Капитан госбезопасности. В марте сорокового

Теперь же это холостое оружие находилось у Кеменя. Ну, не мог он дать ему револьвер с боевыми патронами, как не мог вовсе не дать оружие. Последнее выглядело бы подозрительно, а первое было бы неразумно — а ну как под давлением панических или фанатических мыслей тот затеял бы ни с того ни с сего пальбу. Нельзя было рисковать жизнью случайных людей. Правда, теперь следовало искать новое сценическое решение «устранения» шофера. В общем-то, этот вопрос — не вопрос. В том же безлюдном месте капитан вытащит Адамца из машины, оставив в ней Кеменя, отволочет в парк. Там пошлет пулю в землю или обойдется без стрельбы. Вернется и скажет новому приятелю, что пробил шоферу рукоятью голову и оставил под кустом. А то полезнее для установления доверия будет провернуть такую инсценировку: сделать так, чтобы националист видел сцену убийства, а самому прострелить одежду под мышкой Адамца, не задев тело.

Пора. Машина движется вдоль парковой тишины и темноты.

— Стой, — приказал шоферу «вор».

Машина взвизгнула и замерла, повиновавшись тормозам.

— Вылезай, рулевой, — Шепелев открыл дверцу со своей стороны.

Он уже поставил ногу на край кузова, когда Кемень перегнулся через спинку переднего сиденья, блеснул металл — и шофер Адамец стал валиться набок. Из его перерезанного горла на кожаную куртку хлынуло темное и густое.

«Бритва. Которую я ему дал. А он ее прихватил с собой. А я не подумал», — отстучал телеграф в голове остолбеневшего капитана. Эмоции привычно, тренированно сдерживались. Все-таки он оперативный работник госбезопасности. И необходимо играть дальше, ничего уже не поправишь.

«Отгулял Адамец. И не он тебя подвел, а ты его, капитан». Капитан знал, что этого промаха себе не простит никогда. Весельчак Адамец отпил и отпел свое, и случилось непоправимое только из-за его, Шепелева, беспечности. Конечно, заживет, зарубцуется (если успеет зарубцеваться до тех пор, пока тебя самого не чиркнут, прошептал кто-то в мозгу, у них с этим, сам видишь, не заржавеет), но такие занозы из сердца не достаются никогда, а люди оттуда, с того света, уже не возвращаются. Однако действуй, действуй, капитан, операцию надо продолжать.

— Перетаскивай назад, идиот! — закричал «вор», вновь захлопывая переднюю дверцу.

— У парк мо…

— Какой парк, мудак! — перебил «Жох». — Хочешь, чтобы легавые увидели, проезжая мимо, как мы трупы таскаем. Тащи, козел!

Кемень подхватил зарезанного им шофера за шиворот и потянул в зазор между передними сиденьями. Капитан помогал ему, поднимая ноги убитого.

— На хер ты здесь его кончил? Отвел бы я его под деревья, оглушил бы на полночи, зачем шофера мочить? — говорил «Жох». — Сиденье измазюкал. Как теперь садиться! Или ты поведешь?

— Не вмию я. А!

Рука украинца попала в кровяной ручеек, стекавший по куртке. Он стал поспешно и неистово вытирать ладонь о сиденье, словно это была не кровь, а серная кислота.

— Тащи, придурок! — рявкнул «вор». — Потом подотрешься!

Труп оказался сзади, Кемень уложил его на пол себе под ноги и плюнул на него сверху. «Жох» пересел на водительское место.

— Зачем убил? — Капитан встретился взглядами с украинцем в зеркале заднего вида.

— Ненавиджу коммунистив. — Как подрагивают его губы, было заметно даже по отражению. — Всих повбивав би.

— Он, может, и коммунистом-то не был. Простой шофер.

«Жох» тронул машину с места. «Что ж, Кемень или кто ты там, теперь, как говорят на Кавказе, я твой кровник. И не надейся, что я тебя верну живым в тюрягу».

— Усе они коммунисти, гнобители и загарбники, — неслось с заднего сидения.

— Эй ты, куда рулить?

— Прямо.

— Ты хоть понимаешь, фраер, что на колесах нам к твой хате подруливать нельзя? Их надо бросать и желательно подальше от места. И клифты вертухайские скинуть. В них нас любой идиот запомнит.

Нелегко сейчас давалась капитану Шепелеву его роль…

Вскоре машину бросили, оставив ее у какой-то невысокой каменной ограды. Сняли форму. Капитан остался в рубашке и вязаной жилетке, эдакая одежка ни фига не грела, да и в чужих глазах одетый так легко он будет выглядеть малость подозрительно. Но что до чужих глаз, то пусть думают, что пропился мужик, дело обычное и для Львова. А на прохладу сто раз плевать. Не замерз при финских минус сорока, не замерзнет и при плюс десять или что-то около того.

Они перемахнули через ограду, очутились в каком-то дворике с фонтаном и ухоженными песчаными дорожками, нырнули в кусты, из кустов попали в сад, за которым углядывались очертания особняка или дворца. Кемень уверенно держал направление среди деревьев, ясно, что места ему знакомы чуть ли не до травинки.

В этом саду капитан не успел выполнить задуманное. Потому что уж больно неожиданно и быстро для него они уперлись в новую ограду. Перелезли через нее, попали на улицу, с которой быстро свернули.

На пути к лежке, обещанной Кеменем, они нырнули в узкий переулок, по которому мог проехать разве что один всадник, да и то прохожим пришлось бы жаться к стенам домов. Здесь не было фонарей, ни одно из окон не светилось, словно в домах никто не жил. «Жох», державшийся или сзади, или вровень с бывшим сокамерником, сейчас пропустил его вперед. И сшиб с ног подсечкой сзади. Оседлав лежащего, Шепелев приставил к затылку Кеменя револьвер, ощупал его карманы и извлек из них наган с холостыми патронами и бритву со следами крови. Бритву он кинул в груду каких-то ящиков, сложенных у дома.

— Тихо! Убью! — не громко, но весомо пригрозил «вор. — Слушай меня, фраерок, и вникай.

«Жох» убрал револьвер от затылка, для того чтобы освободить руку. И, продолжая говорить, выколотил из барабана отобранного револьвера холостые патроны. От патронов надо будет потом аккуратно избавиться. Сейчас их не выбросишь — объяснений такому поступку не найти.

— Я вообще никому не доверяю. Особливо не блатным. Особливо фраерам. Я мочу людей, когда выхода нет, а ты готов мочить надо и не надо. Почему бы тебе не решить грохнуть меня сейчас. Мол, я и один теперь доберусь. И по болту тебе, кто тебя вытащил. А я — я! — тебя вытащил с кичи, ты заруби это где захочешь. И с тебя лежка, пока все не утрясется. Попробуешь удрать — пристрелю. А удерешь — буду искать и найду. Цыц!

С той стороны переулка, куда они собирались направиться, донесся стук каблуков по камням мостовой. Судя по звуку, идущий был один.

— Прикидываемся пьяными, — наклонился к Кеменю и зашептал ему на ухо «Жох». — Ты нажрался, я тебя поднимаю. Ну, мычи давай!

И «вор», спрятав пустой наган за пояс под вязаную жилетку, а холостые патроны положив в отдельный карман, принялся трясти за плечо и делать вид, что поднимает товарища с булыжников. «Товарищ» замычал и даже попытался исполнить какую-то песню.

Дошагавший до них по переулку припозднившийся гражданин оказался не милиционером. Обыкновенный мужик в плаще и кепке.

— Помоц, панови? — Он понял разыгрываемую перед ним сцену ровно так, как от него и хотели.

— Не, — «пьяным голосом» отозвался «Жох». — Ща эта… отдохнем и туда… Нам тута два шага. Иди, служивый!

Услышав русскую речь, ночной человек ничего более не предлагал, а торопливо удалился.

— Ну, ты въехал в то, что я тебе говорил? — снова наклонился капитан к приподнявшемуся на локтях Кеменю. — Ты мне должен. Отдашь должок и свободен.

— Я чоловик чесний, — заверил украинец. — Но ти зря…

— Зря-не зря, а я банкую, фраер. Вставай, пошли.

Они пошли. Пустой наган, отобранный у Кеменя, капитан выбросил в люк в этом же переулке. Заставил своего подельника помочь приподнять тяжелую крышку и выбросил со словами: «Тебе и один ни к чему, а мне два ни к чему. Пошли, фраер, не застаиваемся».

И потянулась неосвещенная и неразборчивая путаница: переулки, проходняки, базарный задворок, дыры в дощатых заборах (под один из заборов на мягкую, тихо принявшую дар землю полетела горсть холостых патронов), быстро пересекаемые улицы, выжидание под деревьями или под навесами. Вот здесь уже сравнений с Ленинградом у капитана не возникало. Вблизи углы домов, булыжники мостовой, арки подворотен, стены домов ощущались как совершенно не свои, не родные, иноземельные. Или это шло, может быть, оттого, что капитан не понимал, куда они идут, поскольку для него этот город был что тайга. Иногда капитану казалось, что они идут в обратную сторону, то есть туда, откуда ехали. Но поди определи, в тайге и то было бы легче…

— Прийшли, — в конце концов, сказал Кемень…

* * *

В ту ночь кличка Жох не раз еще звучала в городе Львове. Произнесена она была и в одном из домов Подзамча[25].

Частный двухэтажный кирпичный дом окружал ухоженный сад, уже покрывшийся мелкой листвой. За калиткой, у дорожки, ведущей к дому, вытягивал шею к небу колодец-журавль. Ведро, накрытое деревянной крышкой, сохло на скамеечке, любовно украшенной резьбой. Черноземный огород ждал первых посадок. Где-то за домом кудахтали куры. Идиллии удачно соответствовали хозяин и хозяйка: крепкий старик с вечной трубкой в зубах и опрятная седая старушка.

Дом был расположен весьма удачно. Поднимаешься на холм, начинается улица и первым на улице стоит «будинок»[26] с колодцем-журавлем. Напротив жилья нет, а от следующего отделяет небольшой взлобок, густо поросший сиренью и акацией. А если что… Можно сказать, что навещают дети. Навещают внуки. Отдыхают, к ним приходят друзья. Иногда приходит много друзей.

Старший сын действительно наведывался часто. Привозил вещи на сохранение. И друзей привозил. Как сегодня.

Старика, хозяина дома, звали Ференц Дякун, и он долгое время зарабатывал себе на жизнь перепродажей краденого рыжья. В теневых кругах Лемберга[27] он пользовался уважением, давал хорошую цену, золотишко несли ему охотно.

Пять лет ему пришлось просидеть в австрийской тюрьме и два года, хоть и в той же, но уже в польской[28].

После последней отсидки Ференц завязал и на скопленные средства купил домик в Подзамче, где доживал отпущенный ему богом срок со своей старухой, с которой они уже тридцать лет вместе и друг другом довольны.

Сегодня именно в доме Ференца Дякуна принимали гостя из Владимира. Сам Ференц с женой, приготовив все для стола, отправились к себе на второй этаж, чтобы не мешать гостям и не слышать их разговоров. Они были не у дел и входить в дела не собирались. Им хватало того, что накоплено и что перепадало с хранения вещичек сына… и с таких вот застолий.

Владимирского гостя прозывали Колуном. Сейчас он налегал на горилку и домашнюю колбасу. О делах уже перетрендели, да и не много их сегодня набралось. Главное, из-за чего Колуну пришлось лично тащиться в этакую даль — снять вопросы по львовскому общаку и утрясти недоразумения на «крокодилах». Что делать, межевать делянки — забота «законников». Советизация Львова и прочих мест, называемых Западной Украиной, то есть включение этой территории в налаженную советскую жизнь, проходила на всех уровнях, в том числе и на блатном. Колуна зазвали во Львов как признанного «законника», уважаемого человека. С «крокодилами», то есть с поездами, уладили легко. На включенных в советские пути сообщения маршрутах из Львова и обратно хотели трудиться и старосоветские, и новосоветские воры, отсюда возникали неуправки, переходящие в стычки и поножовщину, что, разумеется, привлекало ненужное внимание транспортной милиции. Колун развел (и все с ним согласились) так: на маршрутах из Львова работали львовские, а на обратных — ребятки из других мест. Ну, а с общаком, на держание которого претендовали два львовских вора в законе, без второго вора было все равно не решить. А второй, Валёк, только завтра приезжал из Станислава[29].

Так что до завтра можно было отдыхать. Уже начали отдыхать. Разгонялись горилкой. Послали за «маруськами».

Львов, 1940 год

Дивчины на кухне заждались, когда же их пригласят. Грызли семечки и балакали о модах сорокового года. А от мод перешли к сетованиям, что теперь трудненько будет раздобыть хорошую заграничную вещь, особенно страдать придется по косметике. Да, теперь все будет попадать в город с опозданием, когда в Варшаве уже такое отойдет, а в Европе об этом уже забудут. Да и милиция потихоньку начинает прижимать девочек, вон Олесю-Монпансье посадили непонятно за что. В каких лагерях она сейчас парится, не угодила ли в холодную русскую Сибирь, кем там устроилась? Повздыхали об ушедших временам, когда работы было хоть отбавляй, по сторонам оглядываться не приходилось, а все клиенты были при деньгах. На этих вздохах за ними и пришли.

Как заказывал дорогой гость Колун, ему подобрали настоящую хохлушку, ядреную дивчину. Такая и уселась рядом с ним на тахту. Казалось, она состоит из сдобного мягкого теста. Прижмись к этой перине любви и утонешь в ее сладкой податливой трясине. Колун провел рукой по ее бедру, погладил желейный живот, чувствуя, как нагревается его ладонь. Еще стаканчик горилки за здоровье его новых львовских корешков, решил Колун, и срочно в койку. Усиливая воздействие, его зазноба наклонилась к нему, к мужчине из Владимира, провела шелковистой щекой по его плечу и, главное, коснулась его грудью… А грудь… прямо как у какой-нибудь богини плодородия.

— Ну-ка, Олена, спой нам, — раздалось в комнате, и невысокая смуглая дивчина в цветастом платье с глубоким вырезом сняла со стены гитару.

И уж казалось, ничто не возвратит их к делам, но не тут-то было. Открылась дверь, в комнату просочился один из тех, кто дежурил на крыльце, приблизился к Монголу, тому, кто встретил Колуна во Львове, и что-то прошептал ему на ухо. Потом так же тихо, как появился, хлопчик скрылся за дверью.

— Ну, и дела, Колун! — объявил Монгол, щелчком пальцев приказав своей подружке наполнить стакан. — Помнишь, я те о Жохе днем складывал. Так убег ночью, порезав кучу вертухаев.

— Во, карась, опять уплыл, — злость в этом возгласе Колуна смешалась с восхищением. — Умеет склеивать рывки.

— Слушай, я тут подумал, — рука Монгола задержала стакан на полпути ко рту, — а если он с легавыми корешился, то чего они его повязали тогда?

«Маруськи» сразу примолкли, едва пошел серьезный разговор, смуглая рука так и не коснулась струн.

— Может, он наседкой работает и побег подстроен? — предположил один из воров, сидевших за столом.

— Одного жмура Гриня-Базар в натуре видал, — сказал Монгол. — В авто, что Жох и линявший с ним босяк бросили на улице. Гриня-Базар лезет же во все щели. Вот и когда углядел набежавших мусоров, подобрался поближе и засек, как оттаскивают шофера с перерезанным горлом. Менты своего б мочить не дали.

— Выкидухой помахать он мастак был, — солидно произнес Колун.

— Хорошо его знал? — спросил вор, что предположил подстроенный побег.

— Сводила раздача, — туманно ответил Колун. — Что он ссучился — верняк. Не ссученный был бы, не сделал бы ноги, когда сходняк по нему назначили. А что касается того, почему мусора здесь его не отмазывали, так он-то корефанился с питерскими легавыми, а это львовские. Кроме того, кинул он, думаю, питерских мусоров, слиняв и не оставив адреса, а те таких финтов не прощают.

— Если в городе залег, найдем, — Монгол наконец донес стакан до рта, опрокинул, крякнул.

— За три дня найдете, мне свистни. — Колун снова положил татуированную кисть на мягкое и жаркое бедро, провел по нему, давая понять зазнобе, что дела вот-вот окончатся. — Лично хочу с ним посвиданькаться, попрощаться.

Уважение к себе как к законнику Колун заслужил в первую очередь своей нетерпимостью к ссученным. Он их беспощадно сажал на перо…

Глава пятая

Ночные гости

В двадцать три ноль-ноль Лаврентий Павлович закончил принимать доклады от своих замов. Последним из кабинета наркома внутренних дел, расположенного на третьем этаже здания Главного Управления НКВД на Лубянке, вышел Меркулов. По делу, которому было придано кодовое наименование «Кобзарь», зам ничего не смог сообщить своему шефу — известий из Львова пока не поступало. К утру что-то должно было проясниться.

В двадцать три пятнадцать от здания на Лубянке отъехало два одинаковых черных ЗИМа.

— Поезжай медленно, — распорядился пассажир на заднем сидении.

— Есть, товарищ Берия, — негромко, как того требовал Хозяин, отозвался шофер.

Если среди московских пешеходов, предпочитающих в поздний час прогулку взбиванию подушек и разбору постелей, попадались водители, то их профессиональный слух должен был оценить работу прекрасно отлаженных двигателей, как музыкальный слух оценивает виртуозность и чистоту звучания инструмента. Автомобиль, давая себя обгонять ночному транспорту, неторопливо катился вдоль тротуара. Шофер знал, что Хозяин любит оглядывать ночные улицы.

— Мимо Большого поедешь, — сказал Берия.

И это знакомо шоферу. Хозяин нередко выбирал этот маршрут, почти всегда, когда совпадало время. Он часто возил Хозяина и в сам Большой театр, и в другие театры, но сейчас, водитель знал, искусство ни при чем.

Много чего знал шофер, земляк самого товарища Берии. Например, что сбей он, шофер, пешехода, или сядь за руль нетрезвым, или заглохни машина на полдороге, Хозяин будет гневаться, обложит последними словами и на русском, и на их родном мингрельском, выгонит с работы, может даже подписать на твоих глазах бумагу на твой арест. Но важно не паниковать, а подождать до следующего дня, прийти на работу как ни в чем не бывало, и Хозяин, скорее всего, сделает вид, что ничего вчера не случилось. Ну, в крайнем случае, еще раз поругает за то, что совсем обленился в наркомовском гараже. За эту отходчивость водитель любил Хозяина. Однако попробуй ты, шофер самого товарища Берии, начать знакомиться с новыми людьми, да еще пить с ними, или вообще ни с того ни с сего изменить свои привычки, свой образ жизни, скажем, вдруг возьми и увлекись теми же театрами — вот тут тебе не поздоровится. Хозяин прав — если ты шофер товарища Берии, ты не должен ничем вызывать подозрение товарища Берии, второго человека великой страны, который оказал тебе доверие. Иначе зачем ты лез так высоко, мотался бы без всяких забот в Сталинири[30] на «продуктовке» по овощебазам и «холодильникам».

Спектакль уже закончился. Может быть, пятнадцать минут назад или чуть больше. Шофер уверенно судил по количеству таксомоторов, проезжающих по встречной. Значит, люди до сих пор выходят из дверей Большого, расходятся кому куда надо. Люди стали попадаться им навстречу, еще когда не было видно здание с конями. Пары, одиночки, группы. Молодые, пожилые, москвичи, гости. Обсуждали, хохотали, шли погруженные в себя. Помахивали сумочками, опирались о тротуар тростями и зонтами, держали в руках скрученные трубкой «программки».

— Развернись и поезжай по той стороне, — услышал шофер голос Хозяина. Значит, кого-то увидел. Первый ЗИМ, а за ним, разумеется, и второй, совершили разворот. Поехали в обратную сторону.

— Рафик, — позвал Хозяин.

— Да, — откликнулся тот, кто сидел впереди рядом с шофером.

— Видишь, ту девочку в коротком пальто, в берете, сейчас задумчиво покусывает «программку». Пригласи ее к нам в гости. Может быть, она согласится.

— Хорошо, Лаврентий Павлович, — красавец-армянин, майор госбезопасности Рафик Саркисов положил ладонь в черной перчатке на ручку дверцы, ожидая когда ЗИМ остановится. Шофер мягко причалил машину к тротуару. Майор вышел, прикрыл дверцу, которую спустя какие-то секунды вновь открыли.

— Разрешите, товарищ Берия?

— Садись, Заза.

Место Рафика занял телохранитель из второй машины. Отработанный порядок. Шофер косил взглядом в зеркало заднего вида, в котором в темноте поблескивали стеклышки пенсне. Шофер ждал приказа. Он последовал.

— Поехали домой.

Когда машина тронулась, Лаврентий Павлович проводил взглядом перебегающего через дорогу армянина. Тот придерживал рукой шляпу, развевались полы его темно-коричневого пальто. Лаврентий Павлович отвернулся. Рафик справится, у него хорошо получается. Поэтому он, а не кто-нибудь другой, сидит на переднем сидении. Поэтому дело доверено армянину, а не мингрелу, не грузину вообще.

«Поехали домой» означало, что можно набирать скорость, какая понравится, если не будет дано на то специальных указаний. Но по городу шофер предпочитал держаться в пределах разумного. Зато на трассе выжимал из машины все ее бензиновые соки и лошадиные силы. Сегодня они ехали не «домой» на Малую Никитскую, а «домой» на дачу.

В машине было привычно тихо. Шофер занимал свои мысли раздумьями о Хозяине. Товарищ Берия поступает верно. Нравится ему вино — он пьет его, захотел самый быстрый катер на Москве-реке — получил его, нравится ему женщина — он берет ее. Любая женщины должна быть только рада тому, что на нее обратил внимание второй человек великой страны. Одарив таким вниманием, ее признали красавицей, возвели, как чемпионку, на пьедестал. Потом и женщины, и ты, и все другие должны быть благодарны его Хозяину за одно то, что он убрал этого кровожадного уродца, бесноватого карлика Ежова. Скольких тот еще отправил бы на расстрел просто из-за того, что ему что-то мерещилось, этому психу, у которого изо рта текла слюна. А Хозяин наказывал только за дело. И очень любил жить красиво, как и все мы это любим, но не у каждого получается.

За машиной закрылись ворота дачи наркома, дачи, когда-то принадлежавшей графу Орлову. Охрану на воротах не удивило отсутствие второго ЗИМа. Они догадывались, что она подъедет попозже, привезет Рафика и, конечно же, какую-нибудь женщину.