Последний кит. В северных водах

Четверо мужчин несколько минут обсуждают финансовую сторону дела, после чего, придя к взаимовыгодному согласию, медленно гребут к ледяному полю. Подойдя к нему на пятьдесят ярдов, они сушат весла и выравнивают шлюпку. Кэвендиш, упираясь коленями в носовую банку, поднимает ружье и прицеливается.

– Спорю на гинею в своем рундуке, что всажу ей свинцовую пломбу в глаз, – шепчет он. – Кто готов побиться со мной об заклад?

– Если у тебя в рундуке лежит гинея, то у меня не член, а щелка между ног, – отвечает один из матросов.

Кэвендиш сдавленно фыркает.

– Ближе, – шепчет он, – подойди ближе. Ну, еще чуть-чуть.

– Стреляй прямо в сердце, – советует Дракс.

– В сердце так в сердце, – кивает Кэвендиш. – Ну, начали.

Он вновь склоняется над прикладом, зажмуривает один глаз и стреляет. Пуля попадает медведице в ляжку. Из шкуры брызжет струйка крови, и воздух оглашает громовой рев.

– Проклятье, – говорит Кэвендиш, с подозрением оглядывая ружье. – Наверное, прицел сбился.

А медведица мечется кругами по льдине, тряся загривком, завывая и размахивая лапами, словно отражая нападение невидимого врага.

– Стреляй еще раз, – говорит Дракс, – пока она не убежала.

Но прежде чем Кэвендиш успевает перезарядить ружье, медведица замечает их. Вместо того чтобы убежать, она застывает на мгновение, словно раздумывая, что же предпринять дальше, после чего прыгает с края льдины и исчезает под водой. Медвежонок следует за нею.

Матросы начинают грести вперед, осматривая поверхность моря в ожидании, когда же покажутся медведи. Кэвендиш держит наготове ружье, а Дракс берет в руки веревку с петлей на конце, чтобы заарканить ею медвежонка.

– Она могла поднырнуть подо льдину, – роняет Кэвендиш. – Там полно трещин и промоин.

Дракс согласно кивает.

– Мне нужен детеныш, – говорит он. – За него можно легко выручить двадцать фунтов. Я знаю одного типа в зверинце.

Они медленно обходят льдину по кругу. Ветер стихает, и воздух замирает в неподвижности. Дракс сморкается и сплевывает. Кэвендиш с трудом подавляет желание начать насвистывать. Ничего не происходит, вокруг разливается мертвая тишина, и вдруг, в каком-нибудь ярде от кормы, из темной глубины, словно древнее морское божество, к поверхности устремляется светлое размытое пятно головы медведицы. На борту шлюпки начинается суета и возня, раздаются проклятия, а Кэвендиш прицеливается и стреляет вновь. Пуля свистит над ухом одного из гребцов и попадает медведице прямо в грудь. Зверь с оглушительным ревом вырывается на поверхность. Ее огромные когтистые лапы, широкие и шершавые, словно пни вековых деревьев, обрушиваются на планшир шлюпки, с треском раздирая доски в щепки. Вельбот резко оседает на корму, грозя опрокинуться. Кэвендиша бросает вперед, он роняет ружье, а один из гребцов вылетает за борт.

Дракс отталкивает Кэвендиша в сторону и вырывает из крепления на борту восьмидюймовый шлюпочный нож[48] для разделки китовых туш, насаженный на черенок, как лопата. Медведица оставляет в покое лодку и устремляется к гребцу, в панике старающемуся удержаться на воде. Она хватает его зубами за локоть, встряхивает мордой и одним движением отрывает ему правую руку. Дракс, выпрямившись во весь рост в раскачивающейся лодке, поднимает нож с длинным черенком и всаживает его скошенный край в спину медведице. На миг он ощущает сопротивление, но затем наступает неизбежное – нож входит в тело, перерубая позвоночник зверя. Он вытаскивает нож и ударяет им снова и снова, с каждым разом вонзая клинок все глубже и глубже. Третьим ударом он пробивает сердце медведицы, и на поверхности, вокруг белой косматой шкуры, расплывается кипящее пурпурное пятно крови. Воздух наполняется омерзительным запахом скотобойни и экскрементов. Дракс испытывает удовлетворение от хорошо исполненной работы, возбуждение и гордость настоящего мастера своего дела. Он полагает, что смерть – это нечто вроде созидания и преобразования. Он уверен, что то, что было одним, превращается в нечто другое.

Изуродованный гребец захлебывается криком, умолкает и начинает тонуть. Окровавленные лохмотья его руки по-прежнему торчат из пасти мертвого зверя. Кэвендиш берет отпорный крюк и втаскивает матроса на борт. Отрезав кусок китобойного линя, остальные охотники перетягивают ему обрубок, чтобы остановить кровь.

– Вот что я называю полной задницей, – замечает Кэвендиш.

– У нас по-прежнему есть детеныш, – возражает Дракс и показывает на медвежонка. – Двадцать фунтов сами плывут нам в руки.

А зверек тем временем плавает рядом с трупом матери, жалобно хнычет и тычется в него носом.

– Парень лишился своей гребаной руки, – говорит Кэвендиш.

Дракс вновь берет в руки веревку с петлей и с помощью отпорного крюка накидывает его на шею медвежонка и туго затягивает. Затем они пробивают дыру в челюсти мертвой медведицы, пропускают в нее конец и закрепляют его в швартовой скобе на корме шлюпки. Обратный путь к кораблю отнимает много времени и сил, и раненый гребец умирает прежде, чем они успевают вернуться на судно.

– Я только слыхал о таком, – говорит Кэвендиш, – но сейчас впервые вижу собственными глазами.

– Если бы ты умел стрелять, как полагается, он остался бы жив, – замечает Дракс.

– Я всадил в нее две пули, но у нее осталось еще достаточно сил, чтобы откусить малому руку. Что это за медведь такой, спрашиваю я вас?

– Медведь всегда остается медведем, – отвечает ему Дракс.

Кэвендиш качает головой и выразительно хмыкает.

– Медведь всегда остается гребаным медведем, – подхватывает он, словно мысль эта до сих пор не приходила ему в голову.

Вернувшись к «Добровольцу», они цепляют мертвую медведицу талями и вытаскивают ее из воды, пока она не повисает на ноке рея над палубой, жалкая и безжизненная, истекающая кровью. Оставшийся внизу медвежонок, разлученный с матерью, приходит в ярость и начинает метаться взад и вперед, барахтаясь в воде, впиваясь зубами в отпорный крюк и натягивая веревку, затянутую вокруг его шеи. Дракс, стоя в шлюпке, просит сбросить ему пустой бочонок для ворвани и с помощью Кэвендиша заталкивает в него медвежонка. Сверху ему опускают сеть, в которой и поднимают на палубу бочонок с отчаянно визжащим медвежонком. Браунли, стоя на юте, наблюдает, как зверек раз за разом пытается безуспешно выбраться из поставленной на попа бочки, а Дракс, вооружившись бочарной клепкой, вновь и вновь заталкивает его обратно.

– Опустите тушу матери, – подает команду Браунли. – Иначе он не успокоится.

Распростершись на палубе, огромная гора окровавленного меха, бывшая еще совсем недавно медведицей, истекает дымящейся кровью, словно главное блюдо какого-то чудовищного банкета для великанов. Браунли пинком ноги опрокидывает бочонок, и медвежонок вываливается из него и бросается прочь, жалобно подвывая и царапая деревянные доски когтями. Он в панике начинает метаться по палубе (матросы со смехом разбегаются по вантам), но потом замечает бездыханное тело матери и устремляется к нему. Потыкавшись носом ей в бок, он беспомощно начинает облизывать окровавленную шкуру. Браунли наблюдает за ним. Медвежонок жалобно хнычет и сопит, а потом укладывается на палубу, прижавшись к боку матери.

– Звереныш стоит двадцать фунтов, – говорит Дракс. – У меня есть один приятель в зверинце.

Браунли переводит взгляд на него.

– Кузнец выкует вам решетку, чтобы вы могли и дальше держать его в бочке, – говорит он. – Скорее всего, он умрет еще до того, как мы вернемся домой, но если нет, то все деньги, которые удастся выручить за него, до последнего пенни, пойдут семье погибшего матроса.

Дракс несколько мгновений пристально смотрит на Браунли, словно готовясь выразить несогласие, но потом кивает и отходит в сторону.

Немного погодя, после того как умершего гребца зашивают в парусину и, после краткой и угрюмой церемонии, отправляют за борт, Кэвендиш, вооружившись топориком и фленшерным ножом, начинает снимать с медведицы шкуру. Медвежонок, уже запертый в бочонке, дрожа всем тельцем, наблюдает за тем, как Кэвендиш рубит, режет и свежует его мать.

– Медведя можно есть? – спрашивает у него Самнер.

Кэвендиш отрицательно качает головой.

– Медвежье мясо – горькое на вкус, а печень так и вообще ядовита. Единственное, что в нем есть ценного, – это шкура.

– В качестве украшения?

– Для гостиной какого-нибудь богатея. За нее можно было бы выручить больше, если бы Дракс не так усердно орудовал шлюпочным ножом, но я подозреваю, что разрез удастся зашить.

– А медвежонок будет продан в зверинец, если выживет?

Кэвендиш кивает головой.

– Взрослый медведь – страшное зрелище, но и красивое при этом. Люди с готовностью заплатят полпенни, чтобы взглянуть на него, и будут считать, что им здорово повезло.

Самнер опускается на корточки и заглядывает в темноту бочонка.

– Малыш может умереть от тоски, прежде чем мы доставим его домой, – замечает он.

Кэвендиш равнодушно пожимает плечами и на мгновение отрывается от своего занятия. Подняв глаза на Самнера, он улыбается. Руки у него по локоть перепачканы ярко-алым, а фуфайка и штаны забрызганы засохшей кровью.

– Он скоро забудет свою мертвую мамашу, – говорит он. – Любовь имеет свойство заканчиваться. И зверь в этом отношении ничем не отличается от человека.

Глава 9

Они приходят к нему с порезами и ушибами, головными болями, язвами, геморроями, желудочными коликами и опухшими яичками. Он ставит им припарки и примочки, раздает мази и бальзамы: английскую горькую соль, каламин и рвотный корень. Если все остальное не помогает, он пускает им кровь или прикладывает пластырь, вызывает болезненную рвоту или эксплозивную диарею. Они благодарны ему за это внимание и проявление заботы, пусть даже врач причиняет им неудобство или кое-что похуже. Они верят в то, что он – образованный человек и, следовательно, знает, что делает. Они питают к нему доверие – быть может, глупое и примитивное, но оттого не менее реальное.

Но для Самнера все пациенты, что приходят к нему, олицетворяют собой всего лишь тела: ноги, руки, грудь, головы. Для него их плоть является лишь физическим воплощением их недугов. Ко всему же остальному – их моральным качествам и душам – он остается совершенно равнодушным. Он полагает, что в его обязанности не входит просвещать их или наставлять на путь истинный, как и судить, утешать или поддерживать с ними дружеские отношения. Он – медицинский работник, а не священник, судия или супруга. Он будет лечить их раны и болезни, если это возможно, но в остальном они не имеют никаких прав на его поддержку и участие, да и сам он, говоря по правде, в своем нынешнем угнетенном и подавленном состоянии не в силах никому предложить утешение.

Как-то вечером, после ужина, в каюту Самнера заглядывает один из корабельных юнг. Его зовут Джозеф Ханна. Ему тринадцать лет, он худ и темноволос, и на лице его выделяются высокий лоб и угрюмые, запавшие глаза. Самнер уже видел его раньше и запомнил, как его зовут. Он выглядит именно так, как выглядят все корабельные юнги, – чумазым и неопрятным, а еще, судя по тому, как он останавливается в дверях каюты, переминаясь с ноги на ногу, мальчик страдает от приступа застенчивости или стыдливости. Он судорожно мнет в руках свою кепку и то и дело морщится, словно уже сама мысль о том, чтобы обратиться к судовому врачу, причиняет ему несусветную боль.

– Ты хочешь поговорить со мной, Джозеф Ханна? – спрашивает у него Самнер. – Ты заболел?

Мальчик дважды кивает и моргает перед тем, как ответить.

– У меня болит живот, – признается он.

Самнер, сидящий перед узкой раскладной полкой, которая заменяет ему стол, поднимается на ноги и делает приглашающий жест.

– Когда у тебя начались боли? – спрашивает у него Самнер.

– Вчера вечером.

– Ты можешь описать мне симптомы?

Джозеф хмурится, на лице его отображается растерянность, и он непонимающе смотрит на врача.

– Что ты при этом чувствуешь? – уточняет Самнер.

– Мне больно, – говорит мальчик. – Очень больно.

Самнер кивает и задумчиво почесывает почерневший и обмороженный кончик носа.

– Ложись на койку, – командует он. – Я должен осмотреть тебя.

Но Джозеф не трогается с места. Он рассматривает носки своих башмаков и легонько вздрагивает.

– Осмотр очень простой, – успокаивает его Самнер. – Но мне нужно найти источник боли.

– У меня болит живот, – повторяет Джозеф, поднимая голову. – Мне нужна доза пепперина.

Самонадеянность юнги вызывает у Самнера лишь презрительную усмешку, и он отрицательно качает головой.

– Я сам решу, что тебе нужно, а что – нет, – говорит он. – А теперь будь любезен лечь на койку.

Джозеф неохотно повинуется.

Самнер расстегивает куртку и рубаху мальчика и задирает ему фланелевую нательную фуфайку. Он сразу же замечает, что живот у юнги не вздулся, не пожелтел и вообще не изменил цвет.

– Здесь больно? – спрашивает у него Самнер. – А вот здесь?

Джозеф отрицательно качает головой.

– Ну, так где же у тебя болит? – повторяет судовой врач.

– Везде.

Самнер вздыхает.

– Если у тебя не болит здесь и вот здесь, – говорит он, нетерпеливо пальпируя живот юнги кончиками пальцев, – то как же он может болеть у тебя везде, Джозеф?

Юнга не отвечает. Самнер начинает с подозрением принюхиваться.

– А рвота у тебя есть? – спрашивает он. – Или расстройство желудка?

Джозеф качает головой.

Но из-под впалого живота юнги исходит едва уловимый, но отчетливый запах фекалий, что означает, что мальчик лжет. Самнер спрашивает себя, а все ли в порядке у Джозефа с головой, или же он просто глупее остальных мальчишек в его возрасте.

– Ты знаешь, что означает расстройство желудка? – спрашивает он.

– Понос, – отвечает Джозеф.

– Сними штаны, пожалуйста.

Джозеф встает с койки, расшнуровывает и снимает тяжелые башмаки, расстегивает пояс и сбрасывает штаны серой камвольной шерсти. Неприятный запах становится сильнее. За дверью каюты что-то кричит Блэк, а Браунли заходится в приступе тяжелого кашля. Самнер моментально замечает, что подштанники мальчика, доходящие ему до колен, испачканы сзади пятнами крови и кала.

«Неужели геморрой?» – думает Самнер. Очевидно, юнга не видит никакой разницы между собственным животом и задницей.

– Снимай и их тоже, – говорит врач, показывая на подштанники, – только постарайся ничего ими не коснуться и не запачкать.

Джозеф с большой неохотой стягивает свои вонючие подштанники. Ноги у него тонкие, худые и почти лишенные мускулов, а вокруг члена и яичек только начал пробиваться темный пушок. Самнер велит ему повернуться спиной и опереться локтями о койку. Вообще-то, мальчик еще слишком молод, чтобы заработать себе геморрой, но Самнер полагает, что грубая судовая кормежка из солонины и галет могла сделать свое дело.

– Я дам тебе мазь и таблетку, – говорит он. – И тебе сразу станет легче.

Самнер раздвигает ягодицы мальчика, чтобы получить подтверждение своим догадкам. Несколько мгновений он молча рассматривает промежность, отступает на шаг, потом наклоняется снова.

– Что это такое? – спрашивает он.

Джозеф хранит молчание и даже не делает попытки пошевелиться. Его лишь бьет крупная дрожь, словно в каюте (в которой тепло) стоит арктический холод. После недолгих размышлений Самнер выходит на трап, ведущий на верхнюю палубу, и окликает кока, прося принести ему теплой воды и чистую тряпицу. Получив искомое, он осторожно промывает мальчику ягодицы и промежность между ними, после чего наносит на поврежденные места смесь камфары с топленым салом. Сфинктер юнги деформирован, а местами так и вовсе разорван. Кое-где видны изъязвления.

Самнер вытирает мальчика полотенцем и дает ему пару чистого нижнего белья из собственного гардероба, после чего остатками воды тщательно моет руки.

– Можешь одеться, Джозеф, – говорит он.

Юнга принимается медленно натягивать на себя одежду, стараясь не смотреть судовому врачу в глаза. Самнер подходит к медицинскому шкафчику, достает оттуда пузырек с наклейкой «№ 44» и вытряхивает на ладонь маленькую голубую пилюлю.

– Проглоти ее прямо сейчас, – говорит он. – Приходи завтра снова, и я дам тебе еще одну.

Джозеф кривится от горького вкуса таблетки, но потом все-таки проглатывает ее. Самнер пристально рассматривает мальчика – ввалившиеся щеки, худенькую цыплячью шейку, карие глаза, в которых стоит отсутствующее выражение.

– Кто так поступил с тобой? – спрашивает он.