Елизавета Петровна

Цесаревна Елизавета Петровна не располагала возможностями облагодетельствовать своего избранника чинами и поместьями. Награды посыпались на него одна за другой лишь после того, как цесаревна стала императрицей, а в десятилетнее правление Анны Иоанновны ему довелось разделить все невзгоды, выпавшие на долю его опальной возлюбленной.

Среди лиц, составлявших интимный кружок цесаревны, видное место занимали братья Шуваловы. В отличие от пастуха и певчего церковного хора, едва владевшего грамотой, добродушного и ленивого, чуравшегося интриг, братья Шуваловы, как и Воронцов, отличались большей образованностью, энергией и честолюбием. При цесаревне Елизавете братья были камер-юнкерами ее двора, а после ее воцарения достигли умопомрачительных высот в карьере.

Пятым членом компании, коротавшим время при опальном дворе цесаревны, был француз Лесток. Приехав в Россию, он был определен лекарем цесаревны Елизаветы, но за распутную жизнь Петр сослал его в Казань. Лесток был возвращен из ссылки Екатериной I, а после ее смерти вновь занял должность лекаря цесаревны. Иоганн Герман Лесток импонировал цесаревне близкими ей чертами характера: веселым нравом, беззаботностью, общительностью, легкомыслием, что дало ему возможность войти к ней в доверие и занять положение ее советника.

Цесаревна Елизавета Петровна долгие годы не проявляла интереса к власти — ее честолюбие в царствование матери и племянника оттеснялось на второй план всякого рода удовольствиями, в том числе и любовными утехами, мысли о будущем ее не волновали, она держалась в стороне от дворцовых интриг. Она решительно отвергла предложение Лестока домогаться короны после смерти Петра II в 1730 году.

При Анне Иоанновне она вела себя так, чтобы не раздражать жестокую и мстительную императрицу. Старания ее увенчались успехом — ей удалось остаться в столице, причем не без помощи фаворита императрицы Бирона. Анна Иоанновна склонна была заточить цесаревну в монастырь, но вступился Бирон, тайно надеявшийся жениться на ней после смерти своей болезненной супруги или женить своего брата.

В 1740 году Анна Иоанновна скончалась, и императором был провозглашен шестинедельный сын ее внучатой племянницы Анны Леопольдовны и ее супруга герцога Брауншвейгского. Это событие пробудило интерес Елизаветы Петровны к императорской короне.

Дело в том, что ко времени смерти Анны Иоанновны в стране действовало два исключающих друг друга закона о порядке престолонаследия: Устав о наследии престола, изданный Петром Великим в 1722 году, и Тестамент (завещание) Екатерины I 1727 года. По Уставу о наследии престола право назначать себе преемника предоставлялось царствующему государю — «кого он похочет, того и назначит», в то время как по обычному праву, которым руководствовались в предшествующие столетия, наследником автоматически становился старший из сыновей. Завещание Екатерины I, вопреки Уставу о наследии престола, определило преемников на ближайшие десятилетия: трон должен был занять Петр II — внук Петра I, сын царевича Алексея Петровича, погибшего в 1718 году; в случае его смерти бездетным престол должен принадлежать старшей дочери Петра Великого — Анне, а если после ее кончины не останется детей, то наследницей становилась Елизавета Петровна и ее потомки.

Неизвестный художник Портрет герцога Курляндского Эрнста Иоганна Бирона. XVIII в.

Рундальский дворец, Латвия

После неожиданной смерти юного Петра II, не оставившего завещания, Верховный тайный совет, являвшийся высшим органом власти, игнорируя Тестамент Екатерины I, избрал императрицей Анну Иоанновну, выданную Петром I замуж за Курляндского герцога, который скончался после свадебных торжеств в пути из Петербурга в столицу герцогства Митаву. Выбор Верховного тайного совета нельзя считать случайным — верховники считали, что Анна Иоанновна, 19 лет с лишним прожившая вне России, не имея своей «партии» внутри страны, охотно подпишет документ, ограничивавший ее власть в их пользу. Так оно и случилось — Анна Иоанновна подписала «Кондиции» в Митаве, но, прибыв в Москву, обнаружила, что олигархические притязания верховников не поддерживают ни гвардия, ни широкие круги дворянства, разорвала «Кондиции» и объявила себя самодержавной императрицей.

В итоге троном овладела вторая ветвь династии Романовых, родоначальником которой был сводный брат Петра I Иоанн Алексеевич.

Напомним, у царя Алексея Михайловича было две супруги: от первой из них, Марии Ильиничны Милославской, царь имел множество детей, в том числе сына Федора, занимавшего трон в 1676–1682 годах и умершего в двадцатилетнем возрасте, и знаменитую царевну Софью. После смерти Федора Алексеевича, по обычаю того времени, престол должен был занять следующий по старшинству сын Алексея Михайловича Иоанн — болезненный, подслеповатый, косноязычный 16-летний юноша, но по настоянию патриарха на престоле оказался десятилетний сын от второй супруги царя, Натальи Кирилловны Нарышкиной, — Петр Алексеевич.

Милославские не смирились с передачей трона Нарышкиным, организовали Стрелецкий бунт, в результате которого на троне оказались два несовершеннолетних царя — сводные братья Иоанн и Петр, а регентшей над ними стала энергичная и честолюбивая царевна Софья Алексеевна. Она правила Россией до 1689 года, когда была свергнута Петром и заточена в Новодевичий монастырь, где и скончалась в 1704 году. Формально страной управляли два царя, но фактически власть принадлежала не по летам деятельному Петру Алексеевичу. Таким образом, в борьбе за трон верх одержала вторая ветвь династии Романовых, происходившая от второй супруги царя Алексея Михайловича — Н. К. Нарышкиной.

А. Д. Меншикову, П. А. Толстому и прочим «птенцам гнезда Петрова» удалось посадить на трон вдову скончавшегося императора Екатерину I, а последняя назначила своим преемником, как выше было сказано, Петра II. После его кончины на престол была возведена представительница династии Романовых, ведущая начало от первой супруги царя Алексея Михайловича — М. И. Милославской.

У Иоанна Алексеевича было три дочери: Екатерина, Анна и Прасковья. Петр Великий, стремясь укрепить влияние России на европейские дела, использовал в качестве инструмента брачные союзы: дочь Анну он выдал замуж за герцога Голштинского, а дочерей сводного брата Иоанна Екатерину — за герцога Мекленбургского, Анну — за герцога Курляндского. Младшая болезненная дочь Прасковья осталась незамужней.

Умирая бездетной в 1740 году, Анна Иоанновна назначила преемником сына своей племянницы Анны Леопольдовны (дочь Екатерины Мекленбургской), выданной замуж за герцога Брауншвейгского Антона Ульриха. Рожденного за шесть недель до смерти Анны Иоанновны ребенка нарекли Иваном, регентом до совершеннолетия императрица назначила своего фаворита Бирона. Однако Бирон удержался на этом посту всего три недели, а затем был свергнут фельдмаршалом Минихом с отрядом гвардейцев, и Анна Леопольдовна получила должность правительницы и титул «высочества».

Из всех переворотов, происшедших в XVIII столетии, этот был самым легким. 7 ноября во время представления кадетов, из которых герцогиня должна была выбрать себе пажей, она пожаловалась фельдмаршалу: «Граф Миних! Вы видите, как обращается со мною регент. Мне многие надежные люди говорили, что он намерен выслать меня за границу. Я готова и уеду, но если вы можете, похлопочите, чтобы, по крайней мере, отпустили со мною и моего ребенка».

У фельдмаршала, человека крайне тщеславного, тут же возникла мысль извлечь из сложившейся ситуации выгоду, которую он не извлек из своего активного участия в назначении регентом Бирона. Взяв клятву у Анны Леопольдовны никому не сообщать о состоявшемся разговоре, Миних через день, 9 ноября, в два часа ночи отправился в Зимний дворец, разбудил герцогиню и заявил ей: «Каждая минута дорога, нынче же будет смещен караул Преображенского полка, состоящего в моей команде; я жду от вас решительного повеления…»

Группа солдат во главе с Минихом и его адъютантом полковником Манштейном двинулась к Летнему дворцу, где крепко спали Бирон и его супруга. Манштейн без всякого сопротивления со стороны караула вошел в покои Бирона и арестовал его. В два часа дня 9 ноября закрытая карета отправилась в Шлиссельбург, где бывший регент превратился в узника.

О том, что совершенный Минихом переворот был полной неожиданностью для современников, своего рода сюрпризом для них, явствует из многих свидетельств. Английский посол Э. Финч подтвердил совершеннейшую неосведомленность вельмож о событиях во дворце: «Здесь никто 8 ноября, ложась в постель, не подозревал, что узнает при пробуждении». Сколь неожиданным был арест Бирона для вице-канцлера А. П. Бестужева-Рюмина, любимца регента, видно из вопроса, заданного им офицеру, прибывшему, чтобы взять его под стражу: «Что за причина немилости регента?»

Даже кабинет-министр А. М. Черкасский 9 ноября, то есть в день, когда Бирон уже содержался в каземате Шлиссельбургской крепости под крепким караулом, предпринял попытку пробиться в его апартаменты. Не имел понятия о случившемся и всезнающий А. И. Остерман. Кабинет-министр, по своему обыкновению, сказался больным. Он решил повременить с поздравлением Анны Леопольдовны до тех пор, пока не убедился, что судьба Бирона решена окончательно и бесповоротно. «Остерман при первом известии от великой княгини почувствовал такие колики, что извинился в невозможности явиться к ней, и прибыл ко двору только тогда, когда за ним прислали вторично с известием об аресте регента».

Неизвестный художник Портрет императрицы Анны Иоанновны. XVIII в.

Холст, масло. Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург

Свергнув Бирона, тщеславный Миних рассчитывал, что Анна Леопольдовна щедро отблагодарит его давно желаемым чином генералиссимуса, но каково же было его удивление и раздражение, когда в обнародованном 11 ноября списке награжденных напротив чина «генералиссимус» он обнаружил не свою фамилию, а фамилию отца императора — Антона Ульриха. Миних должен был довольствоваться должностью первого кабинет-министра. Стараниями «мудрого» Остермана должность Миниха нисколько не прибавляла ему власти, ибо Кабинет министров отныне делился на три самостоятельных департамента и на долю фельдмаршала досталась власть, которой он владел ранее, — президента Военной коллегии. Внутренней политикой должен был ведать возведенный в великие адмиралы Остерман, а внешней политикой — получивший должность канцлера Черкасский.

Раздосадованный Миних излил свою желчь в манифесте о пожаловании генералиссимусом Антона Ульриха. Манифест содержал уязвлявшие самолюбие принца слова о том, что чин генералиссимуса за его великие заслуги было бы справедливо присвоить Миниху, но он, Миних, отрекается от этого чина в знак «его высочества почтения». Остерман не слыл бы великим интриганом, если бы не воспользовался этой оплошностью своего заклятого врага, которому он ранее покровительствовал.

Миних позволил себе еще одну бестактность — он игнорировал все приказы, исходившие от новоиспеченного генералиссимуса, чем настроил против себя находившихся в разладе принца и правительницу.

Таким образом, Миних сам дал повод Брауншвейгской фамилии избавиться от него — сгоряча он в знак протеста высказал намерение уйти в отставку, рассчитывая, что его станут умолять остаться в правительстве, что без его опыта правительница потерпит крах. Миних просчитался, ему не по плечу было тягаться с многоопытным интриганом Остерманом, — его просьба об отставке была тотчас удовлетворена, и Миних оказался не у дел.

24 марта правительница изложила своему фавориту причины, вынудившие ее принять отставку Миниха: «Он неисправим в своем доброхотстве к Пруссии, тогда как я ему много раз выражала решительную мою волю помочь Марии Терезии (австрийской королеве). Кроме того, я ему давала понять, чтобы он все повеления, приходящие к нему от моего мужа, исполнял как мои собственные; он как будто и знать не хочет, и не только отказывается принимать их, но не исполняет решительно и моих собственных приказаний, а вместо того делает распоряжения противные». Подлинное объяснение причин отставки Миниха заложено в последней фразе: «Я не могу дальше откладывать его увольнение, потому что нельзя быть спокойной, пока имеешь дело с таким человеком». Опасение, что Миних с такой же легкостью, с какой он преподнес власть Анне Леопольдовне, может отнять ее и передать более покладистому претенденту, явилось главной причиной коварного поведения правительницы и ее готовности немедленно удовлетворить просьбу Миниха. Кстати, официальное основание для отставки отсутствовало — Миних заявил о нем в частной беседе в устной форме.

Миниха опасалась не только правительница, но и Остерман, столь же тревожившийся за свою карьеру при непредсказуемых действиях несостоявшегося генералиссимуса. Остерман, согласно донесению Линара, действовал через супруга правительницы Антона Ульриха, находившегося под полным влиянием опытного интригана. Граф Линар доносил 10 марта 1741 года: «Граф Остерман, лишенный выгоды бывать у правительницы столь же часто, как граф Миних, старается привлечь на свою сторону генералиссимуса, дабы чрез него могли доходить его внушения… принц часто ездит к графу Остерману, остается у него подолгу, и по отзывам его для всех становится заметно, что он берет уроки общей политики».

Генеалогическое древо Романовых от царя Алексея Михайловича было изложено для того, чтобы читатель усвоил простую мысль — объявление наследником престола представителя ветви Романовых от Иоанна Алексеевича напрочь отрезало Елизавете Петровне путь к трону. Единственный способ овладеть им состоял в использовании силы, то есть путем переворота: свержение Иоанна Антоновича и его правительницы-матери Анны Леопольдовны. С опозданием проснувшееся честолюбие Елизаветы Петровны не без помощи внушений Лестока подвигло ее на организацию заговора с целью лишить Брауншвейгскую фамилию трона.

Переворот в пользу Елизаветы Петровны отличался некоторыми особенностями. Едва ли не главная из них состояла в том, что к захвату власти готовились заранее и в глубокой тайне. Заговор возглавляла сама претендентка на трон. Напомним, предшествующие перевороты походили в значительной мере на импровизацию, исполнители которой действовали от имени претендентки на престол. Подобным способом совершилось вступление на престол Екатерины I и свержение регента Бирона. Теперь же сама претендентка двинулась во главе заговорщиков в рискованный поход за короной.

Особенность вторая — социальный состав участников переворота. Как и прежде, главным действующим лицом была гвардия. Но гвардия времен Петра Великого разительно отличалась от гвардии елизаветинского царствования. При Петре в гвардейских полках служили преимущественно дворяне; теперь же стараниями Бирона и Миниха, стремившихся обезопасить себя от дворянских притязаний распоряжаться троном, в гвардии заметно возрос удельный вес крестьян и горожан. Анализ социального состава заговорщиков подтверждает слова современника о том, что в гвардейских полках стали «все люди простые, мало способные сохранить столь важную тайну».

Третья отличительная черта переворота состояла в его антинемецкой направленности. В годы царствования Анны Иоанновны страной фактически управляли немцы: фаворит императрицы Бирон, руководитель Кабинета министров Остерман, президент Военной коллегии и главнокомандующий русской армией фельдмаршал Миних. Этот «триумвират» мог бы долго править Россией, если бы у его участников была сплоченность, если бы непомерное тщеславие каждого из них не превращало их в непримиримых врагов, пожиравших друг друга. Засилье немцев, известное под именем «бироновщины», способствовало пробуждению национального сознания. Имя Елизаветы Петровны приобрело значение символа русского начала и восстановления величия России, частично утраченного после кончины Петра Великого.

Наконец, еще одна немаловажная особенность заговора — к нему были причастны иностранные государства, заинтересованные в смене внешнеполитической ориентации России и низведении страны до уровня, занимаемого ею до преобразований Петра Великого. Они рассчитывали отнять у России территории, отошедшие ей по Ништадтскому мирному договору, а также вернуть ей статус европейского захолустья и установить гегемонию Франции на Европейском континенте.

Возможность вмешательства иностранных государств во внутренние дела России свидетельствовала, с одной стороны, об отсутствии в стране политической стабильности, о слабости правительства, позволявшего европейским державам без большого для себя риска вторгаться в сферу, в которую суверенное государство не должно допускать никого. С другой стороны, это же дает основание толковать вмешательство как признание достигнутого Россией веса в европейских делах и стремление лишить ее великодержавия, достигнутого при Петре Великом. Словом, причастность иностранных государств к перевороту — это попытка вернуть Российскую империю в Московскую Русь, сохранить за ней прежний уровень отсталости во всех сферах жизни общества.

Должно, однако, отметить, что реальное значение иностранных государств в описываемых событиях было ничтожным и состояло в том, что они подталкивали Елизавету Петровну к перевороту, но совершен он был без их участия.

Заговорщики располагали несколькими средствами достижения желаемых результатов. Один из них состоял в использовании услуг «специалиста» по переворотам фельдмаршала Миниха, с легкостью необыкновенной лишившего Бирона обязанностей регента. В столице ходили слухи о том, будто Миних, будучи у Елизаветы Петровны, припав на колени, заявил ей, что если она повелит свергнуть Брауншвейгскую фамилию, то он готов это немедленно исполнить, на что цесаревна ответила: «Ты ли тот, который дает корону кому хочет? Я оную и без тебя, ежели пожелаю, получить могу».

Подобный разговор, в принципе, возможен, как возможен и отказ цесаревны от услуг фельдмаршала: в ее глазах он был человеком, способным отнять власть у одного, чтобы вручить ее другому, и с такой же легкостью отобрать эту власть у другого, чтобы вручить ее третьему.

Визит Миниха к Елизавете подтверждают два свидетельства английского посланника Э. Финча, внимательно следившего за интригами в жизни русского двора. Они дают основание полагать, что Миних не зря зачастил к цесаревне. 14 февраля 1741 года он доносил: «Фельдмаршал повадился за последнее время делать продолжительные визиты к великой княжне Елизавете Петровне, что, конечно, не по сердцу правительнице и не содействует ее расположению к Миниху». Правительница ограничилась установлением за Минихом слежки, поручив, как доносил Финч, сержанту Барановскому схватить его «мертвым или живым», если он выйдет вечером и отправится к цесаревне.

Еще более бдительная слежка была установлена за Елизаветой Петровной. Секунд-майору Василию Чичерину супруг правительницы поручил сформировать команду численностью до десяти гренадеров и капрала, одеть их в шубы и кафтаны, чтобы наблюдать за визитами к Елизавете Петровне Миниха и князя Черкасского.

В Брауншвейгской фамилии установились странные семейные отношения. Анна Леопольдовна вышла замуж за нелюбимого ею Брауншвейгского герцога — брак состоялся в 1739 году по принуждению: ей навязывали в мужья либо сына Бирона, либо герцога Брауншвейгского. Она остановила свой выбор на менее ненавидимом Антоне Ульрихе. Свадьба, пышно отпразднованная, более напоминала похоронную церемонию, чем радостное событие, — все главные действующие лица были в слезах: заливалась слезами невеста, плакала императрица, Анна Иоанновна, прибывшая поздравить новобрачных, цесаревна Елизавета тоже рыдала. Лишь жених, по словам леди Рондо, «выглядел немного глупо среди этого потока слез».

Семейная жизнь у молодоженов не ладилась, что пагубно отражалось на политике правительства. Антон Ульрих, по свидетельству Манштейна, являлся послушным орудием интригана Остермана и «следовал только его советам и от него одного выслушивал доклады о делах», в то время как Анна Леопольдовна оказывала «полное доверие» графу Головкину, поручив ему исполнение чрезвычайно важных дел, «не сказав о том ни своему супругу, ни графу Остерману».

Среди свидетельств современников нет ни одного положительного отзыва об Анне Леопольдовне. В 1732 году, когда ей исполнилось 14 лет, супруга английского посла леди Рондо писала, что она была «собой нехороша и так застенчива, что трудно сказать заранее, что из нее будет». Три года спустя принцесса повзрослела, но леди Рондо не обнаружила в ней ничего, заслуживавшего похвалы: она «не хороша собой, не изящна и ничем не поражает в умственном отношении. Держит себя важно, говорит мало и почти никогда не смеется, что кажется мне весьма странным в такой молодой особе. Я полагаю, что важность ее происходит скорее от бестолковости, нежели от нрава». У Елизаветы Петровны принцесса тоже не оставила благоприятного впечатления: «Она совсем дурно воспитана, не умеет жить и, сверх того, у нее нехорошее качество быть капризной так же, как герцог Мекленбургский, ее отец». Фридрих II: «Она (Анна Леопольдовна. — Н. П.) при некоторой трезвости ума отличалась всеми прихотями и недостатками дурно воспитанной женщины». Фельдмаршал Миних: «Она была от природы неряшлива, повязывала голову белым платком, идучи к обедне, не носила фижм и в таком виде появлялась публично».

Не обнаружил привлекательных черт в Анне Леопольдовне и адъютант Миниха полковник X. Манштейн: «Она была чрезвычайно капризна, вспыльчива, не любила труда, была нерешительна в мелочах и в самых важных делах, она очень походила характером на своего отца, герцога Карла Леопольда Мекленбургского, с той только разницей, что она не была расположена к жестокости. В год своего регентства она правила с большой кротостью. Она любила делать добро, не умея делать его кстати». Все это не помешало М. В. Ломоносову, исполнявшему обязанности одописца, произнести в адрес правительницы слова: «Надежда, свет, покров, богиня над пятой частью всей земли».

Неряшливость не украшает женщину. Ее, однако, можно было бы извинить, если бы правительница была награждена способностями государственного деятеля. Но в том и состояла ее беда, что она была их лишена полностью.

Правительница не выдерживала сравнения с Елизаветой Петровной: «Достаточно увидеть последнюю (Анну Леопольдовну. — Н. П.), — доносил маркиз Шетарди в депеше от 14 ноября 1741 года, — чтобы согласиться, что она (Елизавета Петровна. — Н. П.) скорее, чем правительница, рождена носить корону… ее величественный вид довольно указывал мне, что она была дочь Петра I, между тем как я никогда бы не узнал правительницу, если бы мне ее не назвали. Правительница проводила большую часть своего времени в компании своей фаворитки мадемуазель Менглен… Правительница так привязалась к ней, что страсть возлюбленного ничто по сравнению с этой страстью».

Ограниченность и недальновидность Анны Леопольдовны выражались и в том, что она в еще большей мере, чем Анна Иоанновна, благоволила к немцам. Шетарди доносил 31 марта 1741 года: «Она только и внимательна к иностранцам, только ими и окружена беспрестанно». Справедливость этого наблюдения подтверждает круг наиболее приближенных к ней лиц, с которыми она играла в карты. Среди них не было ни одной русской фамилии, кружок сплошь состоял из иностранцев: ее супруга, ее фаворита графа Линара, министра венского двора маркиза Бота, английского посла Финча и брата фельдмаршала Миниха.

Худ. Иоганн Ведекинд Портрет принцессы Анны Леопольдовны. XVIII в.

Холст, масло. Государственный исторический музей, Москва

Особой доверенностью в компании 23-летней Анны Леопольдовны пользовались ее фаворит Линар и ее любимица недалекая девица Менгден. Родом из Лифляндии, Юлия Менгден получила деревенское воспитание, готовилась стать послушной супругой какого-либо преуспевающего помещика, но случай вознес ее к подножию трона, которым она распоряжалась как домашняя хозяйка. Она благоволила к своим родственникам и выходцам из Лифляндии, решала, кого из русских вельмож можно допустить для доклада правительнице, а кому отказать, что, естественно, вызывало их острое недовольство.

Не вызывала восторга русских вельмож и чрезмерная благосклонность правительницы к графу Линару. Он был награжден орденом Святого Андрея Первозванного, щедро осыпан многими милостями. Чтобы предоставить фавориту возможность постоянно находиться при дворе, девица Менгден в угоду своей покровительнице согласилась вступить с ним в фиктивный брак. Предшествовавшая ему помолвка отличалась необыкновенной пышностью, и ее можно считать единственной акцией правительницы за время ее регентства. По свидетельству маркиза Шетарди, Линар, уезжая в Дрезден, чтобы уладить свои хозяйственные дела, а затем вернуться в Петербург и отпраздновать свадьбу, «увозил с собою на 150 тысяч франков бриллиантов; драгоценности фаворитки стоили столько же. Два подарка, которыми они разменялись между собою при помолвке, стоят 50 тысяч экю, и ничто ни в мебели, ни в серебре не может превосходить великолепия, которое приятно правительнице выказывать в доме, ею подаренном и почти заново перестроенном для девицы Менгден».

Поведение правительницы, проводившей время в пустых разговорах с любимицей, отсутствие у нее интереса и способностей к управлению страной, продолжение традиции Анны Иоанновны покровительствовать немцам — все это создавало благоприятные условия для переворота. Но как его совершить?

Шетарди в своих депешах часто пользуется словом «партия», под которой должно подразумевать значительную группу сторонников цесаревны, готовых совершить переворот в ее пользу. В действительности численность «партии» ограничивалась несколькими приближенными, о которых сказано выше, лишь позже в нее были вовлечены гренадеры Преображенского полка. Заметим, в «партии» не было ни одного офицера, не говоря уже о полковниках и генералах. В составе этой «партии» отсутствовали и вельможи. Малого двора опальной цесаревны сторонились как военачальники, так и сановники, и те, и другие за контакты с цесаревной могли поплатиться карьерой.

В этих условиях Елизавете Петровне казалось, что она может рассчитывать на успех переворота, если будет опираться на помощь иностранных государств. Такую помощь готова была оказать Франция, посол которой, умный и деятельный маркиз де ла Шетарди, прибыв в Петербург в 1739 году, уловил глухой ропот против немецкого засилья. Он воспользовался тем, что многие вельможи были недовольны режимом немцев, установил контакты со своим соотечественником Лестоком, а через него и с цесаревной Елизаветой Петровной.

И. Г. Лесток еще в 1730 году, после смерти Петра II, убеждал цесаревну предъявить свои права на престол, но та отказалась. Теперь, когда Франция была заинтересована в разрушении австро-русского союза, Шетарди видел свою задачу в том, чтобы устранить от власти немцев, ориентировавшихся на союз с Австрией, и возвести на трон Елизавету Петровну, не скрывавшую своих симпатий к Франции.

Не из любви к России или к цесаревне Франция решилась вмешаться в ее внутренние дела. Цели французской дипломатии раскрыл маркиз Шетарди в одной из своих депеш (11 апреля 1741 года): «Если принцессе Елизавете будет проложена дорога к трону, то можно быть нравственно убежденным, что претерпенное ею прежде, так же как и любовь ее к своему народу, побудят ее к удалению иноземцев и к совершенной доверенности к русским. Уступая склонности своей, а также и народа, она немедленно переедет в Москву; хозяйственные занятия, к которым склонны знатные, побудят последних тем более обратиться к ним, что они уже лишены с давних времен; морские силы будут пренебрежены, и Россию увидят постепенно обращающейся к старине…» Короче, Франция связывала восшествие на престол Елизаветы Петровны с возвращением Российской империи в допетровскую Московию, изолированную от стран Западной Европы в связи с лишением удобного к ней морского пути.

Осуществить вооруженное вмешательство во внутренние дела России Франция, не имевшая общих границ с Россией, не могла. Тем более что в памяти была еще жива неудавшаяся попытка утвердить на польском троне тестя Людовика XV Станислава Лещинского, закончившаяся тем, что полуторатысячный французский десант, высадившийся в Польше, был взят в плен русской армией.

Для достижения своей цели французская дипломатия решила использовать вооруженные силы соседней с Россией Швеции, давней союзницы Франции. Но и в самой Швеции было немало сторонников реванша — отмены Ништадтского договора, по которому Эстляндия (Эстония) и Лифляндия (Латвия), являвшиеся житницей, или, как тогда говорили, амбаром, Швеции, отошли к России.

Шведского посланника в России Эрика Матиаса Нолькена не было надобности убеждать в необходимости принять предложение Франции — он прекрасно понимал, что не оправившаяся от изнурительной Северной войны Швеция не располагала финансами, чтобы без иноземной помощи достичь желаемых результатов в войне с более могущественной Россией. Он рассчитывал, что услуга, оказанная Швецией Елизавете, будет щедро ею вознаграждена.

Итак, основания для вмешательства Франции и Швеции во внутренние дела России были разными, но цель одна — ослабить ее. Отметим, что из иностранных участников заговора главная роль в треугольнике Елизавета Петровна — Шетарди — Нолькен отводилась французскому дипломату и стране, которую он представлял. Когда однажды Елизавета вступила в непосредственный контакт с Нолькеном, не поставив в известность Шетарди, тот в довольно резкой форме сделал ей внушение, заявив, что она должна знать, что «Швеция ничего не может предпринять без ведома и согласия Франции».

План заговорщиков был прост: Швеция объявит войну России, армия которой, в представлении Шетарди, была настолько слабой, что шведы добьются успехов на поле брани при первом же столкновении. Вступив на коренные земли России, шведы должны обратиться к народу с манифестом, убеждавшим русских, что они, шведы, выступают в роли не завоевателей, а освободителей русского народа от немецкого засилья. Когда победоносные шведские войска приблизятся к столице империи Петербургу, сторонники Елизаветы Петровны поднимут восстание, чем облегчат шведам одержать полную победу, и вручат корону Елизавете. Таким образом, цесаревна взойдет на трон на шведских штыках. За эту услугу она должна была расплатиться дорогой ценой — даль письменное обязательство возвратить шведам то, что было завоевано ее отцом.

Реализация плана сопровождалась множеством накладок. Одна из них состояла в том, что, как ни пытались Нолькен и Шетарди получить письменное обязательство Елизаветы вернуть шведам добытое Россией в ходе Северной войны, она под всякими предлогами отказывалась поставить свою подпись, ссылаясь на то, что Швеция не объявила войну России, или на то, что шведы не распространяют среди населения России манифеста, или из опасения, что подписанный ею документ может оказаться в руках ее противников — и тогда не сдобровать ни ей, ни ее сторонникам.

Наконец, перед отъездом из России Нолькен заявил цесаревне, что для того, чтобы Швеция объявила войну России, он должен представить секретному комитету подписанное ею обязательство. Елизавета прикинулась забывчивой и, не смутившись, заявила, что «не помнит хорошенько, о чем шла речь». Нолькен, по словам Шетарди, «не скрыл от нее удивления, что предмет такой огромной важности не оставался постоянно в ее памяти». Нолькен с согласия Шетарди захватил с собой подлинник документа и перо, заявив во время встречи, что достаточно одной минуты для его подписания и скрепления печатью.

Елизавета и на этот раз уклонилась от исполнения просьбы под предлогом того, что во время их разговора присутствовал ее камергер, показавшийся ей подозрительным. На следующее утро Нолькен отправился в путь, «не достав того, чего желал всего более».

Цесаревна устояла даже тогда, когда Шетарди в разговоре с ней поставил, как говорится, вопрос ребром. «Надобно, — писал он в депеше от 21 апреля 1741 года, — чтобы она доставила королю средства служить ей или совершенно бы отказалась от надежды царствовать». Несмотря на свое легкомыслие, дочь Петра понимала, что подписанный ею документ вызовет бурю негодования в России, лишит ее ореола защитницы национальных интересов и в конечном счете может закрыть ей путь к трону.

Маркиз Шетарди так объяснял нежелание Елизаветы подписаться под документом, связывающим ее серьезными обязательствами: «Есть минуты, когда помнят только о своем происхождении. Она думает, что у нее есть мужество, но вскоре ей приходит в голову, что она ничем не защищена от катастрофы, и мысль видеть себя схваченной и удаленной в монастырь на всю оставшуюся жизнь погружает ее в состояние слабости». Шетарди, как следует из этой депеши, объяснял отказ подписать обязательства страхом цесаревны за личную судьбу.

В других депешах Шетарди объяснял отказ Елизаветы Петровны подписаться под документом, уступавшим Швеции земли, завоеванные Петром, ее нерешительностью. Думается, нерешительность Елизаветы была придумана послом, чтобы отвести от себя упрек версальского двора в неумении убедить цесаревну поставить свою подпись. Дело не в нерешительности, а в умении цесаревны играть с дипломатами в кошки-мышки, в понимании того, что росчерком пера она превращала намерение овладеть троном в несбыточную мечту, ибо переворот затевался под стягом борьбы с иноземным засильем, а на деле немцев сменили бы шведы. Понимала она и другое — ее престиж как дочери Петра Великого пал бы немедленно, как только ее согласие вернуть шведам земли, за овладение которыми было пролито столько крови и пота русских солдат, стало бы достоянием населения страны.

Шеф Шетарди, министр иностранных дел Франции Ж. Ж. Амело, обнаружил более глубокое понимание причин проволочек цесаревны. Он писал своему подчиненному: «…нельзя, однако, осуждать причины ее опасений, так же как и деликатность, выказываемую ею касательно того, что может повредить интересам России и приобретениям, добытым великими трудами Петра I».

В конце концов, Елизавета Петровна дала обязательство, правда, тоже устное, но все же означавшее ее согласие оплатить услугу шведов за их помощь в овладении троном. Хотя в нем ни слова не говорилось о территориальных уступках, оно, несомненно, наносило ущерб интересам России. «Когда дела примут хороший оборот», Елизавета обязалась вознаградить затраты шведов на подготовку и ведение войны, до конца своей жизни выдавать Швеции субсидии, предоставить им привилегии в торговле, которыми пользуются англичане, отказаться от всех трактатов и союзов, не угодных Швеции, и, наконец, снабжать Швецию деньгами, когда она будет испытывать в них нужду. Такова цена, которую должен был уплатить русский народ за водружение короны на голову Елизаветы Петровны. Но все же домогательства Шетарди и Нолькена были удовлетворены лишь частично — цесаревне в торге с ними удалось отстоять территориальную целостность России.

Вторая накладка состояла в том, что вопреки надеждам договаривавшихся сторон события на театре военных действий развивались совсем по иному сценарию. Хотя в Швеции подготовка к войне с Россией велась задолго до возникновения в Петербурге заговора, она открыла военные действия не во всеоружии. На деле оказалось, что хотя реваншистские угрозы лидера партии шляп («Государственные чины все готовы предпочесть могучую войну постыдному миру») и были подкреплены трактатом с Францией о субсидиях и оборонительном союзе, ресурсы самой Швеции не позволяли ей достичь в подготовке к войне необходимого уровня. Не помогли Швеции и трехмиллионная субсидия Франции, и ее обязательство, впрочем, не претворенное в жизнь, подвигнуть на войну с Россией Турцию, которая была озабочена тем, как отразить ожидавшееся нападение персидского шаха Надира.

Тем не менее манифестом 24 июня 1741 года Швеция объявила войну России, мотивируя ее вмешательством России во внутренние дела Швеции, под которым подразумевались вопрос о наследовании престола, употребление в адрес Швеции оскорбительных выражений, лишение права шведских подданных искать удовлетворение претензий в русских судебных инстанциях, запрещение ввоза хлеба из территорий, ранее принадлежавших шведам. Манифест объявлял, что король далее не может «терпеть все сии нарушения мирного договора», которые и вынудили его «взяться за оружие».

Все эти обвинения выглядят надуманными, их можно было без труда решить переговорами. В частности, предусмотренное Ништадтским миром разрешение Швеции покупать хлеб на 50 тысяч рублей в год утрачивало силу, если Россию постиг неурожай. Подлинная причина войны выражена единственной фразой: уступленные России земли надо вернуть, ибо они являлись «оплотом государства».

Русский манифест от имени находившегося в колыбели императора был обнародован 13 августа 1741 года. Он начинался контробвинениями: никогда не бывало, чтобы христианские государства начали войну, «не объявя наперед о причинах недовольства своего или не учиняя по последней мере хотя мало основанных жалоб и не требуя о пристойном поправлении оных…».

Шовинистический угар (толпы людей забросали камнями здание русского посольства в Стокгольме) настолько затемнял разум шведских политиков, что они, развязывая войну, не учитывали реального соотношения сил Швеции и России. Их действия вполне можно было бы считать авантюрными, обреченными на неуспех, если бы они не рассчитывали на помощь сил в самой России. Шведы были настолько уверены в победе, что заранее заготовили мирный договор, предусматривавший уступку Швеции Карелии, Кексгольма, Выборга, Петербурга и всех земель по течению Невы. Если вдруг шведы потерпят поражение, то и в этом случае они не отказывались от территориальных притязаний, правда, ограничивавшихся островами Даго и Эзель.

Военные действия начались с поражения шведов 22 августа 1741 года у крепости Вильманстранд, когда русские войска под командованием генерал-фельдмаршала П. П. Ласси овладели крепостью и нанесли противнику значительный урон в живой силе. Вильманстранд был разграблен и разрушен, командовавший корпусом генерал Врангель с семью штаб-офицерами оказались в плену.

Другой корпус шведов, ведомый главнокомандующим К. Э. Левенгауптом, вступил на территорию России, и генерал обратился к русскому народу с воззванием, убеждавшим население, что «шведская достохвальная армия пришла в пределы России не с какой иной целью, как с помощью всевышнего Бога доставить шведской короне удовлетворение за все многочисленные обиды, нанесенные ей министрами иностранцами, которые в эти последние годы управляют Россией». Другая цель войны, согласно воззванию, состояла в освобождении русского народа «от несносного ига и жестокостей, которые позволяли себе министры…». Намерение шведского короля состоит в том, «чтобы избавить достохвальную русскую нацию для ее же собственной безопасности от тяжкого чужеземного притеснения и бесчеловечной тирании…».

Известие о разгроме шведского корпуса у Вильманстранда огорчило претендентку на русский престол Елизавету Петровну, поскольку оно не соответствовало планам заговорщиков, а обращение Левенгаупта «к достохвальной русской нации», напротив, обрадовало. Помимо воззвания, шведы и заговорщики возлагали надежды и на появление в шведской армии герцога Голштинского, рассчитывая, что против внука Петра не поднимется рука русского солдата. На поверку оказалось, что воззвание не сломило сопротивления русской армии, а герцог вообще не прибыл в Швецию.

До сих пор речь шла о планах заговорщиков, о призывах шведов к русской нации, чтобы общими усилиями освободитъ ее от иноземной тирании и обеспечить «свободное избрание законного и справедливого правительства». Обратимся теперь к вопросу, как реагировал на происходившие события правительственный лагерь, известно ли было Брауншвейгской фамилии и ее окружению что-либо о заговоре Елизаветы Петровны, о причастности к нему Шетарди и Нолькена?

Можно с полным основанием ответить, что все это было известно всем, кроме Анны Леопольдовны, от которой зависели ответные меры. Примечательно, что информация о существовании заговора исходила не только от шпионов, но и от его участника Лестока, по отзыву полковника Манштейна, «самого ветреного человека в мире и наименее способного что-либо сохранить в тайне. Он во всех знатных домах, где ему доводилось бывать, заявлял об ожидаемых переменах на троне».

Анна Леопольдовна оказалась неспособной оценить степень наступавшей опасности для нее и всей Брауншвейгской фамилии. Кто только не предупреждал ее об угрозе! Фаворит правительницы граф Линар рекомендовал заточить Елизавету Петровну в монастырь, но возлюбленная не согласилась, ибо полагала, что она нейтрализовала цесаревну дорогими подарками: в день рождения ей было выдано для погашения долгов 40 тысяч рублей из Соляной конторы и вдобавок к этой сумме дорогой браслет от правительницы и золотая табакерка от имени императора. Тот же Линар предложил выслать из России французского посланника Шетарди, однако правительница побоялась испортить отношения с Францией, и маркиз остался в Петербурге. И это в то время, когда Остерман писал русскому послу во Франции А. Д. Кантемиру: «Мы имеем полную причину желать его (Шетарди. — Н. П.) отзывания отсюда».

Граф Остерман со второй половины 30-х годов был прикован к постели, но обостренное предчувствие беды, подкрепленное донесениями шпионов, вынудило его решиться на отчаянный поступок: он велел одеть себя и отнести в кресле в покои правительницы, чтобы убедить ее принять меры самозащиты. Анна Леопольдовна не вняла советам и вместо продолжения разговора принялась показывать Остерману новые наряды для младенца-императора.

Еще один сигнал бедствия исходил от графа Р. Г. Левенвольде, прославившегося двумя страстями: к женщинам и картам. Он отправил Анне Леопольдовне тревожную записку. Прочтя ее, правительница не придала никакого значения предупреждению и изрекла: «Спросите графа Левенвольде, не сошел ли он с ума?» На следующий день она сказала ему: «Все это пустые сплетни, мне самой лучше, чем кому-нибудь другому, известно, что царевны бояться нечего».

Цесаревна ловко усыпляла бдительность правительницы. В день рождения императора она подарила ему игрушечное ружье и пару пистолетов, роскошно и художественно отделанных золотом. Правительница одарила Елизавету Петровну несравненно более дорогими подарками: украшением ценой в 200 тысяч франков и великолепным золотым сервизом для завтрака.

На Анну Леопольдовну не оказали влияния пророческие слова австрийского посла графа Бота: «Вы находитесь на краю бездны, ради Бога, спасите себя, императора и вашего супруга». Даже супруг правительницы Антон Ульрих, такой же недалекий, как и она, вероятно, по внушению Остермана, рекомендовал ей арестовать Лестока. Наконец, у Анны Леопольдовны должно было вызвать тревогу воззвание Левенгаупта, из содержания которого явно высвечивалось намерение Швеции свергнуть Брауншвейгскую фамилию.

Хотя предупреждения, исходившие от немецкого окружения правительницы, не вызвали у нее желания предпринять решительные меры, сомнения они все же посеяли. Иначе чем объяснить эпизод, происшедший за сутки до переворота, 23 ноября 1741 года, когда во время бала Анна Леопольдовна встала из-за карточного стола и пригласила цесаревну в отдельную комнату?

На удивление, цесаревна во время разговора с правительницей проявила несвойственные ей изворотливость, выдержку и актерское мастерство. Между двумя дамами состоялся следующий разговор.

— Что это, матушка, слышала я, что ваше высочество корреспонденцию имеет с армиею противника и будто вашего высочества доктор ездит ко французскому посланнику и с ним вымышленные факции в той же силе делает.

Елизавета Петровна нашлась, что ответить:

— Я с неприятелем отечества своего не имею никаких алианцов и корреспонденции, а когда лейб-медик ездит до посланника французского, то я его спрошу, а как мне донесет, то я вам объявлю.

Похоже, ответ Елизаветы Петровны, уверенный тон, с каким он был произнесен, убедили правительницу в непричастности собеседницы к заговору. По одним сведениям, обе настолько расчувствовались, что пролили слезы умиления; по другим — они возвратились в зал в крайнем расстройстве и возбуждении, заметно раскрасневшиеся. Как бы то ни было, но цесаревне и заговорщикам стало ясно, что правительству известно о существовании заговора, что с переворотом медлить, пока они на свободе, не следует: правительницу в любой момент могут убедить предпринять жесткие меры, и тогда им несдобровать. Таким образом, разговору 23 ноября следует придать значение первого сигнала, подвигнувшего Елизавету Петровну к незамедлительным действиям. Время переворота, намеченное на январь 1742 года, надлежало перенести на ближайшие дни. Даже не отличавшейся решительным характером Елизавете Петровне стало ясно, что промедление смерти подобно, что наступило время, чтобы от разговоров перейти к действиям. К решительным мерам подталкивал ее и маркиз Шетарди.