстве.

Причем это, судя по всему, те самые 150–200 человек Робина Дамбара. Они организуют и направляют наш мыслительный процесс, определяют наши поведенческие стратегии (планы на будущее) и побуждают нас поступать так, а не иначе (воспоминания о прошлых событиях)[48]. Мы живем в этой виртуальной «стае», которая живет в нас, причем не только живет, но и говорит, действует, как-то к нам относится. Заставить же ее замолчать, чтобы проявить свою собственную активность, мы можем лишь одним-единственным способом – целенаправленно сосредоточив на чем-то внимание (и не важно – медитация ли это, как предлагает, например, Норман Фарб, или решение какой-то конкретной задачи, позволяющее нам не видеть эту «гориллу»). Впрочем, и в этом случае «другие люди» из нашей головы не исчезнут, а лишь в зависимости от решаемых нами задач будут функционировать в ней как-то иначе.

Однако если дело действительно обстоит таким образом, то всё это очень напоминает ситуацию с броуновским телом Роберта Броуна и Альберта Эйнштейна: мы сами[49] – как те пассивные тела Броуна – находимся в поле собственных интеллектуальных объектов «другие люди», а наша динамика определяется не тем, что мы – как «мы сами» – думаем, считаем, решаем и т. п., но тем, с какими самодвижущимися «частицами» поля нашего внутреннего психического пространства мы сейчас сталкиваемся, впав в ДСМ-состояние, то есть отпустив вожжи своего целенаправленного внимания.

Причем все эти «частицы» (интеллектуальные объекты «другие люди»), вроде бы, и созданы нами, да и происходит всё, вроде бы, внутри нашей собственной головы (в нашем внутреннем психическом пространстве), но движутся они – эти «частицы» – в нас произвольно и даже навязчиво, и точно не потому, что мы сознательно задали им соответствующие траектории.

То есть, когда мы находимся в ДСМ-состоянии, наши мысли пускаются то в одном направлении, то в другом не потому, что мы «хотим» или «решили» о том или этом подумать, а потому, что те или иные наши отношения с «другими людьми» (этими интеллектуальными объектами нашего же собственного внутреннего психического пространства) не разрешены – представляют собой некие «актуальные доминанты» [А. А. Ухтомский], «незавершенные ситуации», «незакрытые гештальты» [Ф. Пёрлз].

Иными словами, наше собственное мышление – не есть собственно наше мышление (по крайней мере, если речь идет о непроизвольной мыслительной деятельности человека – в состоянии активизации «дефолт-системы мозга»), а есть вынужденный процесс, происходящий под действием вполне определенных сил. И силы эти отнюдь не мистического происхождения и не метафизического свойства, а так организованные в нас наши собственные фактические отношения с «другими людьми», где, впрочем, и мы сами, и эти «другие люди» – лишь интеллектуальные объекты нашего внутреннего психического пространства.

Невозможность недумания[50], таким образом, обусловлена не просто какой-то спонтанной активностью нашего мозга (порожденной, допустим, пейсмейкерной активностью клеток ретикулярной формации), а тем, что он постоянно занят решением социальных задач, пусть и представленных таким вот странным образом.

Впрочем, нужно признать, что вся эта, по существу, псевдосоциальная деятельность, выглядит, как минимум, нелогично. Понятно, что когда мы находимся в непосредственном отношении с другими людьми, вполне естественно думать о них, выстраивать с ними некую коммуникацию. Но если их нет рядом, если они в данный момент отсутствуют (а может быть, даже уже умерли – ведь и с такими персонажами мы можем вести разговоры в собственной голове), то почему мы продолжаем с ними говорить?

По всей видимости, здесь мы имеем дело с неким преобразованием естественного психического механизма, который эволюционно создавался под другие цели и задачи, но вследствие появления в нас специфических только для человека образований (например, «плоскости мышления», «пространства мышления» и нашего личностного «я»), видоизменился и стал работать именно таким – «нелогичным», противоестественным почти образом.

Можно предположить, например, что в случае других животных дефолт-система мозга вовсе не является «дефолтной», а напротив – постоянно активна и является даже приоритетной функцией (недаром же у человека переключение на «дефолт-систему мозга» осуществляется автоматически и неизменно – как только он перестает выполнять какое-то осознанное целенаправленное действие).

Представим себе эволюционно близкого нам примата (шимпанзе или гориллу), который находится в естественной среде обитания и, разумеется, в своей социальной группе (стае, семье, общине): очевидно, что ему необходимо на постоянной, как говорится, основе отслеживать поведение других ее членов. Это обмен сигналами, совместная защитная, половая и прочая социальная активность – все то, что требует от любого члена стаи постоянно, здесь и сейчас согласовывать свое поведение с поведением сородичей. То есть, по существу, речь идет о том самом «социальном броуновском теле», чутко реагирующем на актуальные социальные ситуации.

В случае же с человеком социальные ситуации разыгрываются, означиваются, а в дальнейшем проблематизируются нами и без непосредственного участия в этом членов нашей социальной группы. То есть те изменения, которые происходят в нашем внутреннем психическом пространстве в процессе онтогенеза и создают эту дополнительную опцию: позволяют нам находиться в отношении с «другими людьми» не только в моменты их присутствия рядом с нами («здесь и сейчас»), но и тогда, когда их рядом нет, то есть – во времени, в прошлом и будущем. Прочие приматы взаимодействуют с «другими приматами» в непосредственных, фактических, происходящих здесь и сейчас интеракциях, а мы вполне можем носить всю свою стаю – эту добрую сотню, а то и две, людей – с собой, внутри собственной головы.

Впрочем, мы ведь и сами является интеллектуальными объектами собственного внутреннего психического пространства (именно таково наше личностное «я», это тоже интеллектуальный объект, хоть и с особыми свойствами). Так что мы не только носим «других людей» в себе, обнаруживая их активность в себе всякий раз, когда не решаем какой-то достаточно серьезной интеллектуальной задачи, требующей от нас полной концентрации внимания, но еще носим и самих себя.

Таким образом, у нас всегда есть возможность «выяснять отношения» с «другими людьми»: наша «дефолт-система мозга» постоянно проигрывает эти виртуализированные социальные отношения с «другими людьми» – то ту, то другую психологически не завершенную для нас ситуацию. В каком-то смысле мы, конечно, являемся весьма специфическим «броуновским телом»: оставаясь заложниками наших отношений с «другими людьми», мы на самом деле движемся под воздействием собственных интеллектуальных объектов, внутри собственного же психического пространства.

Учитывая то обстоятельство, что эволюционно мы призваны решать задачи, по существу, всегда связанные или обусловленные социальными отношениями (это и вопросы безопасности, и вопросы продолжения рода), то, надо полагать, нет ничего странного в том, что «другие люди» занимают всё наше внутреннее психическое пространство, и более того – организуют его. Мы с самого своего рождения полностью зависим от других людей – любая наша потребность может быть удовлетворена лишь в том случае, если другие люди пойдут нам навстречу, захотят оказать нам поддержку, если, наконец, мы сможем с ними договориться.

Детский крик, плач, а уже на шестой-восьмой неделе – улыбка, это, по существу, уже рефлекторное социальное поведение. Но далее (считается, что своеобразный социальный взрыв ребенок переживает в возрасте девяти месяцев) оно становится всё более целенаправленным и осмысленным: годовалый ребенок в экспериментах Майкла Томаселло не готов удовлетвориться тем, что его требования выполняются, ему важно, чтобы другие люди разделяли его намерения, воспринимали ситуацию так же, как и он, действовали с ним заодно.

С другой стороны, благодаря отечественным исследователям [Л. С. Выготский, Л. И. Божович], мы хорошо знаем, что до возраста 10–14 лет социальность ребенка еще радикально отличается от социальности взрослого. Суть этого отличия в том, что ребенок пока видит в других людях лишь актуальные для его нужд функции – каждый человек важен ему почему-то и нужен ему зачем-то. В каком-то смысле другие люди еще не воспринимаются им как, если так можно выразиться, «живые люди», у которых есть свой внутренний мир, субъективное восприятие событий, свои цели и желания. Социальный мир ребенка вплоть до подросткового возраста еще полностью эгоцентричен – он сам центр этой своей вселенной, а другие люди лишь вращаются вокруг него по своим орбитам. По сути, он интересуется другими людьми ровно настолько, насколько ему это нужно в данный момент времени, а если какие-то отношения не складываются или складываются не так, как хотелось бы ребенку, он просто их избегает.

Структура социального мира ребенка, таким образом, сильно напоминает групповое поведение любого другого примата. Понятно, что животное выстраивает отношения с другими членами своей группы так, чтобы они гарантировали ему максимальный комфорт и безопасность. Одни особи представляют для него относительную угрозу, другие – напротив, обеспечивают ему безопасность, и активность их всех нужно постоянно отслеживать.

Кроме того, каждое животное в соответствии со своим положением в социальной иерархии группы должно следовать определенным правилам – порядок доступа к пище, месторасположение на стоянке и по ходу движения, референтные отношения, груминг, сексуальное поведение и т. д. и т. п. Для животного это вовсе не какие-то гипотетические «социальные отношения», не как-то мыслимые им отношения, а фактические, настоящие, реальные – происходящие здесь и сейчас. Да, это, конечно, не то же самое, что спасаться бегством при появлении хищника (то есть не поведение, связанное с решением какой-то конкретной задачи), но важность этого поведения нельзя недооценивать. Это чрезвычайно значимая часть жизни любого стайного животного, требующая от него постоянной включенности, а вовсе не наши «выяснения отношений», которые мы осуществляем внутри собственной головы, когда нам по большому счету нечем заняться.

Таким образом, если мы говорим о нейрофизиологических структурах, то так называемая дефолт-система мозга человека в случае других стайных приматов никакого «дефолта» не предполагает и предполагать не может. Напротив, система мозга, отвечающая за взаимодействие с другими членами группы, должна находиться в состоянии постоянной активности, поскольку она в реальном же времени обеспечивает животному его фактическое выживание. Это человек и ребенок человека могут позволить себе роскошь думать о других людях, когда их нет рядом, а вот животное всегда рядом с другими животными. Оно не может «уйти в свою комнату», «запереться в туалете» или спрятаться под столом в своем воображаемом «царстве» или «шалаше», оно должно перманентно контролировать состояние своих отношений с другими членами стаи.

Причем соответствующие структуры мозга решают, вероятно, сразу несколько задач. С одной стороны, всякая данная особь связана какими-то определенными отношениями с каждым членом своей группы (грубо говоря, располагается где-то во внутренней иерархии стаи), с другой стороны, она – эта конкретная особь – должна также отслеживать и то, в каких отношениях друг с другом состоят другие члены ее группы (понятно, что всякая социальная группа предполагает и наличие неких подгрупп – некие социальные общности внутри себя). То есть каждый член группы, можно сказать, что-то значит для данной особи сам по себе, но также для нее имеет значение и то, в каких отношениях другие члены группы находятся друг с другом. В противном случае поведение данной особи или не приведет к желаемым результатам, или может даже спровоцировать опасный для нее конфликт.

Иными словами, всякое животное несет в себе (содержит в своем внутреннем психическом пространстве) интеллектуальные объекты для каждого члена своей группы, но оно точно так же изготавливает в своем внутреннем психическом пространстве и куда более сложные интеллектуальные объекты, обусловленные отношениями разных членов группы друг к другу, причем с имплицитным включением в эти образования и дополнительного элемента – своей собственной заинтересованности, то есть того, что эти отношения могут значить для данного животного.

Впрочем, точно так же ведет себя и ребенок человека: для него существуют другие люди как отдельные интеллектуальные объекты – мама, папа, воспитательница в детском саду, дворник и т. д. (причем каждый со своим четким функционалом, обусловленным потребностями ребенка)[51], но, кроме того, он формирует в себе и определенные взаимосвязи между этими интеллектуальными объектами (то есть некие представления об отношениях между разными людьми).

Ребенка живо интересуют отношения между родителями, между его родителями и другими детьми (включая братьев и сестер, разумеется), отношения мамы к бабушке, бабушки к дедушке, учителя к другому ученику. Здесь неизменно обнаруживается ревность, зависть, чувство превосходства или, например, специфическое отношение к «отличнику», «двоечнику» или «белой вороне» – то есть некие производные социальных отношений, которые для данного ребенка вторичны (он их считывает, глядя на отношения других людей, и лишь как бы к ним присоединяется).

Таким образом, мы наблюдаем некие уровни организации, которые, учитывая все возможные оговорки, вполне согласуются с представлениями о «верхнем» и «нижнем мозге»: то есть интеллектуальные объекты, возникающие в непосредственном отношении с данной особью («нижний мозг»), и интеллектуальные объекты (уже структуры), которые сами по себе есть уже отношения между другими интеллектуальными объектами (отношения «других людей» друг с другом), затрагивающие интересы данной особи («верхний мозг») – хоть ребенка, хоть взрослого человека.

Причем эта уровневая организация еще, судя по всему, и пространственна: животное занимает определенное положение в стае не только виртуально – в некой иерархии групповых отношений, но и собственно территориально[52]. Так, какие-то области пространства, когда стая, например, расположилась на стоянке, для данного животного вполне комфортны и безопасны, но есть и условные границы, которые – оно, это животное, знает, – ему не следует пересекать, или, по крайней мере, этого нельзя (если нет желания вызвать конфликт) делать без предупреждения и ответного согласия.

Подобную социально-пространственную организацию формирует в своем внутреннем психическом пространстве и ребенок: так, например, на его социальной «карте» есть «его комната», но есть и «родительская спальня», «детский сад», «школа», «квартира бабушки», «дача», «поликлиника», «магазин игрушек», «дом, в котором живет друг». Причем каждое из таких мест определяется не какими-то формальными характеристиками, описывающими собственно это место (конкретное помещение, здание и т. д.), а теми «другими людьми», которые у данного ребенка с этим местом ассоциируются (то есть с теми людьми, которые это место для него собой представляют).

Эти места, если так можно выразиться, хранят для него этих «других людей», и сами эти «другие люди» внутри этих мест как-то пространственно распределены: «бабушкина кровать», «дедушкин верстак», «папин стол». И если он стремится быть в отношениях с этими «другими людьми», то соответствующие места эмоционально окрашены для него позитивно, а если там «располагаются» «другие люди», которые воспринимаются ребенком негативно, то он старается этих «мест» избегать.