Пространство мышления. Соображения

Короче говоря, нет ничего, что бы не было реальностью, но то, что мы думаем о реальности – наши представления о ней, не есть реальность как таковая, а есть наши представления о реальности, которые, в свою очередь, конечно, реальны. «Карта» – так же реальна, как и сама «территория», но она реальна как карта, а не как территория. Так что всякая карта реальности (представление) – не сама эта реальность, но реальна сама по себе[19].

То есть проблема с указанной языковой игрой состоит в следующем: когда мы пытаемся мыслить реальность – мы тем самым создаем реальность (процесс мышления происходит на самом деле), но это не значит, что мы в этот момент создаем некую «реальность реальности». В такой ситуации мы лишь что-то думаем о реальности, хотя этот процесс, конечно, является такой же реальностью, как и все, что происходит. Это напоминает мне эффект «ленты Мёбиуса».

Наконец, третий тезис – о шорах наших представлений, скрывающих от нас действительную реальность, и о необходимости специфического состояния озадаченности (достигаемого, например, с помощью вопроса: «Что происходит на самом деле?»), чтобы выйти с ней в некотором смысле на контакт. И вот именно этот тезис кажется мне наиболее сложным, неоднозначным и в то же время чрезвычайно важным в рамках методологии мышления.

Попробуем представить себе наши отношения с реальностью, глядя на них, так сказать, нейрофизиологически. Здесь мы действительно вроде как обнаруживаем некие уровни: во-первых, понятно, что мы контактируем с реальностью посредством нашего рецепторного аппарата – зона, так скажем, физиологического контакта, во-вторых, данные с рецепторов преобразуются нашим мозгом и запечатлеются в нем в неких функциональных нейрофизиологических комплексах (этим аспектом активно занимается нейрофизиология восприятия), в-третьих, возникшие нейрофизиологические комплексы рефлексируются нами как некие «субъективные состояния», наконец, в-четвертых, мы каким-то образом обозначаем для самих себя (концептуализируем) эти «состояния» (означаемые) в рамках неких наших представлений (означающих). Грубо говоря, у нас есть «сырые данные», «функциональные системы», а также идентифицируемые нами наши собственные «состояния» («означаемые», «значения») и то, что мы по этому поводу думаем – некие «суждения» («означающие», «знаки»).

Теперь давайте попробуем отвлечься от этой экспозиции наших отношений с реальностью (кажущейся столь убедительной) и зададимся вопросом: а что, собственно, происходит на самом деле? Вполне очевидно, на мой взгляд, что вся эта рассказанная только что история (нарратив, описывающий наши отношения с реальностью) располагается в мире интеллектуальной функции. У нас есть соответствующие концепты – «рецепторы», представления о нейрофизиологической механике «формирования образов», теории «функциональных систем» и «языка» и т. д. и т. п. Все они, взятые вместе, и создают в нас иллюзию достоверности этой наспех сочиненной истории. Впрочем, всё это кажется нам настолько «понятным и очевидным», что, право, самое время озадачиться. Оттолкнем прочь эту прекрасную пелену представлений: конечно, это не более чем история, нарратив – некое представление о реальности, а не реальность как таковая.

Взглянем на эту «историю» иначе, просмотрим, так сказать, ее альтернативную версию. Всё, что со мной происходит, разумеется, реально – например, я выступаю на научной конференции, пытаюсь приготовить себе завтрак или влюбился – вот некие факты. Однако мы тут же вынуждены признать, что мой рецепторный аппарат (да и вся моя периферическая нервная система) не имеет к этим событиям, взятым в качестве случайных примеров, никакого сколь-либо существенного отношения.

Ну что, например, происходит на научной конференции?.. Я составил «внутри своей головы» некие представления об ее участниках – кто они, что они знают, что им может быть интересно, что нового я могу им сказать, и все прочее. Исходя из этого своего представления об этих людях, я создаю некий «научный доклад», основываясь при этом на том, что я прежде продумывал, исследовал, заметил, концептуализировал. Теперь я стою перед ними, смотрю на них, они – на меня, я что-то говорю, а они что-то слушают.

Понятно, что слушают они не бессмысленное пение птиц и не звук водопада, а специальные звуки, которые их мозг идентифицирует внутри их голов (индивидуальных мирах интеллектуальной функции) как некие слова, которые для них что-то значат. Из этих слов, преобразованных моими слушателями в понятия, они, я надеюсь, пытаются воссоздать как бы мою идею в рамках собственных интерпретаций. По существу, как бы там ни было, они формируют в этот момент внутри своих голов интеллектуальные объекты разной степени сложности – возможно и такие: «Что это за дурак?» и «Что за чушь он несет?!» (Это, как известно, тоже реальность любой научной конференции.)

Итак, что же тут происходит на самом деле? Кажется, что правильно было бы сказать, что описанное действо разворачивается в пространстве нашего общего мира интеллектуальной функции[20] – мы, мол, находимся в некоем общем пространстве смысла (символического), где решаем соответствующие задачи по интерпретации чужого текста. Проблема в том, что никакого общего, обобщенного мира интеллектуальной функции не существует, ему, попросту говоря, негде быть.

Так что идеалистическое представление о том, что мы, мол, находимся в некоем общем для нас символическом пространстве смыслов, где героически сражаются друг с другом наши идеи, по меньшей мере наивно. Нет никаких сражений в символическом, и само символическое (мир интеллектуальной функции) – лишь удобный симулякр. В действительности я играюсь со своими интеллектуальными объектами, и мои слушатели играются со своими интеллектуальными объектами, но фокус в том, что и я (говорящий), и они (слушающие) являемся – сами по себе – точно такими же интеллектуальными объектами наших индивидуальных миров интеллектуальной функции.

Никакого «расслоения» реальности, таким образом, не происходит; нам просто удобно так думать, но это «удобство» – лишь наши собственные проблемы и заблуждения. В действительности происходит то, что происходит, а потому, хотя мы и вводим понятие мира интеллектуальной функции (символического), все реально происходит на одном и том же уровне мышления – когда в каждой конкретной голове создаются и усложняются те или иные интеллектуальные объекты, причем их нейрофизиологическая природа ничем не отличается от любого другого происходящего здесь – в этом мозгу – процесса.

При этом то, что я стою, а они сидят, я говорю, а они слушают, у меня пересохло в горле, а у них затекла спина, и я вижу пространство, ограниченное одной стеной, а они – пространство, ограниченное другой и т. д. и т. п. – это тот же процесс по созданию нами интеллектуальных объектов, природа которых столь же универсальна, как и все прочее, с чем мы имеем дело. Условные нейрофизиологические комплексы нашего сидения, стояния, звукоизвлечения, пространственного видения. ничем не отличаются от нейрофизиологических комплексов, являющихся нашими мыслями, словами и проч. Все это интеллектуальные объекты, которые создаются интеллектуальной функцией на пространстве наших индивидуальных миров интеллектуальной функции.

То, что мы относим эти интеллектуальные объекты к разным «регистрам» или «модусам бытия», – лишь уловка. Все в моем (как и любого другого человека) индивидуальном мире интеллектуальной функции связано со всем и является одним целым, это не разные реальности. То, что я говорю, а не слушаю, определяет, в частности, и то, чем являются для меня в данный момент соответствующие – произносимые мною – слова. Если бы я их слушал, а не декламировал, они значили бы для меня уже что-то другое, звучали бы, так сказать, как-то иначе.

А то, что у кого-то из моих слушателей затекла спина, болит зуб, переполнился мочевой пузырь – вовсе не нейтральные факты, все это так же влияет на то, что они слышат в моих словах. И более того, все это не висит, так сказать, где-то в воздухе, а обусловлено непосредственно множеством разнообразных процессов, которые мы привыкли считать нейрофизиологическими, биохимическими, собственно физическими, квантовыми и какими угодно еще и как бы мы их ни определяли (бесконечная множественность «набросков» [Д. Деннет])[21].

Но такова реальность, потому что всё это происходит на самом деле и в совокупности. И да, нам бы следовало видеть все это в полном объеме, хотя, конечно, сложно (невозможно) себе весь этот объем представить. Причем я ведь привел здесь лишь в качестве иллюстрации самую малую толику того, что в действительности происходит в этот самый момент на самом деле. И все это и впрямь происходит здесь и сейчас, а не где-то в каких-то разных реальностях.

Впрочем, то, что мы выделили реальность «научной конференции» из всей прочей реальности, – это ведь тоже своего рода абсурд. Мы находимся в здании, здание на Земле, а Земля в Космосе, и все мы питаемся энергией Большого Взрыва – можно ведь и так все это себе представить. Хотя в действительности, конечно, всё сложнее и иначе: например, мы пользуемся концептуальным аппаратом науки, а он есть язык, способность иметь который отличает представителей нашего биологического вида… Всё это, опять-таки, есть сейчас, в этой реальности, даже если мы решили ограничить ее понятием «научной конференции». То есть это не разные реальности и не какие-то ее уровни, здесь нет и не может быть никаких границ, кроме условных. Это одна цельная реальность, ткань которой совершенно неразрывна.

При этом ситуация, когда я пытаюсь приготовить себе завтрак, ничем принципиально не отличается от той, которую я описал в примере с научной конференцией. Да, здесь нет других людей, но и там их по большому счету не было – у меня были лишь такие интеллектуальные объекты, которые я привык относить в некий условный регистр «других людей», а конкретнее – «коллег по цеху». Но как они были тогда мною в моем внутреннем психическом пространстве воссозданы в качестве соответствующих интеллектуальных объектов – эти «слушающие меня участники научной конференции», так и сейчас во мне воссозданы все эти интеллектуальные объекты – кофе-машина, печенюшки – или, если день задался, яйца в холодильнике, бекон, масло на сковородке, соль, перец и т. д. и т. п.

И точно так же все эти интеллектуальные объекты – это не какие-то отдельные штуки в моей голове, которые, как кажется, являются некими «вещами» и «понятиями», а нечто, что возможно благодаря механизмам восприятия, апперцепции, научения и физиологическим процессам, например, которые вызывают у меня чувство голода. Наконец, биомеханика моих движений при ударе ножом по яйцу, ощущение запаха подрумянившегося на сковороде лука и прочее, и прочее – всё это здесь. И такова реальность – всё то, что происходит.

Как бы я ни делил реальность на какие-то «подкасты», как бы ни организовывал концептуально – это лишь такие игры по определению и созданию неких фикций, симулякров, представлений о реальности. Да, я делаю это для удобства, но и это тоже – реальность: поступать так – выделять соответствующие «вещи» и «состояния» из ткани происходящего, чтобы легче в нем – в этой действительной реальности – ориентироваться. Когда вы движетесь по какой-то одной стороне «ленты Мёбиуса», вы же движетесь и по другой ее стороне.

Наконец, для полноты картины рассмотрим пример с влюбленностью. Эта ситуация, грубо говоря, отличается от двух представленных выше лишь тем, что тут «объект страсти» может одновременно и присутствовать рядом со мной физически, и не присутствовать (то есть это и случай «конференции», и случай «приготовления завтрака»), а я все равно постоянно нахожусь с ним в некой психологической связи, обусловленной соответствующей, как бы сказал Алексей Алексеевич, доминантой. Реальность, впрочем, как и прежде – такова, какова она есть, и вся – та же самая.

Люблю я, понятное дело, не другого человека, а его образ в моей голове (как показал Ролан Барт во «Фрагментах речи влюбленного»), и это такой же интеллектуальный объект, как и все прочие, составляющие мой индивидуальный мир интеллектуальной функции (он ими порожден и с ними связан). Он точно так же создан определенным моим физиологическим состоянием (обуславливающим половую потребность) и актуализацией неких нейрофизиологических комплексов (связанных, по всей видимости, с определенной сексуальной фиксацией, чувством прекрасного, психологическими ожиданиями от любовных отношений и т. д. и т. п.).

Иными словами, есть некая реальность – тот самый другой человек, – он реально существует. Но есть и интеллектуальный объект, который в моем индивидуальном мире интеллектуальной функции представляет этого человека так, что он кажется мне «пределом мечтаний». Впрочем, некто третий вряд ли со мной согласится, а если и согласится, то как-то иначе. Понятно и другое – что у того человека, образ которого я люблю в себе, есть и вовсе какое-то свое представление о происходящем, причем это его представление тоже абсолютно реально. А то, что мы в принципе способны всё это думать, чувствовать, испытывать, быть здесь и сейчас – не случайность, все это обусловлено реальностью, в которой, как нам кажется, мы обнаруживаем упомянутые подреальности, которые, конечно, таковыми – какими-то отдельностями – не являются.

Это сложно так думать, что не бывает нескольких разных реальностей (как это, конечно, нам представляется), но только одна, причем одна и та же. Ведь все, что я сейчас перечислил, объединено ситуацией – положением, как бы сказал Людвиг Витгенштейн, всех вещей, имеющих отношение к данной ситуации. Причем никому весь список этих «вещей», разумеется, неизвестен, но в этом и состоит природа реальности – того, что происходит на самом деле, и того, о чем мы можем лишь строить какие-то свои представления. Именно так об этом и следует думать.

Причем это «следует» – даже не фигура речи, это именно правило, по существу – «принцип дополнительности» Нильса Бора. «С одной стороны, описание нашей мыслительной деятельности требует противопоставления объективно заданного содержания и мыслящего субъекта, – говорит Бор и уточняет: – А с другой, как уже ясно, – нельзя строго разграничить объект и субъект, поскольку последнее понятие также принадлежит содержанию»[22].

Иными словами, вводя наблюдателя, мы неизбежно превращаем реальность в некую несложимую теперь абстракцию – реальность как таковая («территория») начинает как бы противостоять в нас представлению наблюдателя о ней («карта»). Но правда в том (хотя ее и нельзя вообразить, но можно реконструировать), что наблюдатель есть такая же часть этой реальности, поэтому никакого разделения на самом деле тут нет, и ткань реальности нигде не рвется, хотя нам – как наблюдателям – этот разрыв кажется совершенно очевидным.

Грубо говоря, мы в некотором смысле физически неспособны представить себе, как нечто одновременно демонстрирует качества корпускулы и волны, но и «корпускула», и «волна», и «качества корпускулы», и «свойства волны» – это лишь интеллектуальные объекты, которыми пользуется наблюдатель для представления реальности, которую он иначе представить себе не может. То, что реальность по-другому ему не представляется, – проблема наблюдателя, а возникает она лишь потому, что он наделил себя соответствующим статусом – «наблюдателя» («субъекта»). Не выделяй он себя из реальности, никаких парадоксов и не обнаружилось бы. Впрочем, тогда бы он уже и не был «наблюдателем».

Возвращаясь к терминологии методологии мышления, можно сказать и так: граница действительной реальности и мира интеллектуальной функции умозрительна, она видится нам, наблюдающим эту границу из своего индивидуального мира интеллектуальной функции, поскольку мы наделены этим статусом: «тот, кто строит представления о реальности». То есть мы не можем видеть реальность как таковую (мы всегда будем иметь дело со своими представлениями о реальности), но мы при этом находимся в реальности, то есть наш контакт с реальностью, если так можно выразиться, на самом деле никогда не прерывается. Более того, мы и есть эта реальность – главное не смотреться в зеркало, в котором мы обнаруживаем симулякры реальности (наши представления), обусловленные нашими целевыми установками.

Впрочем, невозможность представлять реальность («видеть реальность») не означает отсутствие возможности специфическим образом ее думать, в чем, собственно, и заключается суть методологии мышления. Людвиг Витгенштейн говорит, что «мир» состоит из «фактов», а «факты» – суть все возможные отношения вещей (объектов, предметов). Поэтому, если мы намерены думать «мир» (реальность), то думать нам надлежит не вещи, не объекты, не предметы (то есть интеллектуальные объекты), а отношения вещей – то, что в некотором смысле есть между этими вещами[23]. И да, если думать отношения вещей – «факты» самой интеллектуальной функции, а не вещи как таковые (интеллектуальные объекты), то, конечно, естественные для такой ситуации противоречия и сложности уже не являются непреодолимыми.

Проблема «многих реальностей» обусловлена тем, что мы в своем сознании подменяем само наше мышление как таковое (работу интеллектуальной функции) его продуктами, результатами этого мышления (интеллектуальными объектами). Мы, можно сказать, пропускаем процесс нашего мышления, не замечаем его и сразу вытаскиваем на поверхность осознания результат работы интеллектуальной функции. Но этот результат всегда уже есть некое представление, карта территории, а не реальность. Последняя открывается нам только в отношении вещей – «фактами», которые нам и надлежит думать (где «думать» есть непосредственная работа интеллектуальной функции, а не типичная для таких ситуаций интеллектуализация – объяснение непонятного понятным).

Так что все приведенные примеры, конечно, не служат цели создать у читателя представление о том, что такое реальность, или, иначе говоря, о том, «что происходит на самом деле». Это и невозможно, такого представления – о том, что происходит на самом деле, – не существует, а всякие попытки его составить свидетельствовали бы о полном непонимании существа вопроса.

Задача этих примеров как раз обратная – показать, что мы не можем иметь корректного представления о реальности, и методологически задаваясь вопросом о том, что происходит на самом деле, мы не пытаемся извлечь из реальности некую истину. Истинна сама реальность, которая есть непосредственное отношение вещей (чем бы они ни были и что бы это ни значило), то есть факты. Истинна реальность, которая есть и которая всё, – и этого вполне достаточно.

Понимая соответствующие ограничения, мы можем бесконечно обращаться к фактической реальности, обнаруживая, таким образом, новые и новые «факты». А это даст возможность нашей интеллектуальной функции создавать новые и новые, возможно более удачные (потенциально продуктивные, эффективные с точки зрения целевых установок), варианты реконструкции реальности.

К сказанному, желая избежать путаницы, следует добавить, что понятие «объективной реальности», если относиться к нему слишком серьезно, является бессмысленным и совершенно непродуктивным. Что обычно понимается под «объективной реальностью»? То, что можно, грубо говоря, пощупать – непосредственно или с помощью каких-то устройств? Но в таком случае мы не можем «пощупать» ни бозон Хиггса, ни «черные дыры». Мы не можем сделать этого по определению. Да, мы можем «пощупать» косвенные свидетельства этих феноменов, подтверждающие оправданность соответствующих интеллектуальных моделей (бозона или дыры), но сами эти штуки как были, так и останутся абстракцией – не объективными, а расчетными явлениями.

С аналогичной ситуацией мы сталкиваемся и в биологии, например, при изучении репликации ДНК. Во-первых, этот процесс действительно невозможно «разглядеть» (он также в основе своей расчетный). Но главное и это во-вторых: мы не понимаем, каким образом здесь передается информация, что является здесь собственно информацией. Да, на уровне реконструкции соответствующих химических реакций появление тех или иных белков кажется вполне естественным, но дело же не в них – не в самих белках, а в той информации, которую они, возникнув, начинают переносить. Да, и здесь можно построить некую реконструкцию, и, если она будет работать, это будет хорошая реконструкция. Но она продолжит оставаться лишь моделью реальности, а не реальностью существования той самой информации, которая в каком-то смысле действительно как таковая все-таки есть.

А теперь подумаем о вещах, куда более приземленных и, как кажется, куда более понятных – объективны ли, например, ненависть или чувство справедливости? Какие-то нейрофизиологические процессы их безусловно обеспечивают, но в голове каждого человека это будут свои нервные процессы (какие-то специфические агрегации нейронов, индивидуальные нейронные ансамбли). Заберись мы в эту голову – любым способом, – мы не сможем найти в ней точное и убедительное соответствие самоотчету испытуемого, с одной стороны, и тому, что мы там – в его голове – обнаружим – с другой. Можем ли мы на этом основании сказать, что объективно ни ненависти, ни чувства справедливости не существует или что они необъективны, потому что мы просто не знаем, что конкретно следует «щупать»? Все это достаточно нелепо, на мой взгляд.

А объективны ли, например, квадраты, треугольники и круги? Пусть даже я могу пощупать их руками – например, из специального набора для младенцев. Но что это мне дает? Любая геометрическая форма является идеей, которая заключает в себе некие правила – равенство сторон, количество углов, окружность и т. д. и т. п.

Наконец, объективен ли смысл литературного текста? То, что каждый из нас прочитывает его как-то по-своему, видит его в некой специфической диалогичности [М. М. Бахтин], это, конечно, так. Каждый из нас «вынимает» из этого текста некий свой – «субъективный» для него – смысл. Таким образом, объективно некий подлинный смысл литературного текста нигде не содержится. Но готовы ли мы на этом основании заключить, что он – сам этот литературный текст – бессмыслен? Если пойти этим путем, то скоро обнаружится, что и всякий научный текст – лишенная объективности абракадабра.

То есть сама эта языковая игра с понятием «объективность» представляется мне весьма сомнительной, по крайней мере с точки зрения ее целесообразности. Сейчас мы уже хорошо знаем, что всякое явление имеет в своей основе какую-то вполне понятную физическую природу («понятную», по крайней мере, в том смысле, что мы можем так ее реконструировать). При этом любые наблюдатели рисуют свои представления о реальности (что бы это ни значило) тоже не просто так, а в соответствии всё с той же физикой[24]. Но даже если мы думаем обо всем этом так, речь в любом случае идет о работе всё той же интеллектуальной функции с интеллектуальными объектами. Ведь любая физическая теория есть лишь наше представление о реальности, созданное нами ad hoc. Так что, хоть я и говорю, что обобщенного мира интеллектуальной функции не существует, подобную фикцию для удобства следует, наверное, все-таки принять.

В конечном счете все, с чем мы имеем дело, не важно – с физическими явлениями, биологическими феноменами, физиологическими процессами или событиями культуры – все это интеллектуальные объекты, созданные нашей интеллектуальной функций. Да, какие-то из них сконструированы нами при помощи различных средств научной верификации – исследовательских опытов, специальных приборов, математических моделей и т. д. и т. п. Однако это не делает подобные интеллектуальные объекты чем-то иным, нежели – все теми же интеллектуальными объектами.

Реальность, с которой мы имеем дело, принципиально гомоморфна, но этим я вовсе не хочу сказать, что вся она находится «внутри головы» или является какой-то эфемерной конструкцией. Напротив, устанавливаемые нашей интеллектуальной функцией отношения фактов (при условии, что это позволяет нам достигать поставленных целей), являются действительной реконструкцией реальности. То есть, пусть и в некотором приближении, мы говорим все-таки о реальности, которая как таковая, разумеется, есть.

Не формирующиеся в нас интеллектуальные объекты, а отношения между ними – вот что действительно отражает потенциально доступные нашему познанию фрагменты (если так можно выразиться) реальности. С другой стороны, конечно, в результате мы получаем лишь некую реконструкцию реальности, адекватную для решения конкретных задач, а вовсе не абсолютное знание реальности как таковой и самой по себе[25].

Учитывая сказанное, мне кажется, вполне понятно, что главный вопрос методологии мышления «Что происходит на самом деле?» – носит, по существу, дидактический характер. Его задача – дать нам возможность, не покидая мира интеллектуальной функции (чего мы, впрочем, и не можем сделать), обнаруживать новые факты, новые отношения между фактами и посредством работы интеллектуальной функции формировать эффективные (с точки зрения практических целей) реконструкции реальности. Однако последние, в свою очередь, конечно, тоже являются интеллектуальными объектами.

Соображение № 4

Об интеллектуальных объектах

Мы не можем составить ясного представления об «интеллектуальном объекте», равно как мы не можем представить себе и «интеллектуальную функцию». «Представить» в буквальном смысле этого слова – как мы представляем себе, например, яблоко или функцию дирижера симфонического оркестра.

У нас не может возникнуть осязаемого, так сказать, мысленного образа «интеллектуального объекта» или «интеллектуальной функции» (точно так же, как у нас нет, например, образа отдельно «правого» или отдельно «левого», «любого множества», «бесконечности», «хаоса», «целостности», «процесса» и т. д.). Соответствующими понятиями мы пользуемся для наведения порядка в собственных представлениях, но, сами по себе, они полноценными представлениями не являются.

Полагаю, кому-то может казаться, что он все-таки может это представить – и отдельно «левое», и «бесконечность», но, скорее всего, на деле он будет представлять себе какое-то конкретное содержание (то есть что-то другое, что можно определять с помощью таких вот понятий-инвариантов), но сами эти понятия-инварианты останутся непредставимыми.

С другой стороны, это специфическое свойство понятий-инвариантов открывает нам широкие возможности по реконструкции реальности – того, что происходит на самом деле. Правда, пользоваться ими для этих целей нужно с большой аккуратностью, понимая всякий раз, что это лишь способ организации неких содержаний друг относительно друга, но не структура реальности как таковая и уж точно не данное конкретное содержание[26].

Если мы рассматриваем «интеллектуальный объект» как понятие-инвариант, это значит, что все, с чем мы имеем дело, является каким-то интеллектуальным объектом. Однако ничто конкретное, на что можно было бы ткнуть пальцем и сказать – вот, мол, это «интеллектуальный объект», – не является интеллектуальным объектом. Данное понятие-инвариант (как и понятие-инвариант «интеллектуальная функция») необходимо нам как инструмент корректной реконструкции действительной реальности в области, очерченной методологией мышления, и поэтому непредставимо[27].

В книге «Что такое мышление? Наброски» я, с достаточной, впрочем, степенью условности, выделил несколько уровней организации нашего мышления: «внутреннее психическое пространство», «плоскость мышления» и «пространство мышления». Сделано это было исключительно из дидактических соображений, это лишь удобные фикции (ради этого удобства, собственно, соответствующие понятия и были введены), которые призваны указать на особенности процессов мышления, модерируемых, образно говоря, личностным «я» разной степени сложности.

Так, например, когда речь идет о «внутреннем психическом пространстве», наличие личностного «я» и вовсе не предусматривается или, по крайней мере, необязательно (своего рода «нулевой уровень»). Понятно, что психика человека способна к созданию интеллектуальных объектов сама по себе и не нуждается для этого ни в каком специальном органе наподобие личностного «я», которое бы направляло и контролировало работу интеллектуальной функции. Многочисленные исследования наглядно показывают нам, что ребенок, еще совершенно не овладевший языком, демонстрирует способность мыслить[28], вступать во вполне осмысленную социальную коммуникацию и т. д. и т. п. То есть «внутреннее психическое пространство», по самой сути своей, совершенно функционально с точки зрения решения задач мышления, но еще, конечно, не является тем мышлением, о котором мы привыкли думать, когда используем данное понятие.

Однако на определенном этапе онтогенетического развития ребенка, врастающего в культурно-историческое пространство (мир интеллектуальной функции), личностное «я» в нем формируется, а затем и достигает значительной степени сложности. Что, впрочем, вовсе не означает, что «внутреннее психическое пространство» в связи с этим куда-то пропадает или теряет свое значение. Нет, оно лишь усложняется дополнительными структурами. Для описания этих новых режимов мышления, обусловленных появлением в психическом пространстве ребенка специфической функции личностного «я», и были предложены понятия «плоскость мышления» и «пространство мышления».

Здесь необходимо сказать, что выделение этих двух режимов – «плоскость мышления» и «пространство мышления» – вполне согласуется с одним из фундаментальных принципов организации информации в мозге. Данные принципы показаны в целом ряде нейрофизиологических исследований – как на предельно простом уровне организации нервных процессов (например, «нейроны детекторы признака» и «гиперкомплексные нейроны» в концепции Т. Н. Визеля и Д. Х. Хьюбела), так и на уровне взаимодействия системных структур мозга (например, концепция «верхнего и нижнего мозга» М. Мишкина и Л. Г. Ангерлейдера). По сути, во всех этих исследованиях, реконструирующих стратегии мозга, создающего картины реальности, предлагается выделять уровень формирования единичных элементов и уровень отношения этих единичных элементов друг с другом.

Используя этот принцип для реконструкции реальности внутреннего психического пространства, можно, таким образом, выделить уровень «плоскости мышления», где личностное «я» апеллирует по механизму косвенной рекурсии к единичным объектам внутреннего психического пространства (1), и уровень «пространства мышления», где личностное «я», вследствие своей уже сложной (многомерной) организации, способно обнаруживать образованные интеллектуальными объектами структуры (2)[29].

Иными словами, во втором случае – в случае «пространства мышления» – интеллектуальная функция оперирует не единичными интеллектуальными объектами (целыми разной степени сложности), но интеллектуальными объектами, которые, сами по себе, уже есть отношение единичных интеллектуальных объектов друг с другом в рамках некой, обуславливающей их структуры.

С другой стороны, тут неизбежно возникает вопрос – а какой уровень организации этой системы следует признать уровнем собственно «мышления»? И ответить на этот вопрос нельзя. Дело в том, что мы при всем желании не можем определить нейрофизиологическую границу, где заканчивается какая-то элементарная, подпороговая нервная деятельность, а где начинается собственно «мышление». Поскольку же эта граница не может быть установлена строго, мы, соблюдая необходимую методологическую точность, должны полагать – хотя, возможно, это и кажется некоторой натяжкой (впрочем, я так не думаю), – что всякая активность нервной системы, приводящая к образованию неких «целых» (то есть интеллектуальных объектов – будь то элементарный зрительный образ или даже зрачковый рефлекс), уже есть мышление[30].

Собственно, поэтому и само «мышление» определяется в методологии мышления таким вот предельно общим способом – как работа интеллектуальной функции по производству интеллектуальных объектов посложнее из интеллектуальных объектов попроще. То есть, грубо говоря, практически всякая психическая деятельность может быть и должна быть признана нами мышлением.

Впрочем, тут возникает целый ряд вопросов, требующих уточнения[31]. Очевидно, например, что под данное определение мышления подходят не только младенцы и человекообразные обезьяны, но и прочие животные и даже искусственный интеллект. То есть все они, согласно данному определению, обладают неким «мышлением». Впрочем, как мне представляется, это скорее достоинство данного определения, нежели его недостаток.

С другой стороны, это требует от нас введения каких-то дополнительных уточнений для определения тех самых – разных – режимов мышления, которые мы выявляем у человека-разумного. Именно в этой связи нам и приходится говорить о неких условных уровнях мышления (но именно условных, то есть определяемых, опять-таки, в дидактических целях).

По всей видимости, в рамках решения указанной дидактической задачи мы вполне можем ограничиться следующим набором терминов – «интеллектуальная активность», «псевдомышление» и «озадаченное мышление».

При этом под «интеллектуальной активностью» должна пониматься всякая работа интеллектуальной функции с интеллектуальными объектами. Под «псевдомышлением» понимается мышление, которое предполагает лишь актуализацию уже существующих во внутреннем психическом пространстве алгоритмов работы с интеллектуальными объектами[32]. Тогда как «озадаченное мышление» – это мышление, приводящее к формированию новых для данной психики алгоритмов (способов организации) интеллектуальных объектов.

Тут, впрочем, возникает своего рода коллизия – дело в том, что «озадаченное мышление» (мышление, предполагающее создание новых способов организации интеллектуальных объектов), которое, казалось бы, является куда более сложным делом, нежели простое воспроизводство существующих алгоритмов, по идее должно предшествовать «псевдомышлению» (иначе откуда возьмутся эти алгоритмы, которыми он оперирует?). Но это лишь кажущийся парадокс.

Действительно, «озадаченное мышление» – более сложная работа, нежели работа автоматизмов «псевдомышления». Но это не значит, что внутреннее психическое пространство, обладающее более сложной организацией (более, скажем так, взрослой), само по себе, стремится к «озадаченному мышлению». Напротив, при наличии большого количества уже наработанных алгоритмов (способов организации интеллектуальных объектов), оно будет тяготеть как раз к псевдомышлению. Именно недостаток схем организации интеллектуальных объектов (или же осознанный их недостаток) является естественным фактором, побуждающим нас к озадаченному мышлению. Однако долго эти «естественные факторы» работать не будут, и потому для сохранения способности к «озадаченному мышлению» требуются другие, специальные практики[33].

Далее следует, вероятно, уточнить, что данные рассуждения напрямую касаются и логики отношений «плоскости мышления» с «пространством мышления». Было бы слишком оптимистично полагать, что с момента преобразования «плоскости мышления» конкретного человека в «пространство мышления» сама эта «плоскость» куда-то исчезает и человек теперь будет думать исключительно этим своим «пространством» мышления…

Когда мы говорим о принципе, согласно которому для психического существуют единичные элементы, с одной стороны, и отношения между этими единичными элементами, – с другой, не следует думать, что это касается сложности соответствующих элементов. Нет, сложные отношения между единичными элементами вполне могут стать, сами по себе, единичными элементами, а новые отношения между ними могут так и не быть построены. То есть, грубо говоря, человек имеет все шансы, обладая богатым пространством мышления, со временем скатиться обратно в плоскость мышления, лишенную действительной внутренней структуры. И в этом случае его личностное «я», сохраняя, возможно, определенное богатство своего содержания как интеллектуальный объект, в качестве специфической функции окажется почти ничтожным.

Итак, определяя «внутреннее психическое пространство», «плоскость мышления» и «пространство мышления», мы говорим о том, что их специфическое отличие друг от друга зависит от той функции личностного «я», которую оно выполняет в решении соответствующих задач. Тогда как, подразделяя режимы мышления на «интеллектуальную активность», «псевдомышление» и «озадаченное мышление», мы, вероятно, должны сделать в первую очередь упор на специфику используемых здесь интеллектуальных объектов, которые мы поэтому также вынуждены каким-то специальным образом определять.

Пользуясь тем же принципом, согласно которому мозг создает или единичные элементы, или отношения между единичными элементами, мы получаем следующую модель: интеллектуальные объекты – как единичные элементы (1), отношения между интеллектуальными объектами – как единичные элементы (2) и отношения между интеллектуальными объектами, свернутые в новые единичные элементы, в некие, условно говоря, сложные интеллектуальные объекты (3).

Иными словами, интеллектуальные объекты могут быть простыми, эти простые интеллектуальные объекты могут входить в отношения друг с другом (и тогда сами эти отношения между интеллектуальными объектами тоже будут интеллектуальными объектами, но уже нового типа), наконец, интеллектуальные объекты могут быть объединены в более сложные интеллектуальные объекты (тип интеллектуальных объектов, когда отношения между элементами внутри интеллектуального объекта не проявлены, а находятся как бы у них внутри в свернутом виде).

Даже если эта типологическая матрица и кажется на первый взгляд слегка путаной, ничего сложного в ней нет: мы образуем интеллектуальные объекты, а они входят в отношения друг с другом (и сами эти отношения – это уже тоже своего рода интеллектуальные объекты), наконец, сами интеллектуальные объекты могут быть, условно говоря, сложносоставными. Из всего этого можно – теоретически – построить достаточно сложные иерархии организации. Хотя понятно, что речь сейчас идет лишь о некой формализации в рамках весьма абстрактной реконструкции, не более того.

Итак, мы можем говорить о «внутреннем психическом пространстве», доступ к которому нам в некотором смысле закрыт по причине того, что мы в любом случае смотрим на него из «плоскости» и/или «пространства мышления». Кроме того, мы можем говорить о «плоскости мышления», то есть о потенциально осознаваемых личностным «я» человека интеллектуальных объектах, которые могут быть организованы в длинные цепочки, но еще не представляют собой действительной структуры. Наконец, если речь идет о «пространстве мышления», то здесь всякие интеллектуальные объекты уже есть некие свернутые отношения между другими интеллектуальными объектами. То есть это именно тот уровень организации, на котором и возникают структурные отношения взаимозависимости между разными сложными системами. Впрочем, и здесь системной целостности нет, но зато есть сложные системы, что уже немало[34].

Надо сказать, что эта логика распределения объектов и их отношений была дана уже в «Логико-философском трактате» Людвига Витгенштейна, что понятно, если представить себе попарное распределение шести главных онтологических терминов этой работы: «простой предмет» и «простое имя» языка, «положение вещей» (как элементарная констелляция простых предметов) и «элементарная пропозиция» в языке, наконец, «факт» («ситуация») и собственно языковая «пропозиция» [В. П. Руднев].

Существенно, что в «Трактате» не приведено ни одного примера «простого предмета», так что исследователи до сих пор гадают, что именно Витгенштейн имел в виду. При этом вполне очевидно, как мне представляется, что такого предмета в обыденном смысле не существует, ведь даже «простое имя» – тоже лишь фикция, поскольку не существует контекста, в котором «имя» могло бы функционировать изолированно (например, слово «стол» абсолютно само по себе, вне связи с чем-либо).

Всякая такая «простая» вещь (имя) – лишь абстракция, и мы лишь предполагаем ее наличие. На деле же оно всегда уже включено хотя бы в «элементарную пропозицию» (например, «это стол»). Все это вполне согласуется с логикой методологии мышления, поскольку речь очевидно идет об уровне «внутреннего пространства мышления», существование которого мы в себе естественным образом предполагаем (в этом вряд ли могут быть сомнения), но доступ к нему прегражден, как бы сказал Ж. Лакан, «стеной языка».

В раннем детстве, когда мы не обзавелись еще даже плоскостью мышления, для нас, несомненно, как-то существовал и стол (на каком-то нас пеленали, за каким-то кормили) и даже «имя стола» – «стол» (возможно, соответствующий звук уже даже был включен в некие динамические стереотипы нашего мозга, связанные с нашим, так сказать, переживанием стола, нашими действиями за столом и т. д.). То есть можно говорить, что это была наша, связанная со «столом», интеллектуальная активность, некое «протомышление».

Когда во сне я отлеживаю себе руку и меняю положение тела, даже не проснувшись, я в этот момент думаю этим самым «протомышлением». Когда мой мозг отождествляет одну фигуру Вилейанура Рамачандрана с «бубой», а другую – с «кикой» (рис. 1), это тоже мыслительный процесс, который, впрочем, я даже не могу толком осознать. Это «протомышление». Наконец, когда моя рука сама определяет, как растопырить пальцы, направляя руку в тарелку с фруктами (рис. 2), – она делает это не сама по себе, но и не бессмысленно, хотя, конечно, мое личностное «я» тоже не вычисляет этот угол. Все это примеры «протомышления».

Рис. 1. «Буба» и «Кика»

Рука, широко раскрытая, чтобы взять яблоко

Рука, слегка раскрытая, чтобы взять вишню

Рука, протянутая, чтобы взять вишню, рядом с которой есть яблоко, раскрывается шире, чем обычно

Рис. 2

С появлением в нашем внутреннем психическом пространстве (на «плоскости мышления») элементарных пропозиций, а потом и сложных пропозиций (в «пространстве мышления») мы в некотором смысле потеряли ту свою прежнюю связь со столом, но было бы странно думать, что она просто исчезла, причем на том лишь основании, что нам теперь не надо ощупывать стол, облокачиваться на него, ударяться о него, чтобы понять, что это «такой предмет», который допускает все это («пропозиции»)[35].

То есть все эти наши состояния (некие, грубо говоря, восприятия стола), находящиеся в нашем внутреннем психическом пространстве, продолжают жить в нас и даже, надо полагать, более того – обеспечивают саму возможность существования в нас всех прочих «наслоений», тех, что Витгенштейн называет «ситуациями» и «пропозициями».

«Псевдомышление», если следовать той же логике рассуждений, оперирует интеллектуальными объектами, которые, вполне возможно и скорее всего, являясь в существе своем сложносоставными (то есть над ними интеллектуальная функция уже поработала как следует), даны нам как бы плоскими (или сжатыми, или еще и не развернутыми) – иными словами, это уже «факты», которые всегда есть отношения каких-то вещей (их некое «положение», «ситуация»), но «факты» единичные, существующие сами по себе – «уши Микки-Мауса», «цвет шпината». С ними как бы «всё-понятно-и-так», они просто такие, какие есть.

С положением стрелок часов на циферблате – уже дело другое, но главное, что это положение – не просто отношение стрелок друг к другу, это обозначение событий, которые «в это же время» происходят где-то независимо от нас. Для нас нет никакого смысла в часах, которые просто «показывают время». Важно, что, когда они показывают это время, родители должны вернуться с работы, по телевизору будут показывать любимый фильм, а где-то истечет время «Ч», которое террористы дали полицейским на удовлетворение их требований.

Собственно, вот именно эти «ситуации», которые не даны нам непосредственно, а могут быть лишь воспроизведены нами у нас же в нашем индивидуальном мире интеллектуальной функции как сложные, многомерные отношения различных интеллектуальных объектов друг с другом, это и есть интеллектуальные объекты собственно мышления, которое может быть озадаченным, если мы действительно не просто фиксируем некий факт, а и в самом деле решаем какую-то задачу, ответ на которую пока еще не очевиден.

Однако же понятно и другое (что совершенно, как мне представляется, согласуется если не с буквой, то, по крайней мере, с духом «Трактата»), – что хотя все элементы (интеллектуальные объекты) нашего пространства мышления, сами по себе, являются фактами, само наше пространство мышления оперирует пропозициями, то есть теми отношениями фактов, которое оно в себе отобразило неким образом – такими вот пропозициями. И если я расцениваю свои пропозиции как факты, что в общем и целом есть обычная моя практика (например, я говорю: «Витгенштейн – великий философ», полагая, что это факт), то я оцениваю таким образом ситуации своего собственного индивидуального мира интеллектуальной функции. Но если мы понимаем под реальностью то, что происходит на самом деле, очевидно, что пока я ничуть к фактам реальности не приблизился, а нахожусь в плену своих представлений – пропозиций, принятых за факты.

В целом, надо признать, что это, конечно, почти что замкнутый круг. Но все-таки «почти что», а не фатально. В конце концов, понимая всю эту странную, почти патологическую игру «реальности» и моих «представлений» о реальности, я могу действовать, так сказать, против правил, намеренно (пусть хотя бы и искусственно) их нарушая. Например, я могу создать ситуацию (такое положение вещей), когда всякая моя пропозиция, которая, как мне кажется, соответствует факту реальности, будет рассматриваться мною как ложная (по крайней мере, в смысле некой ее недостаточности, условности, частности и т. д.). То есть я как бы сделаю вид, что я «ничего не знаю» («знаю, что ничего не знаю») или «ни в чем не могу быть уверен», что, понятно, не позволит мне создать пропозицию, которая быстро сделает для меня всякий вопрос закрытым (объяснения чего угодно всегда находятся нами с легкостью), и таким образом смогу сохранить состояние озадаченности.

Зачем мне нужно состояние озадаченности? Нужно оно именно по той причине, что интеллектуальная функция естественным образом (экономя силы и энергию) тяготеет к тому, чтобы максимально быстро упростить всякую ситуацию – свести ее до уровня элементарного (пусть и сложносоставного внутри самого себя) интеллектуального объекта. Она тяготеет к тому, чтобы превратить всякую диспозицию объектов в самостоятельный интеллектуальный объект, в пропозицию (грубо говоря, она видит своей целью всякую ситуацию, развернутую в «верхнем мозге», сложить и отправить в «нижний мозг»).

То есть отношения между объектами (ситуация как ситуация, а еще не свернутый факт) – сами по себе есть предельно неустойчивый, нестабильный интеллектуальный объект, возникающий лишь в моменте, ситуативно[36]. Однако если я мыслю пропозициями – то есть некими свернутыми представлениями о реальности, то это уже не «озадаченное мышление», а «псевдомышление» – пропозиции будут сами как-то складываться во мне, поскольку у пропозиций есть своя четкая логика – детерминированные пропозициональной системой внутренние правила подобной сборки.

До тех пор пока я могу мыслить отношениями между интеллектуальными объектами (которые, как мы понимаем, тоже являются интеллектуальными объектами, но непропозициональными интеллектуальными объектами) – то есть самими ситуациямии как таковые, – у меня еще есть возможность интеграции большего количества фактов в систему, то есть я могу усложнять и усложнять эту ситуацию. Да, это тоже не дает мне прямого выхода в реальность (его и нет), но как бы продлевает мое отношение с реальностью, создает своего рода паттерн не прерванного пропозициональным упрощением отношения – что, собственно, и есть это состояние озадаченности.

В некотором смысле я (как и всякий из нас) лишь какой-то датчик, выставленный в реальность и собирающий некие данные о ней. При этом переработка этих данных неизбежна, неизбежны и искажения, потому что мой (как и любой другой) датчик не универсален, неточен, специфичен и т. д. и т. п. И да, те факты реального мира, которые мне доступны, это уже по большому счету «мои факты», а не «факты-мира-как-такового», нечто, что дано уже, так или иначе, в отношении со мной. Всё это неизбежные ограничения, которые мы должны принять.

Однако, понимая принцип превращения интеллектуальных объектов (друг в друга через отношение друг к другу), понимая, что отношения между интеллектуальными объектами в большей степени отражают структуру реальности, нежели они сами по себе, я могу использовать этот ключ и воспроизводить структуры, которые будут куда точнее ориентировать меня в действительной реальности, нежели любое мое, даже самое сложное и содержательно наполненное представление.