Жизнью смерть поправ (сборник)

А тут и адвокат еще раз посетил село. Попросил сход, чтобы выбрали представителей на суд. Долго судачили, чтоб не промахнуться. Разрешил все сомнения управляющий:

– Мне ехать обязательно. С первоначальным договором. Он – подлинный. Он никаких сомнений в суде не вызовет. Вторым представителем предлагаю Остапа Нестеровича. Он постоит за интересы кооператива твердо. Важно ведь не только лишить хозяина права собственности, но и взыскать с него приличную сумму за покупку земли по бросовой цене.

– А еще – Марфушу, атаманшу нашу! Она стеной встанет, не даст спуску, если лукавство заподозрит.

Итог спорам подвёл адвокат:

– Троих достаточно. Голосуем. Кто против? Кто воздержался? Единогласно, значит. Суд через неделю. За делегированными я сам приеду.

8

Офицеры штаба собрались в малом зале, не зная еще, чего ради общий сбор. Иные, считавшие себя знающими все, делились с сослуживцами «секретной информацией», но «полученные из верных источников» сведения не подтвердились.

Перво-наперво на совещание пришел сам руководитель управления, но не сел за стол президиума, что весьма удивило всех. С минутной задержкой вошли в зал заседаний начальник отдела кадров и начальник воспитательного отделения. Устроились за столом президиума. Кадровик обратился к генералу:

– Разрешите начинать?

Генерал кивнул, и кадровик заговорил взволнованно:

– На необычное собрание мы вас пригласили. Хотим узнать мнение: готовы ли мы стать зачинателями большого патриотического значения дела. Хотя то, о чем нам сейчас расскажет наш воспитатель, уже было в западной части Украины.

– Верно. Было. Но осталось почти незамеченным… Теперь отделение воспитательной работы предлагает принять одной из застав ветерана Илью Петровича, награжденного орденом Красного Знамени и двумя орденами Славы, своим отцом…

– Добавлю, – прервал выступавшего генерал, – что положительно решается вопрос о вторичном представлении его к первой степени ордена Славы, который Илья Петрович заслужил, вступив в единоборство с целой бандбоевкой, спасая юных учительниц русого языка от поругания и смерти. Теперь-то нам ясно, почему партийные органы Западной Украины опротестовали тогдашнее представление… Но продолжайте.

– Можно было бы предложить эту честь ближайшей заставе, но мы считаем, что почетное право должна подтвердить комиссия по лучшим показателям в службе, боевой подготовки и дисциплине. Какие есть мнения?

Тишина. Затем один голос:

– Бесспорно, идея стоящая, но теперь личный состав на контракте. Есть специфика.

– С учетом этого, предлагаем не на заставское довольствие ветерана определить, а ввести дополнительную штатную единицу, чтоб не накладно стало контрактником.

– А стоит ли это делать? Не обидит ли подобная мера личный состав заставы?

– Не праздный вопрос, – многозначительно заговорил начальник отела службы, полковник с уже посеребренной сединами шевелюрой. – Думаю, с личным составом заставы, которая победит в соревновании, стоит провести откровенный разговор и поступить по их воле, но не снимая заботы и с тыловиков окружных.

– Так и поступим, – подвел итог разговора генерал. – Готовьте, – кивок в сторону президиума, – предложения. Два дня хватит?

– Вполне.

Через пару дней в управлении осталось минимальное число офицеров, лишь крайне необходимых для оперативной деятельности, остальные разъехались по заставам…

Очень прошу извинить меня за то, что намерен приостановить движение сюжета и сделать короткое отступление, дабы не выглядеть небрежным или незнайкой. Нет, я в курсе дела, что такое подразделение, как застава, не значится с некоторых пор в официальных документах, а начальников застав, их заместителей и старшин в штатных расписаниях нет. Есть руководители отделений. Ну, как в управленческих аппаратах. Управление, отдел, отделение… Но отделение в управленческом звене имеет одну, определенную функцию, а пограничная застава – десятки. Охрана границы, боевая подготовка, воспитательная работа (если кто считает, что контрактников нет нужды воспитывать, он глубоко ошибается), хозяйственные заботы (дом не велик, а сидеть не велит), вещевое и продовольственное обеспечение и так далее и тому подобное. Нельзя забывать, что охрана границы одними тепловизорами ох как ненадежна, без поддержки местного населения не обойтись, а с ним нужно работать, его поощрять. А какие возможности для этого у начальника заставы со времен хрущевской куролесицы? Вот и выкручивайся отделенный!

Можно, на первый взгляд, согласиться, что для бюджета накладно содержать достаточно сил для надежной охраны рубежей, но считать нужно не только деньги.

Чтобы доказать, что это утверждение не голословно, обратимся к примерам. Русский изобретатель создал первый в мире парашют. Увы, на демонстрации столь важного для пилотов того времени изобретения, возымело перевес слово великого князя Константина. Он глубокомысленно заявил, что парашют летчик станет использовать при малейшей неисправности аэроплана, бросив его, а аэроплан – вещь дорогая. Накладно будет для казны…

Второй пример. Рассказ самого Калашникова после вручения подарочного экземпляра автомата пограничным войскам. Так получилось, что я присутствовал на этом торжественном событии как журналист. После торжества и состоялась моя беседа с гениальным конструктором. С горечью вспоминал он, как его детище было отвергнуто одной фразой маршала, председателя приемной комиссии: патронов для него не напасешься, уйму денег потребуется, только чтобы запустить автомат в серийное производство. Не подумал сей деятель об уйме жизней красноармейских, слабо вооруженных в первый год войны…

А взять огненные снаряды Коковницына… Дорогими показались они в производстве, а что получилось? Выкрав секрет, японский флот снарядами Коковницына пожег десятки наших боевых кораблей в Цусимском проливе. Или десантный катер на воздушной подушке? В 1937 году он продемонстрировал невиданные для того времени результаты. И – точка. А сколько героев-десантников остались бы живы, особенно при высадке на Сахалине и Курилах?

Много подобных примеров, о которых могут поведать архивные документы, а на их основе честные журналисты и историки…

Но хватит. Возвращаемся к нашему повествованию.

Без проволочек разъехались офицеры по заставам, и началась капитальная проверка, почище инспекторской, начались индивидуальные беседы, проходили собрания контрактников. Много советов, не меньше дельных предложений, суть которых, если обобщить, сводилась к одному: ветерана, награжденного двумя солдатскими орденами Славы, нужно приголубить, но не следует забывать и о других ветеранах пограничных войск. Хотя бы тех, кто живет в зоне ответственности управления.

С трудом (почти все достойны!) определили победителей и тут же избрали делегатов для приглашения ветерана.

Не уазик за ним приехал, а просторный внедорожник, потому ехали Илья Петрович с Марфой не очень утомляясь, хотя путь и занял несколько часов. Но все равно встретивший их начальник заставы отвел гостей в свободную квартиру в офицерском доме. Спросил без всякого этикета:

– Пары часов хватит для отдыха?

– Мы не очень устали, – ответил Илья Петрович. – Хоть сейчас готовы влиться в ваш распорядок дня.

– Тогда так… Через час – ко мне. Обед. Затем – знакомство с заставой. Все покажем. Познакомитесь почти со всеми контрактниками, а вот торжественная встреча и наша клятва завтра. В сельском клубе. Так попросили сельчане, и мы не отказали. Слово за вами.

– Илья Петрович и я хвостиком за ним, как телята. Куда поведете, туда и пойдем, – рассмеялась Марфа.

Начальник заставы капитан Ильин улыбнулся:

– Вы – самые почетные гости, какие гостили на заставе. Ваше желание – для нас закон.

– А можно, Григорий Самойлович, без пафоса? Проще – лучше. Уютней, если как добрые друзья.

– Так и будет. У нас единая пограничная семья, а вы наш отец. – И добавил после малой паузы: – И наша мама.

Знакомство с контрактниками, разговоры… Откровенные. И о добром, и о проблемах. Уютно Илье Петровичу и Марфе. И беды былые будто с плеч свалились. Но не молодые у них уже сердца. Ох, как не молодые! Трудна борьба со злом, не менее труден, хотя и приятен, груз почтения. Да и думки не настраивают на безмятежный лад: встреча предстоит многолюдная, будут на ней и ветераны войны, а значит, фальшь, даже случайную, заметят сразу…

Вроде бы тянуче ползло время, но наступил час, когда они вошли в зал, зашедшийся аплодисментами. Они не затихали, пока гости поднимались на сцену, где стоял стол, а рядом трибуна с микрофоном.

Командир заставы предложил:

– Давайте побережем ладони (в зале вновь захлопали), послушаем нашего гостя, героя-пограничника, узнаем, какое решение приняла застава, а уж тогда отведем душу.

Как только Илья Петрович подошел к трибуне, зал замер. Стало тихо-тихо. Молчал и он – в ушах звучал голос командира роты разведки после того, как тяжелораненого взводного проводили в госпиталь:

– Принимай, старший сержант, взвод. Ночью форсируем Шпрее. Последний бой. Проведем его с честью.

Несколько часов до начала форсирования. Несколько часов до последнего боя. Мысли вихрятся. Вцепились слова из казачьей песни: «У нас дома детей мал-мала, да и просто хотелось пожить». Дом в деревне, жена, улыбавшаяся сквозь слезы и прижимавшаяся так, словно прощалась навек. Сынишка, прилипший к боку, а поодаль – Марфа. Словно клуша, в бочке выкупанная, чтоб не просилась высиживать яйца. И удивительно, она сейчас виделась Илье более отчетливо, чем жена. Отмахивался он от наваждения, воображал, какой горячей будет встреча с женой и сыном, когда после Победы они встретятся. Но нужно дожить. Уцелеть в последнем бою!

Все эти переживания не мешали старшему сержанту сосредоточенно изучать вражеский берег в зоне форсирования их полка. Но ничего, однако, толкового не вырисовывалось. До темноты, когда фрицы принялись пускать в небо осветительные ракеты. И тут пришло решение. Дело в том, что левее, в полутора сотнях метров от намеченного для полка участка форсирования, небольшой участок берега не пускал ракет.

«Что? Силенок не хватило? Но во второй половине ночи они заткнут дырку. Как пить дать – заткнут».

К ротному! Спешить нужно. Тайком переплыть, замотав уключины да еще и смочив их водой.

Загорелся командир роты разведки – и к командиру полка. Тот – к комдиву. И этот не стал долго затылок чесать, только твердо сказал, что штабу нужно будет сделать поправки в план наступления и перетасовать силы. Чтобы никакой неурядицы не случилось. Если, мол, взвод разведки сможет удержаться не менее получаса, тогда – вперед…

Зал затаил дыхание, а Илья Петрович никак не мог вернуться в реальность. Но вот наконец отер ладонью лоб и заговорил. Не с того начал, что приготовил загодя:

– Если кто из фронтовиков говорит, что он ничего не боялся, не верьте ему. Боялись мы. Очень. О жизни думали. А вот во время боя, тут – иное дело. Обо всем забываешь. Были, конечно, совершенные трусы, и что поразительно, они погибали первыми.

Я собирался вам рассказать про боевые действия, за которые был награжден вторым орденом Славы. Признаюсь: очень хотел остаться живым в последнем, решающем бою, а предложил, можно сказать, маневр, который был очень рискованным. На берегу Шпрее наш полк, да и вся дивизия остановились, готовясь к форсированию. С рассветом оно планировалось, а я, временно принявший под начало взвод разведки, определил место, где окопы немцами не заняты. Ограничены, конечно, у фрицев были резервы, но долго эта прореха не могла быть незаполненной. Комдив предупредил, что добрых полчаса придется, захвативши плацдарм, его удерживать силами взвода, пока штаб перегруппирует силы. Это, конечно, понятно, чтобы все шло по единому плану, иначе может случиться путаница и лишние потери личного состава…

Илья Петрович вновь замолчал, думая, как бы более доходчиво и в то же время просто рассказать о том, что тогда чувствовал. Приукрасить или – начистоту? Решил не фальшивить. Он хорошо помнил и слова комдива, и то сомнение, которое невольно вкралось в душу. Поправил седую свою шевелюру и продолжил:

– Комдив сказал, что никто не осудит меня, если я откажусь от предложенного, ибо взвод окажется в очень сложном положении. Екнуло тогда у меня сердце. На смерть практически сам себя посылаю, еще и о своих подчиненных на смерть веду. Имею ли я такое право? Победив, нужно остаться живыми, чтобы разрушенные города и села восстанавливать было кому. Вредная мысль, что и говорить, но отбросил я усилием воли все сомнения. Суждено жить – буду жить, а если смерть на роду, то не как у премудрого пескаря. А за Родину.

Часа за два до рассвета отчалили мы от своего берега. Впрочем, какой он свой, но – все же… Тихо гребем. Нельзя всплеска допустить. Как на ночной острожной рыбалке, чтоб рыбу дремлющую не спугнуть. Подгребли – и во вражеский окоп. Никого. Кумекаю, нужно ли атаковать вправо и влево, расширяя плацдарм? И так хорошо, и эдак. Только совсем малость оказалось времени на сомнения: наблюдатель, которого я выставил, шмыгнул ко мне и тревожно так шепчет:

– Идут! Много.

Вот теперь действовать надо. Стремительно. По одному отделению в бока, отбивать атаки по траншее справа и слева, два отделения, с пулеметами – встречать фрицев. Понимал, что очень жарко будет, но похвалил себя: опередили мы немцев, вовремя заняв траншею. Теперь остановить их нужно. До последнего стоять. В общем, пока подмога не подоспеет. Иначе – пустопорожние жертвы…

Вновь сделал паузу. Руководитель муниципалитета стакан воды подносит, как принято, чтоб оратор промочил горло, но он-то – не оратор. У него не горло пересохло, он не мог найти слова, чтобы передать те чувства, которые захватили тогда не только его, но и подчиненных…

– Шепчет мне командир отделения: «Дети шагают. Дети. Рука не поднимется…»

И в самом деле дети. Гитлерюгенд. Тогда еще неведомое нам слово. Незнаком и их фанатизм. Шли на смерть, словно в оловянных солдатиков играли. Пулеметчик, как понял, первую очередь пустил выше голов мальчишечьих, чтоб, пугнув, остановить спешивших занять указанное им место. Не тут-то было! Юнцы рванулись вперед с криками «хайль Гитлер!». Стрелять даже стали, гаденыши, из автоматов. Что нам оставалось делать?

Повезло все же, они, как я сказал, во весь рост бегут, а не сообразили залечь – и по-пластунски. В общем, повернули юнцы в конце концов к нам спины, но тут с боков немцы навалились. Благо траншея не слишком широкая, большими силами сразу не ударишь, но эти фрицы в окопах – вояки опытные. И гранаты ловко бросали, и автоматы ихние не бесцельно очередили. Нет, не продержаться бы нам полчаса, тем более, как я понимал, юнцов заменят кадровыми солдатами, ибо немецкие офицеры не тупоумные…

Только и наши командиры не без царя в голове. Целый взвод разведроты выпрыгивает из лодок! Командир взвода старший лейтенант докладывает, что в мое распоряжение прибыл. Приказывай, говорит. Сила, говорит, теперь у нас, стало быть, не обороняться, а наступать нужно. Пока плыли, говорит, подумал я со взводом с тыла ударить. Обрадовался я. Условились так: два отделения, пока юнцов не успели сменить, вправо, два отделения влево обходят с тыла, насколько возможно, хотя бы метров на полсотни, и в траншею, на головы фрицев, которые все силы устремили на нас, чтобы сбросить в реку. Очень удачный маневр. А тут вся рота гребет. Хочешь или нет, а закричишь «ура!».

Потом выяснилось, что взвод разведчиков ротный выслал на свой страх и риск, и лишь когда он прогреб до половины Шпрее, испросил разрешения послать нам помощь. А через пару минут ему приказали начать переправу всей роты, предупредив, чтобы плавсредства тут же возвращал, ибо начнет переправу на плацдарм наш полк. Задача роты – максимально расширить плацдарм для высадки полка.

Удачно мы справились с задачей. Метров триста очистили, а полк вообще основательно потеснил фрицев, и добрый плацдарм получился к рассвету, когда начала переправу дивизия…

И уж когда, казалось, остался я цел и невредим в той мясорубке, осколок от разорвавшейся гранаты, угодил мне под колено. Связки, как оказалось, перебил. Стало быть, рейхстага не видеть мне. А жаль… К тому же – гангрена-злодейка вцепилась… В далекий тыловой госпиталь меня увезли. Там и вручили второй орден Славы, сообщив при этом, что ротный получил золотую звезду Героя Советского Союза. Заслуженно, на мой взгляд, награжден. Не прими он самовольного решения, вряд ли я теперь обо всем этом рассказывал бы вам. Весь взвод на том немецком берегу остался бы…

Меня тут же переместили из общей палаты в двухместную. Два ордена Славы, почет. В палате – подполковник из пограничников. Он и сосватал меня на границу. До самой демобилизации моего года я служил в погранвойсках. И не просто служил. Продолжал воевать. С прихвостнями фашистов, бандеровцами. Не менее опасно, чем на фронте, даже иной раз опасней. Но о тех операциях, если сложится, я расскажу вам в другой раз. А сейчас, извините, очень устал. Поймите, мне не двадцать пять и даже не шестьдесят…

Минута тишины, затем – взрыв аплодисментов, от которых, казалось, взлетит потолок.

– Поберегите ладони! Будет еще повод похлопать. После сообщения начальника заставы. Ему слово.

– Не мое слово, – подойдя к микрофону, заговорил капитан Ильин, – а слово всего коллектива нашего подразделения. Общее собрание единогласно решило считать героя-ветерана отцом заставы!

Прав оказался глава муниципалитета: вволю теперь можно выказать свой восторг. Но начальник поднял руку, предлагая дослушать его:

– Берем ветерана и его жену на полное довольствие, твердо заверяя, что его мудрые советы станем воспринимать как родительские! Двухкомнатная квартира для них приготовлена.

Чувство благодарности захлестнули Илью Петровича, он видел, как довольна Марфуша, но в то же время понимал, что остаться жить при заставе он пока не сможет. Уйма вопросов, которые следует решить в родном селе, а их с Марфушей слово там не станет лишним. Он и она, по сути дела, заварили кашу, а расхлебывают пусть другие? Нет, на такое он не согласится! Хотя плохо ли успокоиться на старости лет? Не знал он сейчас, как поступить: поблагодарить ли начальника с низким поклоном, объяснить ли, что мешает им воспользоваться столь благородным жестом? А время требовало быстрого ответа. И, как обычно в сложных жизненных перипетиях, Илья Петрович нашел выход: объясниться после, а сейчас – поблагодарить и торжественно согласиться. Он поднялся со стула, встала и Марфа. Он низко поклонился, поклонилась и она.

Когда зал чуточку успокоился, глава муниципалитета объявил:

– Теперь – торжественный прием по русскому обычаю!

Почти неделю не знали гости покоя. После муниципального приема отправились в гости к ветеранам, коих в селе оказалось шесть человек. Они не пограничники. Десантник, артиллерист, танкист, остальные из матушки-пехоты, но фронтовики все едины – герои. К ним примкнули и уволенные в так называемую «хрущевскую оттепель». На посиделках после нескольких рюмок развязывались языки, и, что характерно, фронтовики вспоминали не те сражения, где фашистские солдаты получали добрые зуботычины, а бои, где им самим приходилось туго.

Десантник припомнил, как их выбросили в немецкий тыл, чтобы облегчили они форсирование Днепра. Утечка случилась, либо командиры фашистских войск предвидели подобный маневр, только вышло не по плану. Зенитчики явно готовы были к встрече самолетов, такой плотный огонь открыли, что десантников летчики стали сбрасывать не в заданных квадратах. Получились разрозненные группы, а не единый мощный кулак.

– Человек пятнадцать нас сгруппировалось поначалу, – рассказывал ветеран. – Что делать? Искать штаб или действовать на свой страх и риск? Решили: бить фрицев, на лесных дорогах устраивая засады. Пара засад удалась. Боеприпасов немецких девать некуда. И оружия. Но потом фашисты начали охоту на нас, а мы на них. Были жертвы, признаюсь, но немчура вдесятеро больше теряла. Вскоре партизаны на нас вышли. У них связь с Большой землей была налажена, вот они и получили задание привлечь к диверсионной работе десантников. Ближе всех наша группа, уже более тридцати человек собралось. Вот тут мы развернулись! Скажу одно: всех, оставшихся в живых, наградили орденами. Не медалями – орденами! Мне вручили орден Ленина.

– Великая самоотверженность была, – вздохнув, проговорил уволенный в запас по хрущевскому сокращению. – Не знаю, будет ли нынче подобное… Затюкали армию. Да и вера подорвана. Увольняя, мне говорили, что в течение трех месяцев обеспечат жильем, а вот седой уже, а все жду обещанного. Кто был поближе к тем, кто решал, те получили, остальным – фиг с маслом…

– О великой самоотверженности, – начал буднично, как о пустяшном, ветеран-пехотинец. – Я от Москвы до Берлина пропахал, много раз костлявая готова была меня приголубить, но жив остался, и подтверждаю, что наш друг десантник верно вспомнил о самоотверженности. Когда хорошо вооружили красноармейцев, да умно стали командовать, на такую высоту боевой дух поднялся – диво дивное! Первый же бой у меня гвоздем нержавеющим в сердце сидит…

Фашисты Наро-Фоминск захватили. Еще рывок – и в Москве они. Наш полк, только что сформированный, был брошен фрицам навстречу. Остановить во что бы то ни стало! Такой приказ, о важности же боевой задачи комиссары объясняли доходчиво. Да мы и без них понимали, что спасать нужно столицу нашу. Но чем? Винтовки, правда, у всех, а вот патронов к ним – всего по три обоймы. Кое-кому, счастливчикам, по паре гранат досталось. А как оказалось, не обороняться мы станем… Отбросить фрицев от Москвы подальше – вот, что нам предстояло! Марш-бросок – и без передыха в атаку. Бежим – немцы молчат. Они успели окопаться, на всякий, видно, случай, пока перегруппируют силы. Вот уже половину поля одолели – и началось… Ад кромешный! Пули, словно пчелы растревоженного улья, летят навстречу. Страшно. Упасть бы, прикрыв голову руками. Редеет цепь. И не только скошенная вражескими пулеметами и автоматами, но и трусостью. И тут наша артиллерия заработала. Не по врагу, нет! По тем, кто пополз назад. По трусам. Оторопь взяла меня. Страшно стало. От страха, как потом понял, припустил я вперед, как во время игры в лапту, чтобы добежать до заветной черты, не схлопотав мячиком в спину. Автомат отбил прикладом – и штык немцу в грудь. Воткнуть воткнул, а выдернуть – никак! Нажал на спусковой крючок, благо патрон в патроннике. Фрица в одну сторону, меня, отдачей, в другую… Без особых помех прогнали немцев из города. Они свои жизни берегли, чуть что – руки вверх…

На самой окраине – окопы, которые рыли горожане, но толком не успели, там остановился полк. Саперные лопатки в ход пошли, чтоб, значит, ловчей было встречать фрицев, коли они контратаковать вздумают. Командир полка, начальник штаба и еще несколько краскомов со шпалами совет держат. Не скрываясь от красноармейцев. Кто поближе, пересказывали потом, будто начштаба напомнил комполка, что директива Генштаба и лично Жукова требует гнать фрицев без остановки. Не сорвут, мол, наши петлицы вместе со шпалами? Комполка в ответ, что готов даже в штрафбат, но не даст команду наступать. Пока, мол, немчура очухается, зароемся поглубже и встанем насмерть. А тут комдив пожаловал. Мягко сказано – коршуном налетел! Почему, орет, затормозили? Успех нужно развивать! Батя наш ему спокойный вопрос: какими силами? Какими средствами? Патронов не то что для пулеметов, для трехлинеек нет. Снарядов нет. Все израсходованы. Еще громче бас комдива. Приказ не обсуждается, а шутить так грубо – опасно для жизни! Требует поднимать полк – и вперед. Неужели, думаем, батя отступит? Нет. Расстегнул ремень и подает его комдиву вместе с наганом. И спокойно так: «Готов предстать перед ревтрибуналом». Снизил тон комдив, но тоже на своем стоит – как, дескать, не почитать решение самого Жукова? Хмыкнул батя наш. Чего, говорит, сам он спрятался сбоку? Чтобы боковой удар нанести? Но где тот удар? Пальцем пока не шевельнул. Ждет удобного момента, чтоб после шапочного разбора на себя одеяло натянуть. Как под Халхин-Голом. Дадите патронов и снарядов – зубами вцепимся в отвоеванный нами клочок родной земли. Все! За вами слово. Согласился комдив, предупредив, что, если не устоим до подхода резервов, не миновать расстрельной статьи. И еще строго сказал, чтобы о Жукове никогда и нигде не произносил бы охального слова, иначе несдобровать. И про заградительный огонь артиллерии ни гу-гу. Вот такие коврижки. Не случилось бы подобное нынче, вот что меня волнует…

– Былое быльем поросло. Случись беда, народ русский вновь стеной встанет, – не согласился один из ветеранов.

– Не знаю… Нет такой уверенности.

– А я уверен, – твердо заключил спор Илья Петрович. – Уверен и в том, что не вечно в загоне быть армии. Вернется ее былой авторитет. Не может не вернуться!

Все согласились с этим и подняли рюмки.

Пора расходиться. Кто-то из ветеранов предложил проводить гостей до заставы, но Илья Петрович улыбнулся.

– Я что, кутенок слепой, дорогу не рассмотрел и не запомнил? Справа на окраине села она.

– Верно. Перед околицей направо сверните.

Давным-давно села не огораживаются добрым оплотом с крепкими воротами на въезд и выезд – от злых людей, от недругов да, в какой-то мере, от волков и лисиц, хотя те в голодную лютую зиму могут и подкопы делать. Но по сей день край села называют околицей – генетическая память народа очень живуча.

– Поверну. Не заплутаем.

Вышли они с Марфой на крыльцо и остановились завороженно: солнце на закат спускалось, и лучи его словно прощупывали для себя безопасный путь на покой, прорезая игольчатые сосны на дальних холмах, лаская одновременно березовое белостволье перед теми холмами. А тишина такая, будто съежились и лесистые холмы, и березовые околки, да и в селе все замерло. Воздух тоже словно боялся пошевельнуться и затаил дыхание.

– Гроза, Илюша, идет. Пошли побыстрей.

– Не стоит. А захватит, вспомним, как мы к овину на току бежали. Как будто сама судьба посылала случай понять друг друга. Не поняли…