Жизнью смерть поправ (сборник)

– Я боялась сделать первый шаг. Вдруг от ворот поворот? А так хоть надежда оставалась. В мечтах я жила тобой и боялась потерять мечту…

До последнего момента они не останавливали тогда комбайн. Небо начало грохотать издали, с запада приближался и все усиливался хватающий за душу рокот. Молния за молнией полыхали в глубине черной, как крыло ворона, тучи. И даже когда первые, пока еще редкие, капли застучали по металлу, Илья не останавливал комбайна. Круче забарабанили дождинки.

– Пора! Бежим!

Метров триста до тока, но, как они ни торопились, ливень промочил их до нитки. Съежилась Марфа, отодвинувшись подальше от Ильи, и замерла. А ему так хотелось, чтобы она прильнула к нему, обогревая и его, и себя.

«Противен я ей. Противен…»

Вздохнул седовласый ветеран и признался:

– Боялся я, что получу затрещину, какие ты тогда раздавала парням, кто намеревался обнять тебя.

– Глупенький! Тебя любя, отбивалась я от ухажеров.

– Глупо? Но так, видно, судьба руководила нашими поступками. Что теперь судить-рядить… Пошагали тихо-мирно.

Уголок черноты наполз на небесную голубизну. Ну и что вроде бы в этом, но солнце, словно с перепугу, втянуло в себя золотистые стрелы, прощупывающие дорогу, побагровело, будто устыдилось чего-то, как шалун, застигнутый отцом или матерью в проказничании. Исчезла магическая привлекательность солнца, напротив, оно отталкивало.

– Пойдем побыстрей!

– Куда спешить? Не сахарные, не растаем.

Медленно, как змея подколодная, наползала на голубизну чернота, вот уже она в полнеба, вот уже полумрак приплюснул к земле одноэтажные дома, а Илья Петрович не ускорял шаг. Марфа, понявшая его желание, не торопила любима.

Первые капли шаловливо прощелкали по шиферным крышам, еще более притихло все окрест, и тут – яркая вспышка молнии, гром оглушающий, словно десяток орудий громыхнули залпом, и тугие струю залили улицу, палисадники, дома, но и теперь Илья Петрович не зашагал бодрее. К заставе они подошли насквозь мокрыми.

Часовой заботливо попросил побыть в дежурке, пока он сбегает за плащами, ибо офицерский дом стоял в дальнем углу и они, идя к нему, еще сильней промокнут, но Илья Петрович твердо сказал:

– Спасибо, сынок, но не стоит беспокоиться.

Так же размеренно, как и прежде, они пошагали через двор. А как только переступили порог, тут же, в коридоре, остановились. Марфа прижалась к нему, положив голову на плечо, он же принялся гладить ее мокрые волосы.

Сколько бы стояли они, вспоминая отчужденность в овине, которая на столько лет отодвинула их счастье, трудно сказать, если бы не вышла из своей квартиры жена начальника заставы Луиза и не замерла удивленно. Она боялась сделать лишний шаг, чтоб не спугнуть миг блаженства людей столь пожилых, но с юными душами. Наконец решилась:

– Вернитесь на землю грешную, голубки! Ты, мама, ко мне срочно переодеваться, а вы, Илья Петрович, переходите в руки моего благоверного. Гришенька! – позвала она мужа. – Помоги отцу нашему. Пижама и сменное белье там, в шкафу.

Минут через двадцать они расселись за кухонным столом, побаловаться, как сказала Луиза, кофейком, и уютное благодушие воцарилось на кухне. И только Илья Петрович, не выдавая, правда, ничем своего состояния, напряженно думал, с чего начать разговор о том, что им пора уезжать. Ничего путного не придумав, определился вести открытый, семейный разговор. Дождавшись, когда кофепитие закончится, вздохнул:

– Нам с Марфушей пора уезжать… Нет-нет, как я говорил, мы приняли ваш величайшей гуманности жест, и приедем к вам на постоянное житье, но сейчас не можем оставить сельчан. Мы ж заварили кашу, отстраняться поэтому преступно. Прикидываю, вот-вот состоится суд, и наше слово на нем может оказаться решающим. А дальше… Если мы выиграем, предстоит большая работа, чтобы восстановить хозяйство. Не колхоз, а, скорей всего, акционерное общество, для всех желающих открытое. Почему акционерное? Все будут заинтересованы в результатах труда. По прибыли и оплата на каждую акцию. Прикидывали мы с Марфушей: пара лет на это уйдет, не меньше. А уж после этого – к вам. На спокойное житье. Отстал, конечно, я советы давать, но в чем-то, надеюсь, окажусь полезным. Определите, когда я смогу поговорить с заставой и попрощаться на какое-то время. Приглашу к нам в гости. Если все сладится, кое-кому может у нас понравиться, как срок контракта закончится. А теперь нам есть нужда спешить…

Управляющий встретил их радостно:

– Слава богу, успели! Я уже все жданки съел: как суд без вас? Думал, приютили вас там, понравилось тихое житье без хлопот.

– Если честно – очень понравилось. Решили коротать старость там, но только когда поднимется на ноги наше село.

– Вот и ладно будет! День вам на отдых. Посмотрите строительство вашего дома, выскажете, что подправить по вашему желанию, а через пару дней – в район.

Какой отдых? Да они и не устали. Сразу – к дому Ильи Петровича. Стоит халупка, гарью пахнущая, но за ней – домина в два этажа. Из бруса. Остропилен уже. А баня совсем готовая. Вот это – темпы! Перепахан и заборонен весь участок. Размечай весной грядки и сажай зелень-овощи.

Марфа с поклоном поблагодарила штатских строителей, но особый поклон – отделению пограничников и их командиру. Илья Петрович тоже не остался в стороне. Поблагодарив, пообещал:

– Вы – первые гости в нашем доме. Торжественным обедом отметим завершение.

– Так, конечно, оно и будет, но это уже после суда, – тут же ввернул управляющий.

Суд, как утверждал адвокат, должен был завершиться к исходу дня, но опытный юрист явно не учел, как много окажется свидетелей. Вот и тянулось рассмотрение дела полных четыре рабочих дня…

Вроде бы единое криминальное сообщество, вот и дуди в одну дудку: что-то из обвинительного заключения признавай, от главных же обвинений открещивайся, но не тут-то было! Жулье – не идейные борцы, не молодогвардейцы, которые, несмотря на пытки, не выдали своих партийных руководителей, это не начальник полустанка, которому японцы загоняли иглы под ногти, пытаясь добиться, нет ли на подходе эшелона с красноармейцами. Это, наконец, не пограничник Козлов, чье имя носит одна из застав, попавший в руки японцев, которым позарез нужны были сведения о месте нанесения главного удара армейскими частями. Он предпочел виселицу предательству…

Здесь, на суде, валили все на всех, вскрывая все новые и новые факты, до которых следствие и не докопалось – вот и летели часы, проходили дни в разборе криминальных преступлений. И только защитники не сдавали своих позиций. Они, невзирая на показания свидетелей, на документы, словно на проповеди, твердили, что никакого криминала не было, была частная сделка, а частная собственность, приобретенная в результате честной купли-продажи, священна и неприкосновенна. Ее, эту частную собственность, защищает конституция. И даже когда управляющий передал суду два варианта договора, обратив внимание на замену одной из страниц, защитники не отказались от своего, продолжая бубнить все то же. Даже информация судьи, что нотариус под домашним арестом и будет привлечен к суду, нисколько не смутила адвокатов. Подсудимые же топтали друг друга, каждый обелял только себя.

Вроде бы подлость, но Илья Петрович постепенно начал понимать тактику подсудимых: увести в дебри главный вопрос, окончательно запутав судью. В свидетельском выступлении он и высказал суду свои суждения. И предложил:

– Не пытаясь войти в чужой монастырь со своим уставом, осмелюсь все же порекомендовать, ваша честь, принять решение о доследовании возникших здесь новых фактов преступлений, главные же усилия направить на решение спорного вопроса о собственности на землю.

– Предложение принимается, – торжественно объявил судья.

Не удалась хитрость подсудимых. Решение суда было четким: договор купли-продажи считать недействительным, а сам факт признать мошенничеством в крупном масштабе. Собственниками земли считать всех членов товарищества с ограниченной ответственностью. Выявившиеся во время судебного заседания новые факты преступной деятельности передать на доследование.

Истина восторжествовала. Но до вступления в силу данного решения пришлось повременить: защитники твердо заявили, что подадут кассационную жалобу. И не потребует ли вышестоящий суд «справедливого решения»? Такое вполне возможно. Адвокат, однако, успокоил:

– Верхние инстанции побоятся темнить, зная, что дело наше под личным контролем губернатора. Ждите спокойно. Думайте о завтрашнем дне.

И хотя на стихийных сходках часто говорилось, что не следует гопать, пока не перепрыгнешь, планы предлагались самые различные, более всего – грандиозные. Гудело село, как растревоженный улей, а жизнь между тем шла своей чередой. Подошел срок сдачи «усадьбы», так громко называли дом, баню и хозяйственные строения для ветерана. Марфа начала готовиться к торжественному обеду в новом доме, и тут Илья Петрович предложил:

– Давай, Марфуша, зарегистрируем наш брак, а то как-то неловко получается…

– Слава богу! – порывисто прильнула к его груди Марфа. – Со школьной скамьи я мечтала услышать вот эти слова. Едем завтра!

Не подумали, что в загсе нужна предварительная заявка. Долго объясняли регистраторше, что подобное им сделать затруднительно, однако никакие объяснения не давали результата, и тогда Илья Петрович решился, первый раз в жизни, заявить о своем праве фронтовика, праве орденоносца:

– Вам, должно быть, известно, что кавалеры орденов Славы, как и Герои Советского Союза, решают все вопросы вне очереди? Пригласите заведующую или проводите нас к ней.

Заведующая, упрекнув регистраторшу за черствость, сказала, что она лично зарегистрирует их брак через четверть часа. Но – новое препятствие: Илья Петрович не разведен и нет свидетельства о смерти жены. Как быть? Пришлось объяснять, что к чему, но заведующая все же заколебалась:

– Поймите, не переступать же закон…

– А жизнь не втиснешь в строчки закона, – вздохнула Марфа. – Если по жизни, я со школьной скамьи его жена, хотя лишила меня великого счастья подруга – рыжеволосая красавица. Увела… Теперь, через горе любима, значит, и мое, мы обрели счастье, а какая-то строчка перекрестит все на свой манер? Но мы все равно неразлучимы. Есть и останемся.

– Что скажете вы, Илья Петрович?

– Повторю слово в слово слова жены моей ненаглядной. И еще… Не подозревайте нас в чем-то нечестном. Мы ждали возвращения моей жены много лет. Чрезмерно много. Не обижайте нас. Не лишайте счастья.

Несколько минут заведующая сидела молча, потом – решительно:

– Бог простит, а от ревизоров отделаюсь. Готовьтесь к торжественному моменту!

Тут только Илья Петрович вспомнил, что для обряда регистрации нужны обручальное кольца и предложил Марфуше:

– Попросим на часок отсрочки, чтоб кольца купить.

Марфа улыбнулась и погладила себя по затылку.

– Умница я разумница! Давно кольца купила. Давно, Илюша! Давно… Все ждала, когда позовешь в загс.

– Любимая моя!.. – вдохновенно проговорил Илья Петрович и поцеловал ее в щеку. И вновь спохватился: – А цветы?

– Обойдемся, любим. Дома огромный букет нарву в своем цветнике на праздничный стол.

Не обошлось без цветов и само торжество: позаботилась об этом сама заведующая, оттого она и попросила молодоженов, так сказать, приготовиться. Чтобы выкроить время. И только она объявила их мужем и женой, только они надели друг другу обручальные кольца, еще продолжал звучать марш Мендельсона, как в комнату для торжеств вошли все сотрудницы загса, каждая с букетом цветов. Прослезилась Марфа, даже Илья Петрович промокнул глаза носовым платком.

Провожать ветерана и его молодую жену вышли не только сотрудницы, но и юные пары в подвенечных платьях и строгих костюмах. Получилось очень трогательно. Кто-то даже крикнул: «Горько!» – все подхватили призыв, и Марфа, вовсе не стесняясь, прижалась к своему любому и крепко его поцеловала. Он погладил ее по седеющим, но все еще пышным волосам и тоже крепко поцеловал, чем вызвал шквал веселых аплодисментов.

Поклонившись разделившим их торжество, молодожены сели в машину.

– Слава богу, тихо-мирно дальше пойдет. Непривычно мне подобное многолюдье, – облегченно вздохнула Марфа. – Да и счастье свое я не хочу делить с людьми. Оно наше, а не напоказ.

Зря надеялась – в селе их ждали. Никому они не говорили, чего ради поехали в район, но, как оказалось, все были оповещены и все готовились к встрече. Даже овощеводы-китайцы. Это уж управляющий руку приложил. В общем, получился всесельский праздник. В новом доме ветерана – в доме молодоженов. Стол был накрыт, и прикидки Марфы, что приготовить на торжественный обед по случаю окончания строительства дома, оказались зряшными. Что-то нанесли сельчане, что-то (и немало) пожертвовала хозяйка магазина. Она, правда, и про свой интерес не забыла – посадила по правую руку Коляшу и, выбрав подходящий момент, объявила о своей с ним помолвке, чем вызвала общее одобрение.

А через несколько дней за Ильей Петровичем, а стало быть, и Марфой приехала машина из пограничного Управления. И не уазик, а шикарная иномарка. Полковник, на ней приехавший, ничего толком не объяснил:

– Вас ждет радостное событие.

И только. Какое? Как ни напрягли воображение, ничего путного не родили. В конце концов Илья Петрович перестал ломать голову и посоветовал сделать то же самое Марфуше:

– Не на казнь повезут, и это – главное. А радость на радость – не палка на палку.

Иномарка подкатила к гостинице, полковник, проводив их до люксового номера, сказал:

– Отдыхайте. Завтра в одиннадцать ноль-ноль я приеду за вами.

Вот и все. Вновь никакой ясности. Илья Петрович изрек мудрую, как ему казалось, мысль:

– Хотят, чтобы как снег на голову…

– Дай-то бог, дай-то бог! Похоже, ты, Илюша, одолел колдобины. Впереди – светлая дорога по нашему с тобой выбору. Жизнь и добрые люди дали нам такое право…

Разбудил их телефонный звонок. Проворно выскользнула из-под одеяла Марфа и подняла трубку. Ласковый женский голос повинился:

– Извините, если разбудила – необходимость заставляет. Через двадцать минут я зайду за вами и провожу в столовую, а дальше… Илья Петрович, как бывший пограничник, знает, что живем мы по заранее намеченному распорядку. Вы уж, прошу вас, не тяготитесь этим. Примите как должное. Ладно?

Столовая на первом этаже. Зал всего на пять столиков. Видимо, вполне этого достаточно, ибо гостиница ведомственная и ее постояльцы лишь приезжающие по служебным надобностям.

Столик уже накрыт. На три персоны. Кто третий? Через минуту-другую вошел в зал и он. Генерал из Москвы, как представился. И уточнил:

– Вас, Илья Петрович, вместе с вашей женой должны были пригласить в Москву, но руководитель местного управления заупрямился. Ветеран, говорит, отец одной из наших застав, нам и торжество проводить.

Из этой не совсем ловкой фразы ничего понять было нельзя. Илья Петрович, хмыкнув, спросил:

– А нельзя ли без загадок?

– Можно. В одиннадцать ноль-ноль все станет ясней ясного.

– Пояснили, называется…

– Таково решение устроителей встречи с вами, – пожал плечами генерал. – Не смею нарушать установку.

Все стало ясно еще за кулисами, когда они подходили к выходу на сцену: до их слуха донеслось:

– Встречайте ветерана пограничных войск, полного кавалера орденов Славы!..

Зал встретил их овацией, стоя. Наконец Илья Петрович взмолился:

– Я же не артист всенародный. Я – простой солдат.

Руководитель Управления поднял руку, и аплодисменты затихли. Но совсем на малое время. Как только уполномоченный из Москвы сообщил, что ходатайство о восстановлении справедливости поддержано, зал взорвался аплодисментами, и они не утихали даже после того, как орден был вручен и к микрофону на трибуне подошел Илья Петрович.

– Будет вам! Пощадите ладошки, – с поклоном попросил он, чем вызвал веселый восторг и еще более сильную овацию.

Что делать? Смиренно стоять и ждать. Нахлопаются досыта, успокоятся. Когда же офицеры и местные гости начали понимать, что ветерану не очень пристойно долго ждать тишины, чтобы поделиться с ними радостью и рассказать о подвигах, за какие он удостоен столь почетных наград, Илья Петрович, вздохнув, признался:

– Честно говоря, большую часть боевого времени я был разведчиком в пехоте-матушке. До Берлина дошел. Штурмовать только его не пришлось – ранили при захвате плацдарма на Шпрее. Госпиталь. Вот там меня сосватали в пограничные войска. Так из помощника командира разведвзвода я стал младшим наряда на пограничной заставе. Но через пару месяцев бывалые пограничники приняли меня в свои ряды. О службе до увольнения моего возраста много воды утекло, много товарищей пришлось хоронить, много славных дел делалось, но я собираюсь рассказать только о том, за что мне сегодня вручили орден. Да и то не сразу.

Хочу обратить внимание присутствующих здесь ответственных товарищей не только от пограничных войск (у меня не поворачивается язык сказать пограничной службы, ибо охрана границы не может осуществляться чиновниками, только ратниками!), но и представителей региональной власти. Речь не только обо мне, чуть не погибшем от рук криминала, но и о почти всех ветеранах. Очень уж много колдобин на ветеранских тропах. Мне лично пришлось соприкоснуться с одним очень распространенном сегодня среди тех, кто на местах решает наши судьбы, мнением. То, что я дважды ранен, а значит – инвалид войны, ясно из моего послужного списка. А чиновнику этого мало: дай справку. Спасибо Минюсту: отладил проблему справок из бывших республик. Прислали мне нужную справку, а дама, коей позарез понадобилась совсем никчемная бумага, вдруг заявляет, что принять ее не может, ибо в ней нет даты и года рождения. Я ей говорю: «Минюст, видимо, знает, как оформляются справки», – она в ответ: «А что Минюст? Он знает законы, но не их правоприменение». Ловкое слово придумано чиновниками не ради забавы. И стена эта – не по силам ветерану, штурмовавшему рейхстаг. Вот я и предлагаю: создать, к примеру, в пограничных войсках специальные отделения при отделах кадров или при пенсионных отделах. Цель? Вести, как сейчас говорят, мониторинг исполнения законов о ветеранах на местах. Чтобы ни один ветеран не остался без внимания! И еще хотелось бы предложить: почин отцовства стоило бы всячески поощрять… А сейчас, если не возражаете, я начну рассказ о той стычке с бандбоевкой.

Не оправдал он ожидание зала: все надеялись услышать захватывающий пересказ события, но ветеран отделался скромным сообщением:

– Так получилось, что мне пришлось одному вступить в схватку с крупной бандбоевкой. Если бы я дожидался, когда по моим следам прибудет застава, плененные молодые учительницы и медсестра подверглись бы насилию, а потом были б убиты. Четверых бандеровцев, поочередно, я отправил к праотцам, пострелял бы еще, если б они не исполнили мое требование отпустить пленниц… И очень хочется рассказать о героизме моих товарищей…

Тут Илью Петровича словно подменили – он красочно рисовал действия пограничников в частых боестолкновениях с бандбоевками, явно не боясь приукраса, часто его рассказ прерывался аплодисментами. Закончил же ветеран несколько странным вопросом:

– Почему представление к ордену Славы поддержано только сегодня? Тогда местные партийные власти запротестовали. Еще одиннадцать моих сослуживцев, отличившихся в схватках с бандеровцами, тоже не получили заслуженные награды. Честно говоря, обидно нам было. Удивлялись тогда, отчего на своем не настаивали наши начальники? Вроде как в поддавки играли. Оказалось – так и было. Понял я это вскорости, когда журналист одного центрального журнала брал у меня интервью. Разговорились откровенно, и он, только что вернувшийся из командировки по западной части Украинской ССР, с возмущением рассказал, как их, группу журналистов, принимал секретарь горкома Ужгорода. С шиком. В ресторане, в отдельном зале. Весь вечер на эстраде центрального зала выступали артисты. Прекрасные голоса, задушевность с нотками тоски. Но ни одной русской песни или песни других республик… Когда же спросили секретаря, отчего так, ответ обескуражил. Мы, мол, Украина самостийная и нам инородные песни ни к чему. Доложено было об этой позиции главы городского парторгана, и что? Никакой реакции! И что еще возмутительно: интервью мое не было опубликовано. Послали материал на согласование в Киев, оттуда лаконично ответили: публикация нежелательна. Много я размышлял, зачем потакают? Думаю, к добру политика страуса не приведет. Особенно теперь, когда Союз развален. Недобитые нацисты осмелеют, а еще верней – обнаглеют…

Вроде бы не очень-то уместны подобные откровения в столь торжественной обстановке, и присутствующие на время будто замерли в недоумении, но вот кто-то робко захлопал в поддержку суровых, но честных мыслей, и эти аплодисменты словно разбудили зал. Похоже, многие думали примерно так же…

Генерал из Москвы пожал плечами, явно подчеркивая свое негативное отношение к пророчеству ветерана, но руководитель Управления не встал и не поднял руку, чтобы утихомирить зал, сидел спокойно, словно все шло так, как и должно было идти. И лишь когда аплодисменты начали утихать, пододвинул к себе микрофон:

– Есть ли сегодня угроза реванша фашизма в нашей бывшей республике, вопрос неоднозначный, но каждый из нас (а мы живем в демократической стране) может высказывать свое мнение, и сбрасывать со счетов подобное нельзя. А к словам ветерана, столько повидавшего и столько пережившего, мы не можем относиться без уважения. Если даже оно – заблуждение. Одно скажу: время расставит все точки над «i».