Елизавета Петровна

Худ. Луи (Людовик) Каравакк Портрет цесаревны Елизаветы Петровны. Конец 1720-х гг.

Холст, масло. Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург

Вторым сигналом, побудившим заговорщиков к действиям, было полученное 24 ноября известие о том, что гвардейским полкам велено в течение суток подготовиться к походу против неприятельских войск, якобы двигавшихся к Петербургу. Слух об опасности, нависшей над столицей, был ложным, нарочито придуманным правительством, чтобы использовать его в качестве предлога для выдворения гвардейцев из Петербурга.

Третьим сигналом, подтолкнувшим Елизавету Петровну к решительным действиям, было известие о том, что правительница решила объявить себя императрицей, — свергать императрицу во много крат сложнее, чем правительницу, ибо в этом случае нарушалась присяга не беспомощному ребенку, а полноценной обладательнице императорской короны.

Заговорщики понимали, что вывод войск из столицы лишал их военной опоры. Понимали это и гренадеры роты Преображенского полка, готовые поддержать Елизавету и опасавшиеся суровой расправы, если их причастие к заговору станет известно правительству.

Гренадеры через своих представителей обращались к Елизавете Петровне с просьбой «занять Всероссийский отеческий престол», чтобы прекратить расхищение страны, задолго до 24 ноября. Тогда она ответила: «Знаю, что отечество наше и для нас, а не чужих созданное, однако ж на прошение намерения вашего ответствовать нынче не могу, понеже так Богу изволишу».

24 ноября ситуация коренным образом изменилась. Цесаревна обратилась за советом к приближенным. Фаворит Разумовский ей заявил: «Сия вещь не требует закоснения, но благополучнейшего действия намерением, а ежели продолжится до самого благополучного времени, то чувствует дух мой великое смятение не только в России, но и во многих государствах…»

Лесток посоветовал в тот вечер послать за гренадерами, чтобы «им объявить намерение свое и за клятвой их посоветовать с ними о том довольно, каким образом производить сие действие, не отлагая в дальность, понеже самое время не повелевает».

Явившимся представителям гренадеров было велено вернуться в казармы, «чтобы оные сию ночь или сие время оставя, дожидали повторительного ее величества ордонанца».

Цесаревне прибавили решительности два рисунка, сделанные Лестоком, по одним сведениям, на игральных картах, по другим — на куске картона. На одном из них доктор изобразил свою пациентку с императорской короной на голове, на другом — в монашеском одеянии и инструменты для пыток и казней. Лесток прокомментировал рисунок: «Ваше императорское величество должны избрать: быть ли вам императрицей или отправиться на заточение в монастырь и видеть, как ваши слуги погибают в казнях». Он убеждал ее более не медлитъ, и последнее решение было принято на следующую ночь.

В 2 часа ночи 25 ноября Елизавета Петровна, надев сверх платья кирасу, в сопровождении Лестока, Воронцова и Шварца, учившего ее музыке, отправилась в казармы Преображенского полка добывать корону. Там она обратилась к ожидавшим ее гренадерам со словами: «Ребята! Вы знаете, чья я дочь, ступайте за мною. Готовы ли вы умереть со мной, если понадобится?» В ответ она услышала: «Матушка, мы готовы, мы их всех перебьем». Такой ответ противоречил клятве Елизаветы Петровны, данной накануне, никого из подданных не казнить, не проливать их кровь. Поэтому она заявила: «Если вы будете так делать, то я с вами не пойду». Далее последовала взаимная клятва: «Я клянусь этим крестом умереть за вас, клянитесь и вы сделать то же самое для меня». После этого прозвучал призыв: «Так пойдемте же и будем только думать о том, чтоб сделать наше отечество счастливым во что бы то ни стало».

По другому источнику, слова, произнесенные Елизаветой Петровной, были иными: «Не опасайтесь, друзья! Хотите ли мне служить, как отцу моему служили? Самим вам известно, коликих я претерпела нужд и ныне в крайности претерпеваю».

Ювелир («бриллиантщик») двора Н. Позье сообщает еще один вариант диалога цесаревны с гренадерами. Елизавета Петровна спросила у гренадеров: «Признаете ли вы меня за дочь вашего императора Петра Первого?» Получив утвердительный ответ, цесаревна задала еще один вопрос: «Готовы ли вы помочь мне сесть на престол, который у меня отняли?» Услышав положительный ответ, Елизавета велела: «Пусть 300 человек из вас возьмут оружие и идут за мной, а остальные из полка… пусть ожидают моих приказаний».

Позье, скорее всего, со слов Лестока, описывает события в ночь с 24 на 25 ноября так: прибыв во дворец к Елизавете Петровне, он обнаружил ее еще не совсем решившейся на переворот, «но как пред тем Лестоку сообщили, что ее завтра арестуют вследствие сведений, доставленных регентше о том, что нечто затевается против нее… то он взял принцессу Елизавету за руку, свел ее в сани, ожидавшие их на дворе, и, говоря ей, что если она не пожелает, чтобы на следующее утро его казнили, а ее сослали на всю жизнь в Сибирь или сделали что-нибудь похуже, убедил принять твердое решение. Заперев на ключ всех бывших в ее дворце и ничего не знавших о предстоящем деле, Лесток проводил Елизавету до саней, на облучке которых камергер Воронцов сидел кучером». Лесток вместе с Петром Грюнштейном стали на запятки и отправились в казармы.

В приведенных свидетельствах немало апокрифического, в частности преувеличение роли Лестока — будто он рассеял последние сомнения цесаревны в необходимости совершить переворот именно в ночь с 24 на 25 ноября. Думается, и без аргументов Лестока Елизавете Петровне после беседы с правительницей и получения известий об отправке гвардейских полков в Финляндию было абсолютно ясно, что настал час использовать последний шанс и что промедление грозит ей заточением.

Заручившись горячей поддержкой своего начинания у гренадеров, Елизавета Петровна велела следовать за ней — арестовывать Брауншвейгское семейство: правительницу Анну Леопольдовну, ее супруга и сына — годовалого императора — и только что родившуюся дочь. Она сидела в санях, окруженная гренадерами. Численность сторонников цесаревны увеличивалась с каждой минутой. К заговорщикам охотно примкнул и караул, охранявший дворец, в покоях которого спокойно спали ничего не подозревавшие вершители судеб страны. Они не оказали сопротивления и были отправлены в дом, где проживала цесаревна.

Отдельные отряды должны были арестовать самых видных сторонников Брауншвейгской фамилии — графов Миниха, Остермана и Головкина, а также барона Менгдена, причем первые трое были избиты солдатами. Менее важным сановникам был объявлен домашний арест. Среди важных персон затесались русские вельможи — вице-канцлер граф Михаил Гаврилович Головкин, доверенное лицо Анны Леопольдовны, кстати, и рекомендовавший ей объявить себя императрицей.

Историки располагают подробным описанием происходившего в Зимнем дворце: «Великая княжна Елизавета Петровна пошла в караульню во дворце, где солдаты учинили ей на коленях присягу в верности. Воронцов и Лесток остались тут при ней, а тридцать человек гренадеров отряжены пойти вверх и вломиться в комнату, где регентша со своим супругом опочивали. Ворвавшись в оную, опрокинули они по неосторожности ночник, от чего в комнате глубокая тьма сделалась. Внесши свечу из переднего покоя, где одна служанка спала, понуждали они с удивлением пробужденную регентшу встать с постели. Она, накинув на себя одну токмо юбку, встала, и призванная из переднего покоя служанка надела на нее чулки и башмаки. Сверх того, повесила она на себя бархатную на собольем меху епанечку, и когда гренадеры ее уже повели, то попросила за стужею капор на голову, который и надела сама.

Все сие происходило в великой тишине, ибо гренадеры весьма тихо говорили, и регентша ничего более не сказала, как токмо вопросила, можно ли ей еще однажды повидаться со своей тетушкой великою княжною Елисавет Петровною?

Как ее увели, то герцог, супруг ее, сидел еще на постели. Двое гренадеров, взявши его под руки, окутали одеялом и понесли вниз с высунувшимися наружу босыми ногами в сани, где покрыли его еще шубою. А после вынесли его верхнее и исподнее платье».

Все происшедшее продолжалось менее часа, так что новая императрица в третьем часу въехала в Зимний дворец, где, немного отдохнув, отправилась в церковь, чтобы отслужить благодарственный молебен. На площади ликовали толпы как военных, так и гражданских лиц, восторженно приветствовавших новую императрицу. Елизавета Петровна, а вместе с нею и те, кто был недоволен засильем немцев, торжествовала успех.

Императрицу окружили гренадеры, обеспечившие ее победу, и обратились к ней с просьбой: «Ты, матушка, видела, как усердно мы сослужили тебе свою службу; за это просим одной награды — объяви себя капитаном нашей роты, и пусть мы первые присягнем тебе».

Елизавета согласилась.

К 8 часам был составлен манифест, извещавший подданных, что отныне их императрицей стала дочь императора Петра Великого Елизавета. В нем говорилось: «…все наши как духовного, так и светского чинов верные подданные, а особливо лейб-гвардии нашей полки всеподданнейше и единогласно нас упросили, дабы мы для пресечения всех тех происшедших и впредь беспокойств и непорядков, яко по крови ближняя, отеческий наш престол всемилостивейшее восприять соизволили…»

Этот текст дает полное основание уличить составителей манифеста в искажении действительности. Во-первых, в перевороте участвовали не все гвардейские полки, а несколько сотен гренадеров одного полка — Преображенского. Остальные всего лишь присоединились к ним и прямого отношения к активным действиям не имели. Во-вторых, и это самое главное, в манифесте сказано, что все как духовные, так и светские чины якобы «единогласно» просили Елизавету занять престол, в то время как не только «все подданные», но и вельможи, а также духовные иерархи понятия не имели о том, что под покровом ночи происходило в казарме Преображенского полка и в Зимнем дворце.

Обратимся к свидетельству одного из вельмож, сенатора Якова Петровича Шаховского, оставившего потомкам свои «Записки». Накануне переворота, сообщает Шаховской, день 24 ноября он провел у вице-канцлера М. Г. Головкина на торжествах по случаю празднования дня рождения его супруги, на которых присутствовало множество сановников, в том числе и иностранные дипломаты. Празднество, сопровождавшееся обедом, ужином и балом, продолжалось до часа ночи. Возвратившись далеко за полночь домой, Яков Петрович улегся спать, но вскоре услыхал стук в ставни спальни и громкий крик экзекутора Сената, «чтоб я как наискорее ехал в цесаревинский дворец, ибо де она изволила принять престол российского правления, и я де с тем объявлением теперь бегу к прочим сенаторам». Спросонья, не разобравшись, в чем суть дела, Шаховской пожелал узнать у экзекутора подробности, но того и след простыл.

Сенатор быстро оделся, сел в карету и отправился к дворцу Елизаветы. На пути оказались толпы народа, так что он вынужден был добираться до цели пешком. Слышались голоса: «Здравствуй, наша матушка Елизавета Петровна». Во дворце он встретил сенатора А. Д. Голицына. «Мы, сдвинувся поближе, спросили тихо друг друга, как это сделалось, но и он, так же как и я, ничего не знал». Наконец, оба сенатора встретились с П. И. Шуваловым, который «рассказал нам о сем с помощью всемогущего начатом и благополучно оконченном деле».

Объяснять восшествие на престол волеизъявлением светских и духовных чинов — не изобретение сочинителей данного манифеста; такое объяснение можно обнаружить и в предшествующих и последующих манифестах, извещавших подданных о восшествии на престол нового государя или государыни в результате переворота кучки заговорщиков. Политика, как видим, и в то отдаленное время была делом нечистоплотным.

Аналогичную фальсификацию можно обнаружить и в другом манифесте, связанном с воцарением Елизаветы Петровны. Если цель манифеста 25 ноября состояла в информировании подданных о том, что отныне трон заняла цесаревна Елизавета, то задача манифеста, обнародованного спустя три дня, 28 ноября, заключалась в обосновании прав Елизаветы на престол, в доказательство того, что она не узурпаторша, а законная его наследница. Манифест ссылается на завещание (Тестамент) Екатерины I, определившее порядок наследования после смерти Петра II бездетным: трон, как помним, должна занять Анна Петровна и ее наследники, и только после нее могла претендовать Елизавета Петровна с наследниками. Анна Петровна скончалась в 1728 году, родив сына Карла-Петра-Ульриха. Он и должен стать наследником после смерти Петра II. Однако члены Верховного тайного совета игнорировали Тестамент, избрав императрицей Анну Иоанновну.

Манифест обвиняет Остермана в том, что он скрыл Тестамент Екатерины, согласно которому наследовать трон должна якобы Елизавета. Но шансов у Елизаветы стать императрицей не было: верховники, за исключением Г. И. Головкина и А. И. Остермана, являясь представителями знатнейших в России фамилий, считали, что сама Екатерина, бывшая служанка пастора Блока, не имела никаких прав царствовать, а ее дети Анна и Елизавета являлись внебрачными. Поэтому имя Елизаветы даже не фигурировало в качестве наследницы престола, и обвинение Остермана в том, что он скрыл существование Тестамента, является зряшным.

Вернемся к заговору. Он происходил не по сценарию, предусматривавшему активное в нем участие Франции и Швеции. Финансовая помощь Франции Елизавете была ничтожной — из запрошенных Елизаветой 150 тысяч рублей на подкупы она получила всего две тысячи дукатов. Шетарди, депеши которого пестрели фразами о его исключительной роли в организации заговора, точнее в подталкивании Елизаветы к тому, чтобы совершить рискованный шаг, не только не участвовал в ночных событиях 25 ноября, но и не знал о них. Маркиза известили о состоявшемся перевороте, когда он был завершен, и ему ничего не оставалось, как поздравить сообщившего ему эту новость П. И. Шувалова с успехом. Посол Франции испытывал некоторую неловкость перед королем и отправил ему пространную депешу с описанием таких деталей переворота, которые создают видимость его активного в нем участия.

На обочине событий оказалась и Швеция. Надежды реваншистов были опрокинуты успешными действиями русской армии, разгромившей в самом начале шведский корпус у Вильманстранда. Поражение лишило шведов возможности триумфально войти в Петербург, чтобы там посадить на трон Елизавету. Эта же неудача, как и переворот, совершенный без участия Швеции, освободили императрицу от выплаты каких-либо компенсаций, ибо услуга не была оказана. Манифест Левенгаупта, вызвавший, по словам Шетарди, у Елизаветы «радость», которая равнялась ее нетерпению, тоже не достиг цели, ибо мог быть распространен после переворота. Поэтому устные обещания цесаревны утратили силу, что бесспорно укрепило позиции и престиж императрицы.

На радостях императрица на третий день после переворота отправила Людовику XV личное послание: «Мы нисколько не сомневались, любезнейший брат и истинный друг, что ваше величество не только по дружественному отношению наших августейших предков с удовольствием узнаете об этом счастливом событии, благоприятном для нашего государства, но будет одушевлено теми же намерениями, которые мы имели касательно всего, что может служить для ненарушимого и прочного сохранения и упрочения дружбы, к счастью, связывающей оба двора, ибо мы, с нашей стороны, во все наше царствование приложим особое старание к тому и с радостью воспользуемся всеми случаями, чтобы все более и более убеждать ваше величество в наших искренних и неизменных чувствах».

Это письмо — свидетельство наивности императрицы, слепо верившей в искренность добрых отношений Франции к России, о которых постоянно напоминал ей Шетарди. В апреле 1742 года австрийский посол Ботта передал царице перехваченную в Вене инструкцию министра иностранных дел двора «любезнейшего брата и истинного друга» послу в Турции де Кастелану, содержавшую самые недоброжелательные выражения в адрес России: «последний переворот означает конец московского величия»; «цесаревна Елизавета решила не предоставлять ни одной высшей должности иностранцам», «предоставленная самой себе Россия не преминет вернуться в свое прежнее ничтожество».

Прочтя эти строки, Елизавета была удивлена, но продолжала находиться в плену изысканных любезностей Шетарди, хотя инструкция несколько остудила пылкую любовь, лично ею испытываемую по отношению к Франции.

Глава 3

После переворота

Легкость, с которой досталась корона дочери Петра Великого, вызвала всеобщее ликование. Радовались успеху не только Елизавета и ее ближайшее окружение, гренадерская рота, совершившая переворот, но и многие вельможи, чье самолюбие и достоинство унижали немцы, окружавшие трон при Анне Иоанновне и сохранившие свое влияние при Анне Леопольдовне. На Дворцовой площади раздавались приветственные возгласы в адрес новой императрицы, восторг народа, запрудившего обширное пространство у Зимнего дворца, был очевиден.

У заговорщиков был план захвата власти, но отсутствовал план, как распорядиться этой властью после удачного исхода переворота, какие изменения последуют в ближайшем и отдаленном будущем во внутренней и во внешней политике страны. Правда, предшествующая глава убеждает нас в том, что заговорщики руководствовались не заранее составленным планом, а сценарием, стихийно и неожиданно возникшим вследствие изменившихся условий.

Что касается планов на будущее, то они отсутствовали — среди участников переворота не было лиц, мысливших категориями государственного масштаба, способных предложить новые пути, по которым должна двигаться страна, либо скорректировать старые. Начнем с самой Елизаветы Петровны, по отзывам современников, не лишенной ума, имевшей сказочно привлекательную внешность, общительную, сострадательную, хотя и мстительную, натуру, не прощавшую нанесенных ей обид. Перечисленных качеств вполне достаточно для положительной оценки частного лица, но они не восполняют отсутствия качеств, необходимых государственному деятелю: масштабного мышления, осознания ответственности за свои поступки перед подданными, желания быть слугой государства и способности тянуть нелегкую лямку этой службы. Словом, добродетели Елизаветы Петровны не были дополнены навыками управления государством и, как увидим в следующей главе, желанием овладеть этими навыками.

В самой общей форме Елизавета Петровна обещала восстановить порядки, существовавшие при ее отце, заявив: «Пусть все будет, как при батюшке». На деле это заявление оказалось выполненным лишь частично — реставрация порядков петровского времени коснулась далеко не всех сфер жизни общества, судеб некоторых учреждений. Так, Сенат из Высокого вновь стал Правительствующим, но более громоздким, чем при Петре Великом: при нем было девять сенаторов, а стало четырнадцать. Восстановлены три центральных учреждения, ликвидированных преемниками реформатора: Берг-коллегия, Мануфактур-коллегия и Главный магистрат. Упразднено учреждение, в котором верховодил А. И. Остерман, являвшееся оплотом немецкого засилья, Кабинет министров. Ликвидирована также недоброй памяти Доимотная комиссия, беспощадно выколачивавшая доимки по налогам и разнообразным сборам. Восстановлен существовавший при Петре порядок назначения на важнейшие должности в государственном аппарате русских вельмож, а не иностранцев.

Перечисленными мерами ограничивалась реставрация петровских порядков. Поэтому обещание «пусть все будет, как при батюшке» имело скорее декларативное, чем реальное значение. Упрекать в этом Елизавету Петровну нет оснований. Напротив, здравый смысл подсказывал ей, что реанимация отвергнутых временем порядков и узаконений грозила утратой короны: не был восстановлен указ о единонаследии 1714 года, вызывавший протест дворян, поскольку он обязывал родителей передавать недвижимое имущество только одному из сыновей; не соблюдалась практика прохождения службы дворянскими отпрысками в качестве рядовых солдат гвардейских полков — для них был учрежден дворянский шляхетный корпус, учебное заведение, освобождавшее их от обременительной солдатской службы; не была восстановлена громоздкая структура областной администрации, породившая колоссальное количество чиновников. Более того, императрица отважилась совершить акцию, противоречившую воле «батюшки», — она восстановила упраздненное им гетманство на Украине. Все это, вместе взятое, свидетельствовало об отсутствии приведенных в систему намерений, которые она собиралась претворить в жизнь.

В ближайшем окружении Елизаветы Петровны, среди участников заговора, отсутствовали лица, способные дать ей разумный совет, подсказать курс, которым должен следовать государственный корабль. Объяснялось это тем, что в годы царствования Анны Иоанновны вельможи чурались опального двора цесаревны, ее двор пребывал в изоляции, исключавшей возможность участия в управлении государством. Придворные должности камер-юнкеров, занимавшиеся Шуваловым и Воронцовым, не могли научить их искусству управления страной. Понадобилось десятилетие, чтобы из молодых людей выросли вельможи, способные исполнять высокие должности в правительственном механизме.

К заговору были причастны два иностранца: лекарь Иоганн Герман Лесток и посол Франции при русском дворе маркиз Шетарди. Лесток, как уже говорилось, импонировал цесаревне близкими ей свойствами натуры: веселостью, беззаботностью, остроумием, услужливостью, но не более того. Посол Шетарди, напротив, был человеком умным, образованным, ловким, умевшим расположить к себе собеседника, но все эти качества были использованы им, выступавшим в качестве главного советника Елизаветы Петровны во внешнеполитических делах, не в интересах России, а во вред ей, в интересах Франции и Швеции.

Итак, программа царствования у Елизаветы Петровны отсутствовала, но сложившаяся после переворота обстановка требовала от нее незамедлительной и решительной реализации неотложных дел. Назовем некоторые из них. Во-первых, как поступить с лицами свергнутой Брауншвейгской фамилии и ее немецким окружением, чтобы лишить ее возможности вернуть себе трон? Второй вопрос, волновавший императрицу, женщину добрую, с переполнявшим ее душу чувством признательности к организаторам переворота, состоял в том, как их достойно отблагодарить. Третья, едва ли не самая сложная задача — как выйти из войны со Швецией, не оскорбляя ее престижа и не нанося ущерба интересам России. Ситуация осложнялась тем, что Швеция взялась решить непосильную для себя задачу — нанести сокрушительное поражение русской армии. Случилось противоположное: не посвященные в тайные замыслы заговорщиков генералы, командовавшие русской армией, выполняя присягу и свой воинский долг, наносили противнику существенные удары, однако эти удары шведов не отрезвляли, и они не отказывались от намерения силой оружия вернуть территории, отошедшие к России по Ништадтскому миру.

Наконец, четвертая, тоже непростая задача — как укротить бесчинствовавших гренадеров, эту пьяную толпу янычар (так их называли современники), безнаказанно творивших произвол в столице.

Решение поставленных задач требовало от императрицы холодной рассудительности, взвешенных действий, учитывающих не только сиюминутные результаты, но и их последствия. Императрица же нередко действовала, руководствуясь не столько рассудком, сколько чувствами, эмоциями, симпатиями и антипатиями. Эта черты ее характера влияли не только на действия и поступки, совершенные после переворота, но и сказывались на протяжении всего ее царствования. Личные интересы и чувства иногда довлели над интересами государственными, последние приносились в жертву эмоциям и в конечном счете приводили или могли привести к нежелательным результатам. Так проявлялся характер императрицы, в котором доброта и сердечность уживались с мстительностью и жестокостью, в особенности если поступки, вызывавшие ее гнев, касались ее личности.

Этими чертами дочь коренным образом отличалась от своего родителя. Петр считал себя слугой государства и свои поступки соразмерял с интересами государства, за исключением тех случаев, когда темперамент брал верх над рационалистическим подходом к делу.

Худ. Никитин Иван Никитич Портрет Петра I. Пер. пол. 1720-х гг.

Холст, масло. Государственный Русский музей, Санкт-Петербург

Господство чувства над рассудком проявилось у императрицы в первые же дни ее царствования, когда решалась судьба свергнутой Брауншвейгской фамилии. Сердобольная императрица, решая судьбу годовалого императора, его сестры, матери и отца, едва не совершила губительного для своих интересов поступка — на третий день после переворота, 28 ноября, был опубликован манифест, определявший будущее Брауншвейгской фамилии. В нем было сказано: «Из особливой нашей природной к ним императорской милости, не хотя никаких им причинить огорчений с надлежащею им честию и с достойным удовольствием, предав все их к нам разные предосудительные поступки крайнему забвению, всех их в их отечество всемилостивейше отправить повелели».

Намерение императрицы отправить на родину свергнутую семью подтверждает и близкий к императрице французский посол маркиз Шетарди: «Отъезд принца и принцессы Брауншвейгской с детьми решен, и, чтобы заплатить добром за зло, им выдадут деньги на путевые издержки и будут с ними обходиться с почетом, должным их званию». Более того, Шетарди извещал министерство, что «царица также предположила назначить им более или менее значительное ежегодное денежное пособие». Елизавета Петровна даже обратилась к Анне Леопольдовне с вопросом, не хочет ли она перед отъездом выразить какое-либо желание. Та выразила единственную просьбу — не разлучать ее с фрейлиной Менгден, на что получила согласие.

Подготовка к отъезду свергнутого семейства не откладывалась в долгий ящик — торжествовавшая победу Елизавета Петровна справедливо считала главной задачей скорейшее выдворение его из столицы, чтобы тем самым лишить возможности авантюрного склада лиц восстановить его в правах. С точки зрения устранения сиюминутной опасности решение удалить императора из столицы было абсолютно правильным, но столь же рискованным и ошибочным было намерение отправить свергнутую фамилию на родину. Император, находясь вне России, мог в любое время стать орудием какого-нибудь авантюриста, либо разменной монетой враждебного России государства, либо средством давления на внешнюю политику России.

Дальнейший ход событий дает основание полагать, что Елизавета Петровна оказалась не столь беспечной и наивной, как могло показаться при чтении манифеста.

Сопровождать правительницу от Петербурга до столицы Курляндии — Митавы было велено генерал-поручику Василию Федоровичу Салтыкову, возглавившему отряд в сто солдат. Как и всегда в подобных случаях, Салтыков был снабжен инструкцией, подписанной в день обнародования манифеста — 28 ноября 1741 года. Она предусматривала маршрут движения кортежа: Петербург — Нарва — Дерпт — Рига. Конечный пункт назначения Митава в то время входила в состав Польши. Инструкция предлагала выезжавшим из России их светлостям оказывать «должное почтение, решпект и учтивость», с тем чтобы им не дать «ни малейшей причины в чем-либо к жалобе». Инструкция обязывала Салтыкова заботиться о комфорте путешественников, об обеспечении их разнообразным продовольствием, жильем, чтобы они до границы не испытывали никаких неудобств. На путевые расходы ассигновалась крупная по тем временем сумма — шесть тысяч рублей.

В течение суток, истекших со времени подписания манифеста и инструкции, в сознании Елизаветы Петровны произошли изменения, ужесточившие надзор за путешествующей фамилией: в манифесте и инструкции 28 ноября императрица предстает милосердным человеком, великодушно прощавшим притеснения, чинимые ей Брауншвейгской фамилией в месяцы, когда Анна Леопольдовна была правительницей. 29 ноября Елизавета подписала так называемую «секретную» инструкцию, значительно ограничивавшую свободу подневольных путешественников: Салтыкову предписывалось строго следить за тем, чтобы конвоируемые пребывали в полной изоляции, чтобы они ни с кем не общались, особенно бдительно надлежало следить за возможными «подсылками» из Петербурга. Присмотр надо было осуществлять с возможной деликатностью, скрытно, «искусным образом», чтобы у принцессы и принца не вызвать подозрений и недовольства.

Секретный надзор за путешественниками поручалось вести офицерам, специально приставленным к каретам, в которых ехали члены семьи и их прислуга. В отличие от инструкции 28 ноября, предусматривавшей проезд кортежа через крупные города и использование для ночлега дворцов, секретная инструкция предписывала объезжать города, двигаться по глухим дорогам и «беспременным образом изыскивать приличные претексты» (причины. — Н. П.) при объяснении изменений маршрута; если проезд через города неизбежен, то его следовало совершать в ночные часы.

Едва просохли чернила на подписи Елизаветы под «секретной» инструкцией, как в тот же день была подписана новая, на этот раз «секретнейшая» инструкция, которая перечеркивала содержание двух предшествующих. Если первые две требовали «поспешности» в езде, то «секретнейшая» предлагала совершать продолжительные остановки — «путь продолжать как возможно тише»; в Нарве, например, под предлогом невозможности обеспечить кортеж лошадьми надлежало сделать остановку на восемь — десять дней. Но главное отличие «секретнейшей» инструкции состояло в изменении конечного пункта путешествия — вместо доставки семейства в заграничную Митаву его следовало оставить в Риге, то есть в пределах России.

До сих пор в точности не выяснено, как случилось, что императрица в течение двух суток подписала три исключавшие друг друга инструкции. Нам представляется наиболее вероятным следующее объяснение поступков императрицы: манифест и инструкция 28 ноября явились плодом искреннего порыва великодушия и милосердия Елизаветы Петровны, проявленных ею без консультации с более опытными советниками, без учета того, какие беды могло принести для нее и для страны пребывание свергнутого императора за пределами России. «Секретная» и «секретнейшая» инструкции — результат стороннего влияния на императрицу, причем это влияние в полной мере проявилось не сразу, а нарастало постепенно, пока не вылилось в окончательное решение оставить пленников в России.

Подобный ход событий подтверждает и донесение саксонского посланника Пецольда в Дрезден: «Если при восшествии на престол императрицы Елизаветы обещано было в манифесте свободно отпустить из России принцессу Анну, то это произошло единственно от того, что сказалось не довольно основательное обсуждение этого предмета. Теперь же, конечно, никто, желающий царице добра, не посоветует ей этого, да и никогда тому не бывать, пока он, Лесток, жив и что-нибудь значит. Россия есть Россия, а так как не в первый раз случается на свете, что публично объявленное не исполняется потом, то императрице будет решительно все равно, что подумает об этом публика».

Отметим, если бы у Елизаветы изначально не было намерения отправить поверженное семейство «во отечество», то маршрут движения кортежа пролегал бы не к западным границам, а во внутренние губернии России или в Сибирь, Пецольд, как видим, назвал и советника, по настоянию которого узники были оставлены в России, — им оказался лекарь Лесток.

Одновременно с удалением из столицы Брауншвейгской фамилии Елизавета Петровна проявила не менее важную заботу о безопасности трона — содержание под стражей и предание суду самых активных противников воцарения Елизаветы Петровны, способных, если они будут на свободе, поколебать уверенность императрицы в прочности своего положения. Напомним имена взятых под стражу: Остерман, Миних, Головкин, Левенвольде, Темирязев.

Незаурядной личностью, более всех виновной в том, что в течение одиннадцати лет преграждал цесаревне Елизавете путь к трону, был Андрей Иванович Остерман. Он пережил смену пяти царствований: Петра Великого, Екатерины I, Петра II, Анны Иоанновны, Иоанна III, благополучно избегал тяжких последствий происходивших при дворе потрясений, вовремя умея притвориться больным, уклониться от схваток соперничавших сторон до тех пор, пока не убеждался, что одна из них брала верх, и тогда спешил примкнуть к победителям.

Всматриваясь в его биографию, нетрудно заметить важную особенность его карьеры, подмеченную как современниками, так и историками. Ему много раз доводилось быть в эпицентре событий: в одних случаях, во избежание возможных неприятностей, он назывался больным, залегал на дно и как бы со стороны зорко наблюдал за ходом событий; в других случаях он, уклоняясь от явного участия в событиях, управлял ими втайне. При этом он всякий раз руководствовался судьбой своей карьеры. Ради нее он готов был на мелкие и крупные подлости, проявляя черную неблагодарность лицам, ему покровительствовавшим, как, например, Шафирову и Меншикову. Во всех случаях Остерман умел выходить сухим из воды, постоянно изображая свою непричастность к трагедиям, постигшим тех или иных вельмож.

Необыкновенный нюх, которым он обладал и которым ловко пользовался, на этот раз проявился с опозданием и не спас Андрея Ивановича от беды. Что он страдал подагрой и нуждался в лечении — факт бесспорный. Однако бесспорно и другое — неслучайность выбора времени для выезда из России для лечения недуга: болезнь его терзала несколько лет, но желание оказаться за границей и избавить себя от ожидаемой кары он высказал лишь за несколько недель до своего падения. Нельзя не согласиться с объяснением этого факта английским дипломатом Финчем: «Никогда не поверю, чтобы он отправился в путь, пока не уверился, что доверие к нему утрачено совершенно».

У Елизаветы Петровны и Остермана издавна сложились неприязненные отношения, по крайней мере раньше 1730 года, когда он не предъявил Верховному тайному совету завещание Екатерины I, из которого следовало, что наследницей престола должна была стать цесаревна. Елизавета Петровна, видимо, также заподозрила Остермана в проявленной им инициативе с отчетом о расходовании выделенных ей денег — расточительность не позволяла цесаревне держаться в рамках ассигнованной суммы, и она постоянно пребывала в долгах. Андрей Иванович позволял себе и мелкие уколы, ущемлявшие самолюбие цесаревны. Так, цесаревна в правление Анны Леопольдовны стала ревниво относиться к непочтительности, проявляемой к ее сану дочери Петра Великого: в октябре 1741 года персидский посол лично раздавал подарки шаха представителям двух династий: Брауншвейгской и Романовых. Елизавета Петровна была глубоко оскорблена, что ей подарок вручил не посол, а чиновник посольства. Цесаревна заподозрила в нарушении этикета Остермана и, возмущенная этим поступком, заявила: «Скажите Остерману следующее: если он забыл, что мой отец и моя мать возвысили его из должности учителя и незначительного секретаря, в которой он прежде состоял, то я сумею ему напомнить, что я дочь Петра I и об уважении, какое он мне обязан оказывать».

Это заявление не относится к числу выдуманных, его подтвердил и Шетарди, который записал после беседы с Елизаветой: «Остерман по кончине Петра I был лишь очень незначительным лицом и обязан всем своим возвышением царице Екатерине, матери принцессы; самое меньшее, что она считала возможным сделать в наказание за его неблагодарность, — это лишить его всех должностей, как только она будет иметь на то власть».

Елизавета Петровна напрасно приписывала возвышение Остермана своей матери. На самом деле именем Екатерины действовал Меншиков, покровительствовавший Андрею Ивановичу и усердно содействовавший его карьере. Это по рекомендации Александра Даниловича Остерман был назначен членом Верховного тайного совета; умение угодить патрону вместе с умением организовать работу учреждения, в котором служил, постепенно превратило Андрея Ивановича в незаменимого человека, на котором держалась повседневная работа Верховного тайного совета.

Английский дипломат был крайне удивлен столь резким выпадом против Остермана, чего ранее не позволяла себе цесаревна: «Все были поражены той живостью и горячностью, с какой она говорила об этом обстоятельстве».

Другое, по сути ничтожное нарушение придворного этикета Елизавета Петровна тоже приписывала проискам Остермана: на торжество по случаю годовщины со дня рождения императора ее приглашал не обер-гофмаршал, как положено по придворному этикету, а гофмаршал.

Но все эти козни Андрея Ивановича бледнели в сравнении с повторной утайкой завещания Екатерины I и его намерением выдать Елизавету замуж за какого-нибудь захолустного принца и тем самым лишить возможности когда-либо занять престол. Елизавета Петровна решительно возражала против любого замужества и одному из женихов, французскому принцу Людвигу Франсуа Конти, шутя заявила, «что девице, достигшей 32 лет, неприлично искать жениха».

План Остермана, поданный еще Анне Иоанновне, напротив, состоял в выдворении цесаревны из России с помощью замужества. Он стал известен Елизавете после переворота, ареста Остермана и обнаруженного среди его бумаг документа следующего содержания: «1) Хотя опасения большого не видно, — делился своими соображениями Андрей Иванович с Анной Иоанновной, — чтоб со стороны голштинского принца и тетки его (Елизаветы. — Н. П.) несправедливейшему намерению ее императорского величества для предбудущей сукцессии (наследии престола. — Н. П.) какое важное препятствие быть могло, однако ж, с другой стороны и о том сумневаться невозможно, что может быть мочи и силы у них не будет, а охоту иметь будут; 2) права никакого они к тому не имеют, понеже в единой самодержавной воле и власти ее императорского величества состоит по собственному своему соизволению и благобретению сукцессора определить и назначить; 3) но дабы такожде всякие способы и возможности к тому отнять, видится, не беспристрастно против того потребные меры и возможности им к тому принять, и человеческие возможные предосторожности взять. Что принадлежит до тетки, то оную отдалить без сумнения наиспособнейшии и наилегчайшии способ был бы единожды за всё себя без всякого опасения от ней привести и для того приходит в рассуждение, в чем и прежде сего рассуждение было, а именно не возможно ли оную за отдаленного чужестранного и особливо за такого принца замуж выдать, от которого никогда никакое опасение быть не может. А против Голштинского принца можно чрез добрые и пристойные гарантии себя обнадежить». Известно, что Анна Иоанновна готова была реализовать план Остермана, но этому воспротивился Бирон. Не ясно, однако, почему этими советами и убедительными доводами не воспользовалась Анна Леопольдовна.

Для следствия над взятыми под стражу вельможами была учреждена Следственная комиссия в составе генералов Н. И. Ушакова и В. Я. Левашева, тайного советника А. Л. Нарышкина, генерал-прокурора князя Н. Ю. Трубецкого и князя М. М. Голицына, которой велено было определить степень виновности каждого из арестованных.

Строго говоря, учреждение комиссии, как и ее назначение, носило формальный характер: главная вина обвиняемых изложена задолго до создания Следственной комиссии — в манифесте 28 ноября 1741 года, и ее задача состояла в определении меры наказания каждому из обвиняемых.

Самые тяжкие обвинения были предъявлены А. И. Остерману. Главная его вина состояла в том, что он после смерти Петра II и Анны Иоанновны духовную матери Елизаветы Петровны «не токмо ничем не представлял, но умышленно оную утаил разными вымыслы в недейство приводить и весьма уничтожить старался». Остерман, кроме того, обвинялся в сочинении проекта о правах Анны Леопольдовны на императорскую корону. Все это Остерман совершал, «усердствуя принцессе Анне» и в намерении «отлучить от наследства» Елизавету Петровну.

Личные обиды, нанесенные Елизавете Петровне, дополнялись множеством преступлений, наносивших ущерб государству: принимал единолично важные решения, ни с кем не советуясь, «на важнейшие посты в государстве употреблял чужих наций (и не довольно известных о их состоянии) людей, а не российских природных», ограждал иноземцев от наказания за преступления, многим из них выдавал из казны крупные денежные суммы, производил рекрутские наборы, своим свойственникам помогал продвижению по службе не по их достоинствам, а по родству, искоренял «многие славные и древние фамилии», подвергая их представителей «жестоким и неслыханным мучениям и экзекуциям», не щадя при этом не только знатных, но и «духовных персон».

Перечень преступлений фельдмаршала Миниха был короче, чем у Остермана, но зато в нем имелось такое серьезное, как стремление вручить правление Российской империей «в чужестранные руки». Под этим подразумевалось активное участие Миниха в назначении Бирона регентом, а затем низложение его, причем во время последней операции он объявил караулу, охранявшему дворец, что он якобы действует в интересах Елизаветы, а в действительности провозгласил правительницей Анну Леопольдовну, то есть обманул дворцовую стражу.

Миних обвинялся в том, что он «нам раньше чинил озлобление», устроив слежку за цесаревной. Вспомнили и об ущербе, нанесенном интересам России, когда он возглавлял Военную коллегию и занимал пост главнокомандующего в двух войнах: не привлекал генералитет для советов, но поступал «для собственной своей славы», не заботился «о сбережении людей», не имел никакого о них попечения, изнурял маршами, без всяких на то оснований штрафовал русских офицеров, некоторых представителей знатных фамилий держал под арестом скованными, «свойственников же своих и адрегентов или согласников не по достоинству производил».

Любопытная деталь обнаружилась в поведении подследственных: Остерман признал себя виновным по всем пунктам предъявленных обвинений, в то время как Миних упорно их отрицал. Общеизвестна активная роль Миниха в назначении Бирона регентом. Тем не менее фельдмаршал, зная, что Бирона услали за тридевять земель, в Пелым, настойчиво твердил, что «у него с ним, с регентом, умысла и тайного согласия в противность государственной пользы не было, и он к нему прямо конфиденции не имел».

Отрицал Миних и обвинение в том, что, явившись во дворец, чтобы взять Бирона под стражу, он объявил караулу, что действует ради вручения короны Елизавете Петровне. Поначалу он показал: «Об имени императорского высочества императрицы Елизаветы Петровны и о герцоге Голштинском ничего он тогда не упоминал». После очных ставок под напором показаний очевидцев он признал, что «такие слова, как они показывают; о государыне императрице Елизавете Петровне и принце Голштинском он тогда, как ныне припоминает, говорил». Как тогда было принято, Миних сослался на слабую память. Он признал, что по повелению Анны Леопольдовны «организовал слежку за цесаревной», но «за беспамятством» утаил, что одному из соглядатаев разрешил нанимать извозчиков, чтобы ездить вслед за ней.

Серьезные обвинения были предъявлены Миниху как полководцу, командовавшему русской армией в двух войнах: за польское наследство и в русско-турецкой. Ему ставили в вину, что он начинал сражения без консультаций с генералитетом, отчего войска несли тяжелые потери, размеры которых он скрывал; что он продвигал по службе иностранцев в ущерб русским офицерам, часто применял по отношению к последним штрафные санкции — от рядовых до полковника включительно. Миних признал свою вину лишь в том, что штрафовал русских офицеров без суда и следствия («признавается виновным и просит милостивого прощения»). Остальные обвинения Миних отрицал, причем делал это столь неуклюже, что вызвал раздражение у всех, кто слушал его показания, в том числе и у Елизаветы Петровны, сидевшей за шторкой и оттуда следившей за следствием.

Почему он не показал генералам составленной им диспозиции атаки Гагельберга (война за польское наследство), стоившей русской армии значительных потерь? Потому что «уповал, что оная (диспозиция. — Н. П.) учинена порядочно». Почему скрыл подлинные потери при штурме этой крепости? Ответ: из-за «своей о том уроне печали».

Темной выглядит и история с бегством польского короля Станислава Лещинского из Данцига. Миних хвастливо заявлял в донесении двору, что «из города незамеченной не выйдет даже мышь». В действительности удалось бежать из блокированного Данцига даже королю, переодевшемуся в крестьянское платье. Следствие подозревало фельдмаршала в причастности к побегу Лещинского: «Для чего ты из Данцига упустил, с кем в том имел согласие, каким порядком оное происходило и что ты себе за то получил?» — допытывались следователи. Миних, разумеется, отпирался, зная, что свидетеля, доносившего о причастности его, фельдмаршала, к побегу, нет в живых.

Думается, и у Остермана были основания отклонить некоторые обвинения, но опытный интриган, постигший все тонкости подобных следствий, вполне сознавал бесполезность отрицать предъявленное обвинение, заведомо зная, какой приговор вынесет комиссия.

Бывший обер-гофмаршал Е. Г. Левенвольде, креатура Остермана, обвинялся в пособничестве своему шефу в его действиях как против Елизаветы Петровны, так и против интересов государства. Обвинялся он и в казнокрадстве: «великие суммы и пенсии ко истощению казны себе и другим исходотайствовал».

Вина барона К. Г. Менгдена, бывшего президента Коммерц-коллегии, состояла в продаже за границу в неурожайные годы, постигшие Россию, хлеба, что удвоило его цену в стране, отчего пострадали как обыватели, так и казна; в назначении Бирона регентом и участии в составлении обращенной к нему челобитной с просьбой согласиться быть регентом. Менгдену приписывались слова, призывавшие немцев к сплочению вокруг Бирона, символизировавшего немецкое засилье: «Если Бирона не будет, то они, иноземцы, все пропадут».

Бывший вице-канцлер М. Г. Головкин обвинялся в сочинении проекта указа, навсегда отрезавшего Елизавете Петровне путь к трону, — «о бытии рождаемым от принцессы Анны принцессам наследниками Российского престола», а самой Анне Леопольдовне быть императрицей, чем «нас он от наследства безбожно и против всего света законов отлучить намерен был».

Вина самого низкого по рангу среди находившихся под следствием вельмож, действительного статского советника Ивана Темирязева, состояла в том, что он первым подал мысль правительнице завладеть короной и дал задание сочинить соответствующий манифест.

Следственная комиссия, одновременно выполнявшая и судебную функцию, вынесла обвиняемым суровый приговор: Остермана — колесовать, Миниха — четвертовать, остальным — отрубить голову. Императрица, давшая клятву не проливать крови своих подданных, проявила милосердие, заменив казнь ссылкой: Остермана — в Березов, Миниха — в Пелым, Менгдена — в Колымский острог, Левенвольде — в Соль-Камскую, остальных — в Сибирь.

17 января 1742 года жители новой столицы барабанной дробью были оповещены о намечавшейся на следующий день экзекуции над осужденными. Экзекуция состоялась 18 января, а манифест о винах и мерах наказания был обнародован четыре дня спустя после экзекуции. Этот факт — доказательство неуверенных действий нового правительства.

Свидетельства современников дают представление о поведении преступников во время экзекуции и отправления их в ссылку. Одни из них проявили малодушие, другие, пребывая в состоянии шока, — равнодушие, третьи, к ним относился Миних, выказывали присутствие духа, бравировали готовностью принять смерть.

Приведем описание экзекуции, наблюдавшейся Э. Финчем из окна. Осужденных вывели из Петропавловской крепости, где они содержались, в сопровождении многочисленных солдат с примкнутыми штыками. Все они двигались пешими, лишь Остермана, лишенного способности передвигаться самостоятельно, везли в простых санях, запряженных одной лошадью. Осужденных подвели к эшафоту «около десяти часов, вынесли на носилках графа Остермана. Секретарь прочел перечисление преступлений, ему приписанных, изложенных на пяти листах. Его превосходительство, украшенный сединами, с длинной бородой, все время слушал с непокрытой головой внимательно и спокойно. Наконец, провозглашен был и приговор. Граф, как я слышал, должен был подвергнуться колесованию. Однако никаких приготовлений к такой ужасной казни не было видно. На эшафоте стояли две плахи с топорами при них, немедленно солдаты вытащили несчастного из носилок и голову его положили на одну из них. Подошел палач, расстегнув бывшие на преступнике камзол и старую ночную рубашку, оголил его шею. Вся эта церемония продолжалась с минуту. Затем графу объявили, что смертная казнь заменена ее величеством вечной ссылкой. Тогда солдаты подняли его и снова посадили на носилки.

Изобразив нечто вроде поклона наклонением головы, он тотчас сказал (и это были единственные слова, им произнесенные): „Пожалуйста, отдайте мне мой парик и шапку“, — тут же надел и то, и другое и, нимало не изменив своему спокойствию, стал застегивать ночную рубашку и камзол».

От описания поведения у эшафота остальных осужденных Финч воздержался, отметив лишь их изменившуюся внешность: все они, за исключением Миниха, стояли с длинными бородами, «но фельдмаршал был обрит, хорошо одет, держался с видом прямым, неустрашимым, бодрым, будто во главе армии перед парадом». Фельдмаршал, как известно, любил демонстрировать свою неустрашимость и выдержку перед рвавшимися рядом снарядами. И на этот раз он в разговоре с солдатами, конвоировавшими преступников к эшафоту, «как бы шутил» с ними «и не раз повторял им, что в походах перед лицом неприятеля, где он имел честь командовать ими, они, конечно, всегда видели его храбрым. Таким же будут видеть его и до конца».

Другое свидетельство принадлежит перу сенатора Я. П. Шаховского, назначенного ответственным за отправку осужденных в ссылку. Операция была намечена на следующее утро после экзекуции, к исходу дня в столице не должно находиться ни одного осужденного, всех их надлежало отправить к месту назначения. В течение суток жены осужденных, если они пожелают отправиться в ссылку вместе с мужьями, должны были упаковать необходимый для проживания в глухих местах немудреный скарб, а Шаховской — укомплектовать из гвардейцев команды для сопровождения ссыльных и обеспечения их санями и лошадьми.

Сенатор подробно описал как собственные переживания при исполнении бередившего душу поручения, так и поведение некоторых осужденных. Первым был отправлен Остерман. «По вступлении моем в казарму, — поделился своими наблюдениями Я. П. Шаховской, — увидел я оного, бывшего кабинет-министра графа Остермана, лежащего и громко стенащего, жалуясь на подагру, который при первом взоре встретил меня своим красноречием, изъявляя признанности в преступлении своем и прогневании нашей всемилостивейшей монархини, кое здесь я подробно за излишнее почел».