Капитан госбезопасности. В марте сорокового

Здороваясь по-грузински с охраной, Берия взбежал по крыльцу.

— Товарищ Берия! — Подошел к наркому в прихожей один из адъютантов. — Звонил товарищ Меркулов, — он подсмотрел в маленький блокнотик. — Срочные известия по «Кобзарю».

— Спасибо, Вахтанг.

И Лаврентий Павлович, не раздевшись, подошел к тому телефону, что стоял в коридоре. Набрал рабочий, а потом домашний номер Меркулова. По первому сказали, что уехал, по второму — не приехал. Раз он так медленно ездит, тогда подниму его посреди ночи, решил нарком. Я сегодня долго спать не лягу…

— Вахтанг, — подозвал Берия адъютанта. — Будет надоедать Меркулов, скажи, что я позвоню ему, когда освобожусь…

* * *

Картофель топил масло. Оно стекало свечными оплывами по горячим рассыпчатым бокам, растекалось желтой лужицей по дну фаянсовой тарелки. Мельхиоровая ложка разделяла картофелины на части, погружаясь в них острым краем, пока не стукнет по дну, а потом толкла, перемешивая с маслом и зеленью. Зелень — укроп, петрушка и сельдерей — росла в деревянных ящиках, занимающих подоконники размерами с театральные подмостки. И подоконники, и высокие стрельчатые окна, заклеенные сверху газетами, а внизу прикрытые плотными темными занавесками, и крыльцо с коваными узорчатыми перилами, и изъеденная временем стенная кладка, да и вообще все, на что натыкался взгляд снаружи и внутри здания, — все порождало вопрос «это ж при каких царях оно построено?»…

…«Пришли» — выдал Кемень после того, как они вошли в какой-то подъезд, но не стали подниматься по лестнице, а обошли ее и через найденную под лестницей маленькую дверь попали в проход между домами, в котором руки в стороны было не развести. Но они протиснулись и выбрались к небольшому сараю, где под ногами захрустела угольная крошка. За сараем обнаружилось крыльцо подъезда. «Пришли» — еще раз повторил Кемень…

Ложка зарывалась в салат, что был вывален в миску из стеклянной банки, вскрытой по случаю их прихода, подхватывала смесь из моркови, лука и тмина, переносила ее в тарелку, укладывала горкой рядом с картофелем.

— Эх, под такой бы закусь, хозяюшка, водочки и жизнь пошла бы колесом, — жизнерадостно произнес «Жох», потянувшись за ломтем пшеничного хлеба.

«Хозяюшкой» была высокая, прямая, светловолосая женщина лет сорока, говорившая по-русски безукоризненно, но с польским акцентом. Акцент капитан распознал по мягкому «л» и по «в», произносимому словно одними губами.

— Не держу алкоголь.

Она сказала это, оторвавшись от своих мыслей. И мысли ее угадать было нетрудно. Настороженность не покидала взгляда ее зеленых глаз, с тех самых пор, как она открыла дверь ночным гостям. В ее мыслях должны тревожно тасоваться вопросы: как ее знакомый смог убежать из тюрьмы, кого он привел с собой, чем это ей грозит, как ей сейчас быть?

— А угощение так себе, — вдруг добавила женщина. — Собрала на скорую руку.

Это в ней уже заговорила не хозяйка явочной квартиры, а женщина-хозяйка, которой не безразлично, понравится или не понравится гостям в ее доме.

А дом, в котором она жила, был весьма необычный.

…Еще на крыльце «вор» спросил:

— Куда это мы приперлись?

Вопрос тем более был закономерен, что соседние здания мало походили на жилые строения. Кемень задумался. Прикидывает, догадался капитан, выдавать ли тайну. И наверняка путается в своих прикидках. Вроде бы можно скрыть, дескать, некий дом в некоем месте. Но если не скажешь, это может насторожить. Тем более раз они здесь останутся, говори-не говори и так все узнается. «Конечно, узнаю», — мысленно подтолкнул его капитан. И Кемень сказал. Оказалось, что они находятся на территории университета, на ее задворках, перед одним из его многочисленных университетских зданий, перед тем его крылом, которое является жилым и живет в нем всего один человек.

Теперь этот человек сидел перед ними. Они ели и ели с аппетитом, запивая картофель с салатом крепким чаем. «Что ж, ребята, одну из ваших явок я накрыл, так можно сказать, — думалось капитану. — И хорошую явку провалю. Отличное местечко для подпольных сборищ. По вечерам и ночам здесь разве на сторожа можно напороться, да и то сомнительно. А отсиживаться на этой хазе милое дело. Вряд ли кто дотумкает искать беглецов в университетских постройках. Но одной явки мне от вас недостаточно, этим вы не отделаетесь».

«Странное место». Так выразился не только персонаж по имени «Жох», когда они переступили порог, так мысленно выразился и сам капитан. Шепелев ждал от явочной квартиры чего-то более привычного. А не доисторического дома, где того и гляди промелькнет белесый просвечивающий призрак какого-нибудь рыцаря.

Не ожидал он от явочной квартиры груд пыльных книг в переплетах, связок тетрадей и канцелярских папок в коридоре и комнатах. Не ожидал сломанных лабораторных приборов и наглядных пособий. И, в конце концов, никак не чучело лисицы с вываливающейся из него соломой должно украшать явку подпольщиков. Странным было видеть, что всю эту обстановочку освещают не свечи или керосиновые лампы, а электричество.

Под жилье в этом одноэтажном строении было отведено крыло, в остальной же части здания бог ведает, что проводится или хранится. С крыльца их провели через небольшую прихожую, потом следовал подъем по лестнице из пяти ступеней, поворот направо и открылся коридор, в который выходило четыре двери. За первой скрывалась кухня — с теми же перевязанными книгами и кипами исписанных листов, но также с посудными шкафами и полками, с круглой печью для отапливания помещения и с примусом для приготовления пищи. На кухне они сейчас и ужинали.

Больной палец Кеменя был осмотрен, потом к нему приложили плоскую щепку и забинтовали. Кроме того они оба вымылись, а капитан так до пояса. К дому — и это тоже удивило Шепелева — был подведен водопровод, да и в туалет не приходилось бегать на улицу. Расхождением с постройкой Адамового века смотрелся и нормальный унитаз, установленный в ванной комнате рядом с ванной. «Устроимся с комфортом», — отметил капитан, смывая карцерную грязь и пот побега.

Не считая редких, шутливых реплик «Жоха» ужин проходил в молчании. Женщина не решалась ни о чем расспрашивать своего знакомого при постороннем. И ее знакомый поступал так же.

«Кто она такая?» — раздумывал капитан, бросая на нее взгляд. В тонких и правильных чертах ее лица угадывалась порода. Дворянка, причем польская, если учитывать акцент? Ее лицо с суровыми складками лба, поджатые губы, вместе с зачесанными назад и скрепленными в пучок волосами и безукоризненная, прямо офицерская осанка вызывали у капитана сравнение с классной дамой, как тех принято представлять.

По тому, как она встретила своего приятеля Кеменя, по первым фразам, которыми они обменялись через порог на вполне доступном пониманию общего смысла украинском языке, стало ясно, что женщина не любовница и не родственница беглому украинцу. А раз Кемень пришел сам и привел бывшего сокамерника именно к ней, то вывод напрашивается сам собой — женщина имеет прямое отношение к антисоветскому подполью. Но кем работает легально, почему живет при университете на такой странной квартире, почему живет одна? И нельзя ли какой-нибудь из ответов на эти вопросы использовать себе на пользу? Поглядим…

Женщина сидела, убрав руки под стол. Ни на одного из своих гостей она не смотрела, протирала взглядом скатерть с вышитыми по свисающим краям петухами, обегала взглядом стены, подолгу задерживала его на окне.

— Как величать тебя, хозяйка? — спросил, насытившись и отложив ложку, «Жох». — Кого благодарить за королевские харчи? Меня вот зовут Леня, Леонид. А тебя?

— Христина, — сказала она, взглянула на «Леонида» и тут же отвела взгляд.

Вряд ли она назвала вымышленное имя. Чего скрывать имя, когда ее и так засветили с головой.

— Пойду курить, в сени, — поднялся капитан. — Дай, хозяйка, пустую банку, вон в углу тоскует.

Шепелев сидел на верхней ступеньке пятиступенчатой лесенки на краю светового пятна, достающего сюда из коридора. Он оставил друзей-подпольщиков наедине. Пусть пошепчутся. Даже необходимо, чтобы пошушукались, разрешили проблемы.

Тишину в доме и в его ближайших пределах тревожили лишь мелкие звуки: патриархальный, стародедовский стрекот сверчков, мышиное или крысиное шебуршание, пробившийся издалека собачий лай. Из-за плотно прикрытой кухонной двери просачивались голоса. Их ровное гудение иногда перебивалось вспышками на повышенных тонах. Но слов было не разобрать.

Оставшись наедине с собой, капитан подумал об Адамце. Кто у него остался? Отсутствие кольца на руке ни о чем не говорило. Быть может, ждут его в Москве и жена, и дети. Быть может, живы его мать с отцом и им суждено пережить сына. Вот так, один миллиметровый просчет, который остальные, кроме самого капитана Шепелева, расценят как случайность, и нет человека, вычеркнут из жизни.

Можно ли при их службе обзаводиться семьей? Пока для себя капитан решал вопрос так: надумал жениться — уходи с оперативной работы на более спокойную. И не только потому, что тогда никого не сделаешь вдовой. Кроме того, ничего не будет сдерживать тебя в мыслях, когда от тебя потребуется совершить отчаянный рискованный шаг.

Капитан затушил папиросу о баночное стекло. Звучание голосов на кухне текло уже достаточное время по спокойному руслу без перекатов и порогов. Значит, договорились обо всем. Пора возвращаться.

На кухне Шепелев застал творческий процесс. Макая перо в чернильницу, Кемень сосредоточенно строчил на тетрадном листе письмо.

— Христина, голуба моя, — «Леонид» тронул ее за рукав (коричневое платье добавляло хозяйке сходства с классной дамой), — нам с другом поговорить треба. Ты уж без обид, красавица, лады?

Она вырвала рукав из его пальцев и пошла к двери. Взявшись за дверную ручку, обернулась:

— Спать постелю в большой.

— И чего сочиняешь? — «Жох» опустился на скрипучий кухонный стул.

— На, читай, — зло пододвинул к нему исписанный мелким почерком лист.

«Жох» оглянулся на дверь.

— Ты не выеживайся, фраер. Я не знаю, чего у тебя на уме. Но отсюда ты без меня не выйдешь. И запомни — гостей больше, чем одного человека, я сюда не пущу.

— Я, що, як заручник… заложник?

— Что-то вроде. Выхода нет, парень. Это за тобой одни легавые гоняются, так еще можно жить. А за мной все кому ни лень. Ладно, скреби, скреби, — «Жох» поднялся, чтобы налить себе чай, — но думай, что пишешь. Кстати, накарябай в маляве или скажи свой подружке насчет водки. Я ж на волю вырвался…

«Большая», в которой им постелили, была заставлена серьезными по габаритам шкафами и завалена непоместившейся на их полки дребеденью. Один угол комнаты полностью занимали ломаные столы и стулья, другой — какие-то картины и портреты с рамами и без, хватало в комнате и другого барахла. И пыль кругом, на всем пыль. Хозяйка, видимо, редко тревожила это помещение уборкой. У окна стояла железная кровать с металлической сеткой. Вторая постель была оборудована из толстой столешницы, поставленной на «фундамент» из книг.

— Уверен, что она не продаст? — спросил «Жох», валясь в одежде на суконное одеяло постели «на книгах» и доставая папиросы.

— Христина?

— Она.

— Ни, вона цего не зробит.

Странно звучали голоса в помещении, наверное, из-за высоченных потолков — звуки долго не стихали, порхая мотыльками над головой.

Поискав глазами, что можно употребить под пепельницу, капитан нашел и поднес к кровати цветочный горшок с сухой землей.

— А кто она такая?

Кемень задумался, подыскивая ответ.

— Вона мени як сестра.

И повернувшись на бок, укрылся одеялом с головой, показывая, что разговаривать сегодня больше не намерен. Ладно, согласился капитан, завтра договорим. А спать придется вполглаза, балансируя на грани забытья и бодрствования, не выключая слух. Капитан это умел — держать себя в состоянии готовности к моментальному пробуждению и включению в действие. Умение это он поставил у себя еще задолго до того, как стал работником госбезопасности. Что называется, жизнь заставила. А кровать на металлической сетке он уступил для того, чтобы, стоило на ней повернуться Кеменю, скрип моментом будил бы его, капитана Шепелева…

* * *

Берия из бильярдной услышал, как к дому подъехала машина. Ага, вернулся Рафик. Лаврентий Павлович положил пальцы на темно-зеленое сукно, поводил по ним кием, примериваясь — кожаная, натертая мелом наклейка приближалась к слоновой кости шара и отскакивала назад. Вот захотелось, приехав на дачу, покатать шары. Почему, отчего? Да кто его разберет! Захотелось и катает.

Он прищурился, прицеливаясь «бить свояка». В удар вложил всю невостребованную за сегодняшний день силу. Загнать последний шар в лузу не удалось, тот забился в отверстии, но в сетку не провалился, и тогда нарком пропихнул его в лузу толстым концом кия и бросил бильярдную палку на стол.

Он распорядился, чтобы в бархатной гостиной, куда сейчас он направился из бильярдной, накрыли «легкий ужин». Все уже обязано быть накрыто, все, что необходимо, приготовлено. Проходя мимо телефона, установленного в коридоре, Берия вспомнил о Меркулове. Что там могло случиться с «Кобзарем»? Ну да «Кобзарь» не самая важная из операций, чтобы ставить разрешение ее проблем впереди удовольствия. Ну, пришла такая увлекательная мысль. Капитан удачный подвернулся. Почему бы не попробовать! Сорвется так сорвется. Да же улизнет этот оуновец, который может и вовсе не оуновец, не велика беда. Поймаем его потом.

Нарком вошел в бархатную гостиную, подошел к столу, на котором в хрустале ваз томились сочные фрукты, готовились к встрече с тонкими и нежными пальчиками конфеты в открытой коробке и свежие пирожные, карточным веером лежали шоколадки, а также пребывали в боевой готовности бутылка коньяка, вина и сифон с газированной водой «Логидзе».

Берия налил рюмку конька, залпом выпил, закусывать не стал. «А вообще в этом ОУНе одни ущербные собрались, — мысли наркома продолжали течь тем же желобом. — Кроме их главарей, которые тянут денежки из немцев себе в карман, остальные ж неистово верят в какую-то свободную Украину. Какая может быть свободная Украина! Они вон в своем ОУНе власть поделить не могут. И рядовых членов маленькой организации обеспечить не могут, живут как последние оборванцы. Что бы они устроили со страной! Можно представить! И потом нет самостоятельности в хохляцком характере. Ощущать себя гордым, независимым человеком — это передается с кровью. Нет в хохляцкой крови такой струи. Не выросло. Потому, чувствуя свою ущербность, украинские националисты агрессивны, как маленькие, злые, голодные крысята»…

ОУН и прочие глупости выдуло из головы, когда отворилась дверь. Рафик пропустил в комнату девочку «заходи, не бойся», ту, что ходит в театр одна. Она приглянулась ему, товарищу Берии, тем, как несла свой девичий восторг по улицам Москвы. Или восторг нес ее над прозаичной мостовой. Такую незамутненную, искреннюю, лучезарную и самозабвенную радость можно испытывать только, когда тебя еще не попортило время. Хотелось отпить из этой чаши живой воды. Она была хороша, как хорош спелый, но не перезревший плод. Плод на ветке. Плод с чистой бархатистой кожицей, не тронутой ни трещинками и морщинками увядания, ни чьими-то пальцами, ни грызущими изнутри сомнениями, ни болезнями, которые не пустит внутрь переизбыток здоровья. Плод, который требует, чтобы его надкусили и выпустили сок наружу. Может быть, пройдет год-другой, и уйдет шелковистая нежность кожи, а круглое лицо, которое сейчас кажется наливным яблоком, будет казаться просто полноватым, потухнет взгляд, тело покинет невесомость и в нем начнет накапливаться тяжесть, его будет тянуть к земле. И это уже будет другая женщина.

Свое пальто она оставила на вешалке в холле, и сейчас на ней было длинное голубое платье с небольшим вырезом, воротником в складку, с вышитой чуть выше правой груди розочкой. Она часто испуганно дышала и ее грудь, давно выросшая из этого платья, пыталась вырваться из него с каждым вздохом. В руках она сжимала театральную сумочку, украшенную бисером. Берия сделал Рафику знак рукой «свободен». Тот исчез, плотно прикрыв за собой дверь. Не похоже, чтобы Рафик применял силу, уговаривая девочку. Тогда бы она вошла заплаканной. Но нет, только дрожит, и это понятно. Рафик всегда действовал по-разному. Чаще всего пускал в ход обаяние или удостоверение.

— Проходи, — Лаврентий Павлович поманил ее рукой.

— Извините, меня дома ждут.

— Садись, — он отодвинул от стола один из стульев. Но она оставалась у двери. Тогда Берия подошел к ней. Он был выше ее совсем ненамного. Он попытался заглянуть ей в глаза, но она опустила их.

— Я вижу, ты узнала меня, да?

Она кивнула.

— А как тебя зовут?

— Яслена, — ответила она.

— А! — улыбнулся Лаврентий Павлович. — «Я с Лениным». Хорошее имя.[31]

— Зачем я здесь?

Да, конечно, Рафик показал ей удостоверение, наплел, наверное, что к ней у госбезопасности есть некоторые вопросы, она может помочь, это ее долг помогать органам — что-то в этом роде. Интересно, догадывается она? Девочка уже достаточно взрослая, ей лет семнадцать. Должна догадываться, но гонит эти ужасные мысли и лелеет надежду, что вот сейчас ее спросят о каких-нибудь знакомых, что видела, что слышала, не находила ли что-нибудь странного в их поведении, а потом с извинениями отвезут домой. А где-то внутри нее шевелится понимание, ее это пугает, ну и конечно, немножко возбуждает, как она не старается подавить в себе это. Его тоже она возбуждает, и не немножко.

— Пойдем, — он положил ладонь на талию, девочка вздрогнула и его это еще сильнее взволновало. — Посидим, и я тебе скажу, зачем ты здесь.

— Надо что-то выяснить? — с надеждой спросила она и, повинуясь его ладони, пошла с ним к столу, опустилась на отодвинутый стул.

— Да, надо что-то выяснить, — сказал Берия, разливая по фужерам вино.

— Родители уже беспокоятся, — произнесла она, с ужасом глядя на перетекающую из бутылки в граненый хрусталь на тонких ножках бардовую жидкость.

— О родителях не волнуйся. Им сообщат, что твоя помощь потребовалась органам госбезопасности. Они поймут, что раз потребовалось срочно помочь органам, значит, нечего тревожиться. Чекисты ничего не делают зря, — успокоил ее Берия.

Ему не хотелось сегодня быть грубым. Хотелось понравиться. Хотелось обойтись без криков, угроз и пощечин. И пока он не будет грубым. Пока он даже не будет слишком торопить ее. Пока его желание не набрало ту силу, когда уже невозможно сдерживать себя.

Он протянул ей фужер с вином.

— Зачем это? — Она не подняла рук с колен, продолжала разглаживать платье и не отрывала взгляда от скатерти.

— Затем, что я приехал домой, хочу поужинать. Очень проголодался, давно не кушал, дела, работа. А у меня сегодня в гостях оказалась приятная девушка. И я хочу, чтобы она разделила со мной ужин.

— Я не пью, товарищ, — она споткнулась, потом тихо-тихо выговорила, — Берия…

— Сегодня можно. Я разрешаю, а меня надо слушаться. Это же виноградный сок и чуть-чуть градусов, которые и не заметишь, — и неожиданно для нее перевел тему. — Кем работают твои родители?

— Папа работает техноруком цеха на фабрике книги «Красный пролетарий», а мама ткачиха на фабрике имени Фрунзе, — в ее послушном и подробном ответе промелькнуло некоторое облегчение. Наверное, думает, сейчас с ней поговорят о деле и потом отпустят.

— Хорошая советская семья. Ты комсомолка?

— Да.

— Учишься?

— Я в этом году поступила в Архитектурный институт.

— Давай выпьем за твои успехи. За молодого, прелестного создателя домов, в которых мы будем жить. Ты хотела бы остаться в Москве, устроиться в то бюро, которое сейчас занимается перестройкой нашего города? Хотела бы?

Она кивнула, держа фужер перед грудью двумя руками.

— А ты, наверное, мечтаешь о таких платьях, какие носит Любовь Орлова, или я, мужчина, ошибаюсь?

Снова кивок.

— И как хорошая дочь, ты должна мечтать, чтобы твоим родителям повезло. Скажем, отец стал начальником цеха, а мать наградили бы за успехи в труде? Вот видишь, сколько у тебя хороших мечтаний. Ты, наверное, думаешь, вот хорошо, если бы хоть что-нибудь исполнилось, я бы и этому была рада. Но ты живешь в советской стране, где любой день может обернуться настоящей сказкой. Все зависит от тебя. Каждому человеку дается шанс, надо только разглядеть его, не пропустить. И не боятся совершить поступок. Давай выпьем, чтобы все твои мечты исполнились.

Он поднес свой бокал к ее бокалу, чокнулся, выпил до дна. Яслена сделала маленький глоток и поставила фужер на скатерть.

— Ты должна выпить до дна. Я же кавказский человек, я обижусь — мой тост не пьют до дна!

Она послушно сняла бокал со скатерти и маленькими глотками осилила фужер. Ее послушание порадовало Берию. Потому что ему по-прежнему не хотелось в этот вечер быть грубым. И она перестала спрашивать, зачем ее сюда привезли. Значит, все правильно поняла. И уже готова.