Странная женщина (сборник)

* * *

Вторую половину рабочего дня Надя решила посвятить изучению стволов плодоносящих деревьев. Но, похоже, Интернет был с ней не заодно, упорно предлагая взору цветущие белым черешни и абрикосы да усыпанные плодами яблони. «В Москве в принципе поди найди яблоню!» – расстроилась Надя и отправилась с сотрудницами на дежурное чаепитие.

– Ой, девочки, ну и погодка! Где наша весна? Совсем душа заледенела, затосковала… – заливая кипятком заварку и лениво потягиваясь, выдала чернявая Олечка. – Хоть в парк вышли бы погуляли, а то сидим тут, лишние кэгэ набираем.

– Почему это сидим, я вот гуляла с утра, например, – неожиданно для себя самой призналась Надежда.

– Надюх, ты чё? По метели такой… Утром? С ума сошла! – манерно растянула последнюю фразу кадровичка Татьяна.

– А что? Сад Баумана прекрасен в любую погоду… – попыталась пошутить Надя.

– И что ты там с утра пораньше, интересно, делала? – подключилась острая на язык бухгалтерша Вера Петровна – и Надя снова будто бы наяву увидела, как та, брызжа слюной, хрипло нашёптывает закадычной подруге-кассирше: «Говорила тебе, странная! А ты всё оправдываешь её, защищаешь. Мозг у ней набекрень!» – когда-то случайно довелось услышать Надежде через их хилые картонные перегородки, создающие иллюзии кабинетов.

– Мужчина дорогу спрашивал, вот и пошла показывать, – теряясь, сказала Надежда.

– Ха! Так и скажи, что с утра мужика подцепила. Или он тебя? – сочно гыкнула Вера Петровна.

Волна жара покатилась к Надиному лицу, но она заставила себя промолчать.

– Надюх, хоть ничё мужичонка? Достойный? Ты телефон дала? Или просто так ноги в парке морозила? – снова перехватила инициативу чернявая Олечка.

– Действительно, а то вдруг это судьба, а ты с не накрашенными губами? – сочно залилась смехом бухгалтер.

Припоминая, как неоднократно оборачивался уходящий в снега мужчина, Надя молча вышла из кухни.

– Вот! Пожалуйста! Скажите мне, нормальные люди так реагируют? Ни пошутить, ни постоять за себя не способна! – провожали её в кабинет саркастические выводы Веры Петровны.

* * *

В тишине и одиночестве сидя за рабочим столом, Надя смотрела в окно. Там, в темноте, тычась в мрачное небо, светились купола Андроньевского монастыря.

Сотрудники давно разошлись – и пустой кабинет казался просторнее, чем обычно. Домой идти не хотелось.

В очередной раз перемалывая в голове неприятные мысли, Надя встала и подошла к окну: «Верно подметила Олечка, уже очень не хватает тепла, зеленеющих газонов, цветущих…»

Ну конечно! Как же она сразу не вспомнила! Каждый год, вот так же стоя у этого окна, Надежда любуется… вишней! Цветущей вишней! И хотя вишен на ней, кажется, практически не бывает…

На улицу Надя выскочила, даже не застегнувшись. «Ещё чуть-чуть, совсем чуть-чуть – и всё будет хорошо, очень хорошо, просто чудесно!» – как молитву повторяла она про себя, скручивая пробку пластиковой бутылки.

Никита Шамордин

Родинка на правой щеке

Первое, что я сделал, – выставил её из кабинета и объявил, чтобы до обеда даже не появлялась. Боже, какой это был кошмар! Сваленные вповалку коробки, книжки, бутылки… В коробках громоздились книги отцов церкви, между ними были засунуты пустые бутылки из-под водки и пива, в бутылках почивали давно истлевшие окурки… Я собрал все бутылки и вынес их на помойку. С первой партией Ирниколавна, поджидавшая окончания разгрома за углом, пыталась меня перехватить, потому что бутылки – это живые деньги, их можно было сдать, если предварительно хорошенько отмыть. Но я был безжалостен и выдал ей примерно ту сумму, которую могли стоить её покрытые, как мне казалось, доисторическим пеплом и пылью бутылки с плававшими или слежавшимися внутри бычками. Ирниколавна сразу радостно потрусила в магазин обналичивать нежданный гонорар. Затем, выставив коробки с книгами в коридор, я принялся за влажную уборку. На подоконнике обнаружилось скопление литровых банок с давно недоеденными супчиками и салатиками, которые успели зарасти буйной растительностью чёрного или серого цвета, а сверху были присыпаны сигаретным пеплом и окурками. После того как всё это мракобесие было отправлено на помойку, пришёл черёд полов, покрытых чёрным – от грязи – линолеумом. Я был так увлечён процессом изучения орнамента юрского периода под слоем вулканического пепла, что не заметил появления в кабинете Веры Сергеевны, подруги хозяйки кабинета. Она скептически оглядела меня и мою работу и изрекла: «Ты думаешь, ты первый? Я делаю это раз в полгода!» Мой энтузиазизм упал и крепко ударился об пол, но виду я не подал. Всё-таки результат моей работы радовал глаз и, конечно, ужаснул Ирниколавну.

– А где всё? – робко спросила она.

– Бумаги в столе, книги в коробках, банки и бутылки на помойке! – задорно отрапортовал я.

– Оййй, – выдохнула она, схватилась руками за голову и безвольно опустилась на стул.

У неё были распахнутые глаза слегка провинившегося и от этого немного несчастного ребёнка. Наверно, в молодости она была привлекательной, но следов этой привлекательности почти не осталось. Разве что трогательная родинка на правой щеке. Она успела получить, по слухам, четыре образования, была композитором, литературным критиком, научным сотрудником в музее, потом ушла в журналистику и от корреспондента заводской многотиражки доросла до обозревателя городской газеты. Впрочем, карьера её не интересовала совершенно. Возраст её определить не представлялось возможным, а некоторые путали даже пол. Мешковатые одежды, бесформенно лежащие на ней, не выдавали ничего женского и уж тем более интеллектуального, а кеды на ногах и вовсе наводили на мысль о безумии. «Бабка в кедах», – назвал её однажды молодой музыкант, забегавший ко мне поболтать. Только те, кто соприкасался с тонким духовным миром Ирниколавны, знали о ней немного больше, но всё-таки далеко не всё.

Род её происходил от древних иностранных наёмников, принятых на службу ещё великим Петром, а дальний предок был даже губернатором одного стратегически важного городка. Немногочисленные родственники, будучи людьми практичными и не склонными к духовной жизни, старались её сторониться. Сама Ирниколавна когда-то обрела свою веру в православии и с тех пор неуклонно ей следовала. Изредка, правда, питая интерес к различным нетрадиционным проявлениям духовности вроде общества «Память». Она редактировала один монастырский листок, вела по этому поводу бесконечную переписку с внезапно пришедшими к вере сидельцами бесконечных российских тюрем, некоторые из них потом даже наведывались к ней домой, так как в листке был указан её домашний адрес. Но, увидав бесформенное бесполое создание с сигаретой в зубах и нетрезвым взглядом на мир, обычно ретировались на улицу, которая предоставляла бо́льшие возможности.

Попадаться ей под руку утром, с глубокого бодуна, не рекомендовалось никому. Она ненавидела весь мир. Ирниколавна мрачно ходила по своему кабинету из угла в угол, курила и пыталась осознать действительность. Но действительность не осознавалась. Тогда она заходила ко мне с видом человека, решившегося на всё, и говорила: «Никита, дай три рубля!» Я знал, что деньги ей нужны на опохмел и что долги она никогда не отдаёт, поэтому давал неохотно, проведя с ней предварительную беседу о вреде пьянства. Она соглашалась, кивала, иногда приводила цитаты из Писания и святых отцов, а потом вопрошала утвердительно: «Так дашь?» Иногда я сам был на мели, или меня доставали эти почти ежедневные утренние поборы, или меня отчитывала за слабость характера Вера Сергеевна, и тогда я говорил нерешительное «нет». Это была катастрофа, осмыслить которую я был не в силах. Никто в редакции давно не давал ей денег, потому что каждому из коллег она была должна вполне осязаемую сумму, и все прекрасно знали, что это чистое спонсорство. И тем не менее любили её почти все. Даже главный, который, как говорили, когда-то с ней учился, и она писала за него курсовые, поэтому из необъяснимого чувства несвойственной ему благодарности он был вынужден терпеть её в коллективе. Писала Ирниколавна редко. Иногда главный всё же вызывал её и заставлял выдать что-то на-гора́. И она выдавала фантастические тексты, похожие на стихи. Когда же она решалась сама что-нибудь подкинуть в редакционный котёл, главный в ужасе отдавал мне текст и говорил: «Пожалуйста, сделай с этим что-нибудь! Лучше всего потеряй!» Речь в нём могла идти о проблемах экуменизма с точки зрения православия, или о сравнительном богословии католиков и протестантов, или о других подобных невероятных вещах. Формально я считался начальником Ирниколавны, но субординации для нас не существовало. Она знала, что, если главный отдавал её текст мне, он непроходной. Даже я был согласен, что от её рассуждений о богословии у городских обывателей, думающих о хлебе насущном и о том, как его украсть у соседа или государства, просто-напросто оплавится мозг. Ирниколавна забирала у меня статью и обиженно-молча уходила к себе в соседний кабинет. Через некоторое время раздавался стук в стену, означавший просьбу зайти. Я заходил к ней, и она примирительно улыбалась: «Отдам в «Русскую мысль», только и всего!» – и протягивала мне рюмку водки. Первую бутылку она всегда выпивала сама, зато второй, которую обычно приносил к обеду кто-то из почитателей её таланта, делилась щедро со всеми. Обед в литровых банках ей приносила Вера Сергеевна, которая гоняла всех поклонников с бутылками, если заставала.

Вообще-то именно Ирниколавна была причиной моего появления в редакции. Она давно заманивала меня в свою газету, рассказывая о том, какая у них полная творческая свобода, и однажды самовольно провела какие-то переговоры с главным о том, что он возьмёт меня к себе чуть ли не замом, и позвонила, добавив голосу загадочности: он согласен, приходи на собеседование. Главный был тёртым и трусоватым парнем из семидесятых, успел поработать в обкоме коммунистической партии референтом главного по области, выжил в перестроечные гнилые годы, уцепился за ростки демократии, возглавил городскую газету и уж теперь держался за неё так крепко, как только мог, – последний оплот, впереди – пенсия! Я сдуру купился на его располагающую отеческую улыбку, вкрадчивый голос, кошачью походку. Однако за внешней кошастостью скрывался хищник, уничтоживший не одного противника. А во мне он увидел именно такового. Зачем ему надо было переманивать меня из моей родной газеты, так и осталось непонятным. Возможно, для поддержания адреналина в крови и ощущения рядом соперника. Но карьера не интересовала меня до такой степени, что со временем мы перестали замечать друг друга. Я мог неделями не ходить на работу, потому что мои материалы главный всё равно держал в столе месяцами. Ответсек газеты, шестидесятилетний Валя, к которому я иногда заходил узнать новости, плотно прикрывал за мной дверь, с ходу наливал по рюмке и кивал: ну, будем! Потом выдёргивал из стопки бумаг какой-нибудь листок и читал стихи юной даровитой поэтессы. На вопрос, что с моим материалом, он молча разводил руками и предлагал налить вторую рюмку. Я обычно отказывался и уходил к себе писать нетленку или заходил поболтать об актуальных проблемах богословия с уже задушевной к тому времени Ирниколавной.

Ирниколавне в наследство от предков, включая, вероятно, петровского воеводу, досталась шикарная трёхкомнатная квартира с большой библиотекой в мажорном доме на улице начальников в достославном городе Т. Но поиски смысла жизни завели её так далеко, что квартиру она втайне от близких обменяла на двухкомнатную с доплатой. Доплата пошла на благотворительность и финансирование базы поисков смысла. Годы шли, доплата куда-то испарилась, а смысл всё никак не находился. Не было рядом и мужчины, были только коллеги и, как правило, собутыльники по совместительству. Пришёл черёд и двухкомнатной квартиры обеспечить поиски смысла необходимой доплатой. В то время у неё и завелась новая необычная подруга – дрессировщица тигров из местного цирка Матильда, уморившая пятерых мужей и живущая вместе с братом-акробатом в покосившемся деревянном доме где-то в старых забытых кварталах города. Ирниколавна стала иногда по нескольку дней не появляться на работе, чего за ней раньше не водилось, а когда приходила, была мрачнее прежнего.

Однажды она спросила:

– А ты можешь мне дома люстру повесить?

Никогда в жизни не вешавший люстр, я был готов помочь Ирниколавне в чём угодно, поэтому взялся попробовать. Мы поехали к ней после работы, на улице темнело. Однокомнатная квартира, в которой практически не было мебели и вообще не было книг, производила странное впечатление, будто здесь никто не живёт. Люстра была вырвана с мясом, с потолка зловеще свисали оборванные провода.

– Что здесь произошло? – недоумённо спросил я.

– Это Матильда вырвала. Из ревности, – ответила Ирниколавна. – Только никому не говори! Она хорошая, она меня любит!

Я понял, что это тот случай, когда нужен специалист. Впрочем, специалист был нужен не только по люстрам. Самое глубокое впечатление произвёл на меня санузел. Открыв плотно запертую дверь, я отшатнулся от спёртой вони, которая обычно преследует путешественника по России в придорожных туалетах. В комнате стоял застоявшийся запах мочи и говна, и я непроизвольно зажал пальцами нос. Вместо унитаза увидел дыру в полу. А обернувшись в ту сторону, где должна быть собственно ванна, я увидел, что она наполнена до краёв чем-то бурым. Догадка пришла сразу, и я выскочил вон.

– Ирниколавна, ты с ума сошла??? – закричал я. – Ты зачем в ванну говно выбрасываешь?

– А потому что оно в дырке не смывается, – растерянно, опустив глаза в пол, пробурчала она.

Я открыл все окна в комнате и на кухне и перевёл дыхание. И тут взгляд мой упал на ветвистые оленьи рога, висящие на стене.

– А это ещё что? – в ужасе спросил я Ирниколавну, которая была убеждённым пацифистом и защитником животных.

– Наташа подарила, – ответила она, – не могу выбросить. Хоть и противно. Только ты не подумай, она же от всего сердца.

До меня начало доходить, в каком аду она живёт. Находиться в уже тёмной и провонявшей говном квартире не было никакой возможности, мы вышли на воздух, и я сам купил бутылку водки и нервно отхлебнул из горла. Мы примостились на лавочке во дворе чужого дома.

– Рассказывай! – строго приказал я, протянув ей бутылку.

Она сделала большой ответный глоток и рассказала.

– Однажды она меня изнасиловала, – с трудом произнесла она свою самую страшную тайну.

– Чтооо??? Но это же подсудное дело, ты можешь написать заявление в милицию! – искренне возмутился я.

– Да кто мне поверит… к тому же у неё всё везде схвачено, у её дочери круглосуточная палатка, к ней менты ночью за водкой ездят. Так что это бесполезно.

– Так выброси её из своей жизни! Прекрати всякие отношения!

– Не могу.

– Но почему?

– Не могу, и всё! Она хорошая. К тому же она в любой момент может ко мне приехать и увезти к себе.

– Как это? Ты же можешь ей не открывать, не отвечать на звонки.

– У неё есть ключ от моей квартиры. Она сама переставила в квартире замок, и теперь у неё есть свой ключ.

– Какой кошмар! Но ты можешь снова поменять замок, и у неё не будет ключа.

– Она всё равно у меня его выманит и сделает себе копию. Или сделает новый замок, а мне ключ не даст.

– Это как? Это же твоя квартира!

– Я ей должна много денег.

– Много – это сколько?

Я нервно сделал ещё один глоток из бутылки и протянул ей.

– Много, не знаю, но много. Она говорит, что я должна ей отдать квартиру.

– Ты с ума сошла? Это же полный криминал! Ирниколавна, надо идти в прокуратуру, в милицию, в суд! Надо выяснить, сколько ты ей должна, и постепенно выплатить этот долг. И пусть она забудет о твоей квартире!

Ирниколавна вытерла рукавом набежавшую слезу, отхлебнула из горла водки и обречённо сказала:

– Ничто уже не поможет.

Неожиданно Ирниколавна пришла в редакцию накрашенная. Выглядело это нелепо, тем более что накладывать макияж она не умела. Ярко-синие веки и чёрные ресницы выглядели по-клоунски смешно или даже, скорее, пугающе на неухоженном, не знавшем крема лице. Тем не менее она сияла и улыбалась во весь рот.

– Ирниколавна, что это? – спросил я в ужасе.

– Это Матильда меня накрасила, – с застенчивой гордостью призналась она. От неё пахло алкоголем. А Матильда со своими тиграми, видимо, тоже не умела краситься.

– Я тебя очень прошу никогда больше этого не делать! – со всей возможной убедительностью сказал я.

– Но почему? – обиделась она, и на глаза у неё навернулись слёзы.

– Потому что это ужасно, – честно признался я.

А однажды Ирниколавне пришла в голову идея познакомить меня с Матильдой, чтобы доказать мне, какая она хорошая. Я представлял себе, что это за чудовище, и идти категорически не хотел. Но Ирниколавна меня очень просила. «Ты увидишь, что она совсем не такая, как тебе кажется!..» Ну да, ну да, думал я.

Но любопытство взяло верх, и одним глубоким летним вечером после работы я отправился в трущобы города Т. Ряд не снесённых вовремя доисторических домов одно– и двухэтажного типа вдоль немощёной грязной улицы выглядел убого и угрожающе одновременно. Некогда улица зажиточных жителей города теперь была пристанищем их по большей части опустившихся потомков. Старинные высокие обшарпанные ворота с калиткой во двор были заперты, пришлось долго стучать в них, прежде чем в доме что-то услышали. Минут через десять, наконец, кто-то, ругаясь, кого это принесла нелёгкая, прошелестел по двору и застучал запорами. Калитка внутрь отворилась, и я увидел Ирниколавну во всей красе – с сигаретой в зубах, едва стоящую на ногах.

– О, Никита, заходи! – радостно закричала она и бросилась обниматься.

Я уже начал подумывать, не уйти ли мне сразу, пока не поздно, но она обхватила меня крепко-накрепко и уже повела в дом, на ходу приговаривая:

– Сейчас ты её увидишь, сейчас ты её увидишь, какая женщина!

Возле дома из конуры выбежала и бросилась на меня здоровенная немецкая овчарка.

– Кыш, Жребий, тише, не видишь, свои! – прикрикнула на него Ирниколавна, прикрывая меня собой. Но Жребий не унимался и пытался ухватить меня за ногу. Тогда Ирниколавна схватила его за ошейник и швырнула на террасу, закрыв на щеколду дверь. Жребий и там продолжать бесноваться, давясь пеной изо рта. Лай сотрясал стёкла террасы, и казалось, что они вот-вот рассыпятся.

– Проходи, проходи, – подтолкнула меня Ирниколавна внутрь дома.

Уже изнутри дома донёсся грубый, резкий, с высокими срывающимися нотами женский голос:

– Ну, кто ещё там?

– Матильда, это Никита, из газеты, я о нём тебе рассказывала! – Ирниколавна была на пределе человеколюбия.

Сначала я увидел стол, на котором была развалена по тарелкам и мимо них разнообразная еда и выпивка – среди развалов варёной картошки и хлеба, ошмётков селёдки и сигаретных бычков гордо реяли бутылки водки и пива, практически уже законченные в своём высоком паренье, утомлённо накренившись выглядывали из-за их спин стаканы и рюмки. Потом я увидел её. Она была на голову выше меня и на две Ирниколавны, шире в плечах нас обоих, талия равнялась у неё ширине плеч. Если бы не выдающая вперёд грудь, я бы назвал эту бабищу «товарищ полковник» и ни разу не пожалел.

– Очень приятно, – неожиданно произнесла она вкрадчивым голосом, в котором послышались даже заискивающие нотки, – премного о вас наслышана.

Это было так неожиданно, что я опешил, тоже промямлил что-то вроде «очень приятно» и сел к столу. Ирниколавна засуетилась, побежала за чистыми тарелкой и рюмкой, робко посмотрела на Матильду «может, холодненькой?», и та поступью командора удалилась в комнаты, откуда вынесла заледеневшую бутылку «Столичной».

– Эх, под огурчик, Никита, да?

Я согласился под огурчик, тем более что, кроме огурчика, на столе мало что осталось.

В комнате, кроме нас, была какая-то старуха, которую Матильда представила как свою мать. Мамаша пила наравне со всеми, хотя лет ей было, наверно, уже под сто. Ирниколавна тут явно была по хозяйству, тогда как Матильда и мать были хозяйками, барынями.

Разговор как-то не клеился, и тогда я решил спросить то, что меня действительно интересовало:

– Матильда, говорят, вы работаете дрессировщицей в цирке? Не страшно женщине управляться с дикими животными?

– Это они меня пусть боятся, – усмехнулась товарищ полковник.

Повисла неловкая пауза. И тут у меня за спиной, где я не разглядел никакой двери, что-то заскрипело, крякнула половица и глухой мужской голос произнёс:

– Привет честно́й компании!

Я обернулся. Позади меня в каком-то неожиданно открывшемся тёмном проёме стоял человек-гора, вдвое больше Матильды, с грубо слепленным лицом и хищным носом. Казалось, изо рта его капали слюни.

Ирниколавна в этот момент как-то съёжилась и стала меньше, чем была.

– Ну, заходи, коли сам пришёл, – как можно более равнодушно сказала Матильда, цепляя на вилку солёный огурец. – Водку будешь?