Последний кит. В северных водах

Мальчик не отвечает. Черные мелкие мошки так и вьются вокруг его бровей и губ, но он не делает попытки отмахнуться от них или отогнать. Самнер показывает на свою ногу.

– Завяжи концы вместо меня, – говорит он. – Только не очень туго.

Мальчик встает, смотрит на рану и произносит несколько слов на хинди.

– Только не слишком туго, – повторяет Самнер.

Мальчик опускается на колени, берется за концы импровизированной повязки и начинает завязывать их на узел. Концы перебитой кости трутся друг о друга. Самнер кричит от боли. Мальчик замирает, но Самнер нетерпеливым жестом велит ему продолжать. Справившись с одним узлом, он завязывает второй и третий. Покончив с наложением шины, мальчуган отправляется к колодцу за домом, вновь наполняет кувшин водой и приносит его обратно. Самнер выпивает воду и проваливается в сон. Проснувшись, он обнаруживает, что мальчик лежит рядом с ним. От него пахнет сырыми опилками, а сам он не крупнее собаки; дышит он размеренно и неглубоко. В неосвещенной комнате тело его кажется всего лишь сгустком темноты. Стараясь не потревожить раненую ногу, Самнер протягивает руку и дотрагивается до мальчика со всей осторожностью, на какую он только способен. Он даже не знает, какой части ребенка касается. Что это, лопатка? Или бедро? Мальчик не шевелится и не просыпается.

– Ты – славный малыш, – шепчет ему Самнер. – Маленький славный мальчуган, вот ты кто такой.

На рассвете артиллерийский обстрел возобновляется. Поначалу разрывы раздаются в отдалении, но затем, по мере того как артиллеристы определяют дальность, а британские войска медленно продвигаются вперед, занимая улицу за улицей, они звучат все ближе и громче. Комната начинает вздрагивать, а по потолку пробегает свежая трещина. Они слышат злобное гудение пролетающих над домом пушечных ядер и глухой раскатистый грохот рушащихся стен.

– Мы сидим здесь и ждем, – говорит Самнер мальчику. – Сидим, никуда не уходим и ждем.

Мальчик согласно кивает и почесывается. Он нашел кусочек коры для жевания и что-то похожее на листья репы. Самнер раскуривает трубочку и про себя молится о том, чтобы какой-нибудь Томми Аткинс[41] прибыл сюда до того, как дом будет разрушен прямым попаданием или на него наткнутся отступающие Панди. Спустя некоторое время до них доносится треск мушкетных выстрелов, а потом и голоса. Кто-то снаружи ругается почем зря и выкрикивает команды. Над их головами раздаются чьи-то шаги и грохот захлопываемых дверей. Самнер вдруг чувствует себя голым и совершенно беззащитным; ему хочется свернуться клубочком и забиться в какую-нибудь щелку. Мальчик выжидательно смотрит на него. Ухватившись за плиту, Самнер выпрямляется во весь рост. Ногу пронзает острой болью, но ее можно терпеть. Он опирается на мальчика, и они вместе ковыляют к двери. Вновь звучит раскатистый грохот пушечного выстрела, а за ним раздаются пронзительные крики. Мальчик сильнее прижимается к Самнеру, а тот осторожно приоткрывает дверь и выглядывает наружу. Напротив к стене привалился убитый Панди, а в конце переулка мелькает форма британских солдат. Воздух полон порохового дыма, клубов желтой пыли, панических криков и ярости сражения.

– Быстрее, – говорит он мальчику, – идем быстрее, пока они не ушли вперед.

Самнер и мальчик неуклюже спешат к выходу из переулка, туда, где раздаются крики и стрельба, но они уже становятся слабее и отдаляются. Сражение движется дальше. Добравшись наконец до улицы, они видят вокруг лишь груды битого кирпича да окровавленные тела, застывшие в нелепых позах. Из дверей какого-то дома выходит британский солдат, держа в одной руке пистолет, а в другой – мешок с награбленным. Самнер окликает его, чтобы попросить о помощи. Солдат резко оборачивается и смотрит на них. Выражение глаз у него совершенно безумное, а некогда алая униформа перепачкана пылью и пропиталась потом. Заметив мальчика, солдат на мгновение замирает, а потом вскидывает пистолет и стреляет. Пуля попадает ребенку в грудь и отбрасывает его назад. Самнер опускается рядом с ним на колени и пытается зажать ладонями рану. Но пуля раздробила грудину и пробила сердце. На посеревших губах мальчугана пузырится кровавая пена, темные глаза его закатываются под лоб, и через минуту он умирает.

Солдат сплевывает, передергивается и начинает перезаряжать свой пистолет. Посмотрев на Самнера, он улыбается.

– Я чертовски меткий стрелок, – сообщает он. – И всегда был таким.

– Ты – чертов придурок, – отвечает ему Самнер.

Солдат смеется и качает головой.

– Я тот, кто спас твою драгоценную жизнь, – возражает он. – Подумай об этом.

Откуда-то появляются носилки, и Самнера укладывают на них. По разрушенному городу его несут обратно в полевой госпиталь позади теннисного корта. Поначалу он остается лишь очередным раненым среди сотен солдат, но вскоре его замечает Корбин, и его быстро переносят наверх и помещают одного в боковой комнате.

Ему приносят пищу, воду и дозу лауданума, и адъюнкт меняет ему шину на ноге и вновь перебинтовывает ее. Самнер то проваливается в тяжелое забытье, то приходит в себя. До него доносится гул артиллерийской стрельбы и прерывистые крики раненых снизу. На город опускаются сумерки, когда проведать его приходит Корбин. Он приносит с собой керосиновую лампу и манильскую сигару. Они пожимают друг другу руки, и некоторое время Корбин смотрит на него с грустным сожалением, словно Самнер олицетворяет собой тщательно спланированный эксперимент, который вдруг окончился неудачей.

– Итак, остальные мертвы? – спрашивает главный хирург.

Самнер кивает.

– Нас застигли врасплох, – говорит он.

– Значит, вам повезло, что вы остались живы. – Корбин приподнимает одеяло и осматривает ногу Самнера.

– Рана чистая, да и перелом не слишком сложный. Пожалуй, на первых порах мне понадобится тросточка, но это ненадолго.

Корбин кивает и улыбается. Самнер выжидательно смотрит на него. Он полагает, что вот сейчас Корбин сделает ему предложение и пообещает достойное вознаграждение за перенесенные страдания.

– Вы наверняка уже решили, что и я погиб вместе с остальными, – говорит Самнер. – Особенно после того, как никто не вернулся.

– Действительно, – соглашается Корбин, – таково было общее мнение. – А потом, после небольшой заминки, главный хирург добавляет: – Разумеется, я рад, что мы ошиблись.

– Сокровище оказалось настоящим, но в доме, помимо него, прятались еще и Панди.

– Следовательно, вы прямиком угодили в западню. И сделали большую ошибку.

– Это была не западня, – возражает Самнер, – а несчастный случай. Никто и предположить не мог, что они окажутся внутри.

– Для хирурга оставить свой пост в такое время – серьезный проступок.

Взгляд Корбина обретает неожиданную твердость, и некоторое время он пристально рассматривает Самнера. Тот открывает рот, чтобы заговорить, но потом вовремя спохватывается.

– Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду, – говорит Корбин. – Разумеется, я рад тому, что вы остались живы, но ваше нынешнее положение отнюдь не назовешь безоблачным. Против вас, скорее всего, будут выдвинуты обвинения.

– Обвинения? – Самнер в растерянности спрашивает себя, уж не является ли происходящее частью какого-то грандиозного плана, который Корбин составил в его отсутствие. Некоей стратегии, которая должна принести им обоим взаимную выгоду.

– Обстоятельства не оставили мне выбора, – продолжает Корбин. – Наступление перешло в критическую стадию. И лишиться в такой момент сразу трех хирургов… – Он выразительно приподнимает брови и лениво выпускает в темноту столб серо-коричневого дыма.

Самнеру вдруг становится нечем дышать, и ему кажется, что земля уходит у него из-под ног.

– Если против меня будут выдвинуты обвинения, – говорит он, – то, полагаю, я смогу рассчитывать на вашу помощь, мистер Корбин.

Корбин хмурится и решительно качает головой.

– Едва ли я смогу чем-либо вам помочь, – небрежно отзывается он. – Суть дела ни у кого не вызывает сомнений.

– Я имею в виду ваш рапорт о вчерашнем дне, – уточняет Самнер. – Подробности того, что произошло. О мальчике и всем прочем.

Корбин опускает масляную лампу на приставной столик и принимается расхаживать взад и вперед в ногах кровати. Прежде чем ответить, он подходит к открытому окну и ненадолго задерживается подле него, словно высматривая гостя, который опаздывает к ужину.

– Вряд ли генерал станет утруждать себя ничего не значащими подробностями, – говорит наконец Корбин. – В то время когда вы были нужны здесь, вы предпочли отправиться на поиски сокровищ. Три человека погибли, а вы были тяжело ранены. Во время вашего отсутствия ваши раненые товарищи, среди которых были и офицеры, оставались без надлежащего лечения и ухода, причем зачастую страдали от сильной боли. Боюсь, это все, что ему нужно знать. Или все, что он захочет узнать.

– А вы, следовательно, рассчитываете, что я стану держать язык за зубами? И молча приму назначенное мне наказание? Но ведь меня, скорее всего, уволят.

– Я бы советовал вам не усугублять собственное и без того плачевное положение, только и всего. Впутав мое имя в эту историю, вы ничего не добьетесь, уверяю вас.

Воцаряется долгое молчание. Оба мужчины смотрят друг другу в глаза. Корбин сохраняет непреклонность и в то же время излучает спокойствие и уверенность в себе. Под флером воинской чопорности скрывается колоссальная и пренебрежительная самоуверенность, рожденная богатством и положением, ощущением того, что мир мягок и пластичен и что его можно приспособить к собственным желаниям.

У Самнера начинает болеть голова. Он чувствует, как в груди у него поднимается горькая волна гнева и собственного бессилия.

– Итак, за все мои беды и неприятности вы ничего мне не предлагаете?

– Я предлагаю вам совет, который состоит в том, что вы должны смириться с последствиями собственных поступков. Вам не повезло, согласен, но, с другой стороны, вы живы, а другие умерли, так что, пожалуй, вам есть за что быть благодарным.

– У меня по-прежнему остается сокровище, – напоминает ему Самнер.

Корбин морщится и качает головой.

– Нет, вы лжете. У вас ничего при себе не было, когда вас принесли сюда.

– Значит, вы меня обыскали, – без обиняков заявляет Самнер, – перед тем, как выработали план действий.

На скулах у Корбина вздуваются желваки, и впервые с начала разговора он выглядит так, словно пришел в замешательство.

– Не провоцируйте меня. Это вам не поможет.

– Мне уже ничто не поможет, и вы прекрасно знаете об этом. Если я предстану перед генералом, моей карьере придет конец.

Корбин равнодушно пожимает плечами.

– Нынче же вечером вас переведут в полковой госпиталь, а на следующий день или чуть позже предъявят официальные обвинения. Увидимся на заседании.

– Почему вы так поступаете со мной? – спрашивает у него Самнер. – В чем состоит ваша цель?

– Моя цель?

– Вы ведь уничтожаете меня, но ради чего?

Корбин качает головой, и на губах его появляется слабая улыбка.

– В кельтской душе есть меланхолическая струнка, коя находит привлекательным ореол мученика. Но едва ли это применимо в вашем случае, мистер Самнер. Я всего лишь исполняю свой долг; было бы куда лучше, если бы вы исполнили свой.

С этими словами он кивает ему на прощание и направляется к двери. Самнер глядит ему в спину, слышит стук его каблуков, пока главный хирург спускается по лестнице, и созвучную аристократическую английскую скороговорку, когда он отдает очередное распоряжение. Лежа на постели, Самнер начинает понемногу осознавать всю жестокую безжалостность своего положения, чувствуя, как отступают под напором действительности черты, определяющие его характер, – усердие, вера, упрямство и отчаянная, не выразимая словами гордость. Когда умер Уильям Харпер, не оставив ему ни гроша – поскольку все его имущество уже было продано, заложено или безрассудно растрачено на выпивку, – даже тогда он выстоял и не сломался. Он больше не мог позволить себе посещать лекции или снимать комнату в Белфасте, но решил, что отныне армия станет для него способом сделать карьеру. Да, этот путь наверх окажется намного медленнее и труднее, но он вовсе не считал его невозможным. Он верил, что сумеет добиться и непременно добьется своего. Но сейчас он понимает, что запас его прочности и упорства иссяк безвозвратно. Долгие годы усилий, каторжного труда, терпения и хитрости пошли прахом. Полноте, да возможно ли это? И, если возможно, что это означает? Он вдруг чувствует, как при мысли о том, как обошелся с ним Корбин, его охватывает жаркая волна ненависти, которая, впрочем, тут же захлебывается в серой, бездонной и бесконечной трясине стыда, грозившей погрести и его самого.

Глава 8

На то, чтобы добраться от острова Ян-Майен до мыса Фарвель[42], у них уходит три недели. Над головой раскинулось чистое голубое небо, но ветер неустойчив и переменчив. В хорошие дни он дует ровно и сильно с юга, а вот в другие запросто может стать бурным и порывистым или вообще утихнуть. Экипаж готовит лопари[43] шлюпочных талей, сплетает китобойные лини, приводит в порядок пики, остроги и гарпуны. После успешной охоты на котиков на борту царит приподнятое настроение. Браунли безошибочно ощущает охвативший его людей оптимизм и уверенность в том, что в этом году удача будет на их стороне и что сезон окажется прибыльным и успешным. Ропот недовольства, отчетливо различимый в Халле, поутих: Кэвендиш, хотя по-прежнему и вызывает раздражение, но все-таки справляется со своими обязанностями, а Блэк, его заместитель, демонстрирует амбициозность и прозорливость, которые, вообще-то, не свойственны его возрасту, за что заслуживает самых добрых слов. Да и судовой врач после своего купания в проруби, едва не ставшего для него фатальным, оправился и ожил самым замечательным образом. День ото дня он набирается сил, на щеках вновь играет румянец, и к нему вернулся прежний аппетит. Хотя следы обморожения все еще отчетливо заметны у него под глазами и на кончике носа, он целыми днями расхаживает по палубе, разминая ноги, или что-то рисует в своем дневнике. Впереди, в проливе, где-то в районе острова Диско, их поджидает Кэмпбелл на «Гастингсе», но корабли не встретятся и даже не сделают попытки связаться друг с другом, пока не наступит подходящий момент. Страховщики в наши дни резонно опасаются подлогов, и такое судно, как «Доброволец», без видимых на то оснований застрахованное на крупную сумму, не может не вызывать у них подозрений. Что ж, это его последний вояж. Не такого конца он желал, но уж лучше так, чем еще пять лет валандаться на угольной барже, с хрипом ковыляющей из Мидлсбро в Клиторпс и обратно. Из тех, кто выжил после крушения «Персиваля» – с мозгами всмятку, без рук или ног, трясущиеся от въевшегося в них страха, – в море больше не вышел никто, кроме него. Он оказался единственным, кто проявил достаточно упорства или тупости, чтобы вновь отправиться в плавание. Мужчина должен смотреть вперед, а не оглядываться назад, не уставал повторять ему Бакстер. Главное – то, что будет завтра. И хотя Бакстер, вне всякого сомнения, изрядная сволочь, негодяй и прожженный шарлатан, в его словах наличествует некоторая доля правды, думает он.

Как всегда, мыс Фарвель окружен айсбергами, которые представляют собой реальную опасность. Чтобы избежать столкновения с ними, «Доброволец» вынужден под топселями пройти еще сотню миль на запад, прежде чем повернуть на северо-северо-восток, направляясь в среднюю часть пролива Дейвиса[44]. С бака[45], на котором он сидит в теплую погоду, Самнер наблюдает за птицами – кроншнепами, белыми куропатками, гагарками, гагарами и гагами. Заметив одну из них, он окликает рулевого и просит назвать ему широту. После чего делает запись в своем дневнике. Если птица пролетает достаточно близко, а под рукой у него оказывается ружье, то иногда он стреляет в них, но чаще всего промахивается, что вскоре становится предметом бесконечных шуток и подтрунивания для всего экипажа. Впрочем, Самнера нисколько не интересует естественная история; когда плавание закончится, он без сожаления выбросит свой дневник. За птицами он наблюдает только ради того, чтобы убить время, занять себя чем-нибудь и выглядеть нормальным.

Иногда, когда поблизости не оказывается птиц, в которых можно стрелять или занести их координаты в дневник, он разговаривает с Отто, немцем-гарпунером. Несмотря на свою профессию, Отто смело можно назвать философом со склонностью к мистицизму. Он полагает, что в течение тех нескольких часов, что Самнер провел в полынье во льду, душа его, скорее всего, отделилась от телесной оболочки и странствовала в других, высоких небесных чертогах.

– Мастер Сведенборг[46] описывает Мир духов, – поясняет он, – представляющий собой широкую зеленую долину, окруженную горами и отвесными скалами, где собираются души умерших перед тем, как разделиться на спасенных и проклятых.

Самнеру не хочется разочаровывать его, но сам он помнит лишь боль и страх, за которыми пришло долгое, темное и неприятное ничто.

– Если где-нибудь и есть столь занятное местечко, то лично я его не видел, – говорит он.

– Быть может, это потому, что вы прямиком попали в рай. Такое тоже случается. Рай целиком состоит из света. Здания, парки, люди – все это порождение божественного света. Повсюду раскинулись радуги. Очень много радуг.

– Это тоже Сведенборг?

Отто согласно кивает головой.

– Там можно встретить умерших и поговорить с ними. Например, ваших родителей. Вы, часом, не помните ничего такого?

Самнер качает головой, но Отто не смущают подобные неувязки.

– В раю они выглядят в точности такими же, как и здесь, в этой жизни, – продолжает он, – но их тела сделаны из света, а не из плоти.

– Но как тело может быть сделано из света?

– Потому что мы, по сути своей, являемся порождениями света. Свет – наша бессмертная сущность. Но наша истинная натура пробивается светом наружу только тогда, когда плоть отпадает.

– То, что вы описываете, и не тело вовсе, – возражает Самнер, – а душа.

– Все имеет свою форму. И тела умерших в раю – это форма, которую приняли их души.

Самнер вновь качает головой. Отто – рослый, широкоплечий тевтон с грубыми чертами мясистого лица и кулаками размером с окорок. Он способен без малейших усилий метнуть гарпун на пятьдесят ярдов, и теперь странно слышать, как он рассуждает о столь неуловимых и тонких материях.

– Почему вы верите во все это? – спрашивает у него Самнер. – Какой вам в этом прок?

– Тот мир, который мы видим глазами, – еще не вся правда. Мечты и видения тоже материальны. То, что мы можем представить или о чем можем подумать, существует так же верно, как и то, что мы можем потрогать или обонять. Откуда же еще приходят наши мысли, как не от Бога?

– Они рождены нашим опытом, – возражает Самнер, – тем, что мы слышали, что видели и о чем читали, как и тем, о чем нам рассказывали.

Отто качает головой.

– Будь так, то никакого прогресса и развития попросту бы не существовало. Мир бы погряз в косности и застое. И мы были бы обречены на то, чтобы прожить свою жизнь, все время глядя назад.

Самнер смотрит вдаль, на иззубренный частокол айсбергов и торосов, бледно-голубое чистое небо и темные воды неспокойного моря. Придя в себя, он целую неделю пролежал на койке в своей каюте, почти не шевелясь и не произнося ни слова. Тело его превратилось в набросок, в чертеж, который можно было стереть и нарисовать заново, а боль и пустота походили на руки, которые лепили его из ничего, давя костяшками пальцев и вытягивая из него душу.

– Я не умирал в воде, – наконец роняет он. – Если бы я умер, то стал бы другим, но во мне все осталось по-прежнему.

На подходе к острову Диско корабль застревает в ледяном поле. Матросы забрасывают ледовые якоря на ближайшую льдину и пытаются верповать судно с помощью толстых канатов, прикрепленных к кабестанам. На вымбовки кабестана они встают по двое, но даже при этом труд им предстоит тяжкий и изнурительный. Все утро уходит на то, чтобы пройти какие-то жалкие тридцать футов, и после обеда Браунли с неохотой решает отказаться от дальнейших попыток и ждать перемены ветра, который раздвинул бы ледяные поля, открыв для них новые разводья.

Дракс и Кэвендиш берут кирки-ледорубы и пытаются вырубить лапы якорей, вмерзшие в лед. День выдается теплым и безоблачным. Незаходящее полярное солнце стоит высоко над головой, заливая мир внизу удушливым и неустойчивым теплом. Двое гарпунеров, не обращая на него внимания, отдают верповальные концы, вырубают кирками рыхлый лед вокруг лап якорей и освобождают их. Кэвендиш взваливает железяки на плечо и принимается насвистывать разухабистый мотивчик «Лондондерри»[47]. Дракс, не обращая на него ни малейшего внимания, прикладывает правую руку козырьком ко лбу, защищая глаза от солнца, а потом указывает в сторону берега. Кэвендиш перестает насвистывать.

– Что там такое?

– Медведь, – отвечает ему Дракс. – Через одну льдину отсюда.

Кэвендиш прикрывает глаза ладонью от солнца и даже приседает, чтобы лучше видеть.

– Я возьму вельбот, – говорит он. – И ружье.

На лед спускают одну из шлюпок, и Дракс, Кэвендиш и еще двое матросов тащат ее по льдине к открытой воде. Ледовое поле имеет четверть мили в ширину и изобилует торосами. Медведь расхаживает по его северному краю, то и дело вскидывая морду и вынюхивая котиков.

Глядя в подзорную трубу, Кэвендиш замечает медвежонка, который трусит следом.

– Мать и дитя, – говорит он. – Взгляни сам.

Он протягивает подзорную трубу Драксу.

– Живой медвежонок стоит двадцать фунтов, – говорит тот. – А с матери можно содрать шкуру.