Земное время №2 2016

Прежде всего, его стихи рождают впечатление близости поэзии Игоря Северянина. Эта, возможно неожиданная, параллель могла возникнуть только в наше время, когда, для широкого читателя, начиная с 90-х годов, поэзия эпохи модерна и декаданса возродилась и нашла своих благодарных поклонников уже не в одном поколении.

Подобные ассоциации рождаются при чтении стихов Григорьева на любую тему: о пережитой трагедии войны, об умирающей деревне, о судьбе родины, о конфликте поколений, о драматических коллизиях любви современных людей. Решая тему раскрытия поэтического образа, Игорь Григорьев, находит собственную манеру, особенно роднящую его с Игорем Северяниным – это словотворчество, игра со словом, поиск его производных вариантов «заря, заряна, заряница»…, обогащающих поэтическую ткань богатством оттенков чувств и смыслов.

И, может, вечно в прахе багровомСпаленной жизни горюнить свет.(«Сево»)

Практически любое стихотворение Игоря Григорьева привлекает внимание или найденными, или по-новому звучащими словами:

На ней крушина – ягода волчья —Из красной картечи сплела венок.

Они «задевают» воображение, заставляют увидеть картины, нарисованные словами поэта.

Именно эти впечатления от стихов Игоря Григорьева вызвали сравнение со стихами его далекого предшественника из Серебряного века – Игоря Северянина.

Игорь Северянин – создатель невероятного множества стихов в разных жанрах и темах. Его, в основном, признавали как певца своего времени («Это было у моря», «Ананасы в шампанском»). Тогда и жизнь богемы, и жизнь обывателей словно растворилась в изысканности модерна, доходящей до манерности, искусственности чувств. За этой манерностью у Северянина скрывается мощный пласт иронического подтекста. А объединяет эти качества стихов их всепобеждающая певучесть, музыкальность, которая стала знаменем, девизом в поисках красоты у всех мастеров Серебряного века.

Лишь ты одно блестишь, страданье,Своей нетленной красотойВ людской улыбке и рыданьиНеугасимою звездой.

Игорь Северянин неутомим в поисках особенных слов, словечек и выражений в своей поэтической работе:

«Заволнуется море, если вечер ветреет»…(«Октава»), «И жар вам овеерит ветер» («Яблоня-сомнамбула»), «Сжавшие сердце мне многолюбивое» («Сердце мое»), «пчела, летучая жужжалка» («Весенний мадригал»), «Я лунопевец Лионель» («Рондель»)

В его поэзии при этой неистребимой любви к конкретным деталям быта «в стиле модерн», постоянно проявляется дистанция, с которой поэт – преобразователь мира – провозглашает:

О люди, дети мелких смут,Ваш бог – действительность угрюмая.Пусть сна поэта не поймут, —Его почувствуют, не думая.

При первом же, почти невольном сравнении со стихами Игоря Григорьева поражает созвучие этих строк:

Душе захмаренной – раздольеВ широкополье.Даль русская не наважденье —Освобожденье.Дерзни: бездомье, страх, усталость —Такая малость(«Василию Григорьеву, внуку моему»)

Все больше убеждаешься, что сила григорьевских строк – и в самобытности его поэтического таланта, и в особом взгляде на традиционные темы, – и в найденной им опоре на культурные традиции русской поэзии.

«Ходит Ладогой вал,Крутобок, белогрив.Но рассвет запылал,Холки грив озарив,Обагрив чернотал —Краснокрыл, сизо-ал.»…(«Ладога»)

В его драматических стихах – рельеф крутой, мощные созвучия гласных и согласных.

Когда изнеможем, идя напролом,К мечте не прибьемся в пути горевом —Одни, продымясь на ветру, замолчим,Другие, горя, задурим, закричим,…А мы с тобой свидимся, жарко вздохнем:– Огню не впервой обжигаться огнем!(«Валентину Иванову»)

Очень выразительно меняется пластика григорьевского стиха, переходя в жанр любовной лирики: интонации и линии становятся нежными и плавными, взволнованными – и, по-прежнему, напевными:

Поет, восходя, медуница:– Я землю, любя, голублю… —Один я не смею склонитьсяК тебе, дорогая: – люблю!

Думается, на бесцветном фоне советской поэзии периода застоя и ее формально «царящих» идеологических установок такой поэтический стиль мог восприниматься как ненужно изысканный и «вычурный». Отражение любви в эпоху застоя не лишено было бытовой, «столичной» трезвости и цинизма «со мною вот что происходит: совсем не та ко мне приходит».

Фото: Владимир Старков

Мотивы любви у поэта Игоря Григорьева развиваются по-современному остро и тонко. И, вместе с тем, иногда в них проявляется словно бы провинциальная, наивная и детская образность в выражении предчувствия любви:

Ни угрюминки на небе —Светлы сны.Плачет чибис в юном хлебе —От весны.

Но при этом – развивается и вечный авантюрный мотив бегства от настигшей внезапно любви –

Шалый ветер поземкой со щекОбметет теплынь твоих губ.Что путей, распутий, дорогКанет в невидь, как дым из труб.

Способность любить и ценить любовь у поэта прошла сквозь жесточайшие испытания войны и – сохранилась:

Мы жутко бились:И умирали, и убивали сами.Но нежностью не оскудели…(«Жизнелюбы»)

И вот момент свидания воспевается и звучит как гимн, в котором сливаются земля и космос:

Безгрешны спелые устаВ прикосновенье оробеломМерцай, печальная звезда, —Всего одна на свете целом.Очей озер не омрачишьСвоей космическою дрожью.Плещись, гуляй, вещунья-тишь!Венчай, камыш, зарницу с рожью!(«Свидание»)

И закономерно замкнуло почти спонтанную цепочку наблюдений за чертами сходства григорьевского и северянинского стилей стихотворение «Рыбаки» на одной из последних страниц книги И.Григорьева «Кого люблю».

Одиночка-хуторянин,«Гений Игорь Северянин»,Досточтимой славы хват,Я тебе ни сват, ни брат —Просто тезка, просто рад.

Оно показалось удивительной находкой, подарком, потому что ассоциативные связи при сравнении этих двух замечательных поэтов возникли невольно при первом же чтении стихов И.Григорьева. Их так захотелось вернуть из забвения далеких 70-х-90-х. Стихи же Игоря Северянина восхищают уже давно, хотя все же с тех же 90-х, и все больше и больше, раскрываясь на необозримых пространствах его поэзии все новыми гранями. Игорь Григорьев в стихотворении «Рыбаки» в характерной для него щедрой и эмоциональной манере признается в любви мастеру Серебряного века и говорит о духовном родстве.

Скольких бурь и зорь на страже —В умиленье, в форсе, в раже —По житью-бытью плывем:Плачем, буйствуем – поем,Веря: ближе окоем!

Нужно отдать дань нашему непростому времени, когда свобода – уже снова несвобода, и все же, именно сейчас мы по-новому и, возможно, в полную силу можем оценить масштаб творчества двух поэтов разных, столь непохожих эпох. Мы можем услышать, как перекликается их поэзия и в этом резонансе почувствовать на какой-то миг гармонию времен, душ и сердец, так необходимую для веры в жизнь, ее подлинный смысл и красоту.

Илона Яхимович

(Латвия / Рига)

Журналист, радио и телеведущая, автор книг «Рижский курорт Вецаки» и «Скульптор Игорь Васильев. Сердце большого калибра» (в соавторстве с Ильей Дименштейном). Окончила отделение иностранных языков (английский) Латвийского университета. Работает на Латвийском радио 4 «Домская площадь», ведет программу на ЛТВ7, озвучивает фильмы. Является организатором многих культурных мероприятий, акций и концертов, в том числе, благотворительных мастер-классы для одаренных детей – «Мастерская юных пианистов», а также благотворительную акцию по сбору средств для глухих детей «Пусть музыку услышат все!». Возглавляет общественную организацию «Общество Вецаки», которая в данный момент занимается созданием Культурного центра «Музей Вецаки».

Тайна жизни и смерти Игоря Васильева

Гениальность с детства

Игорь Васильев родился в Москве за год до войны – 26 мая 1940-го. Его родители, Ирина Васильева и Виктор Окунчиков, познакомились в студенчестве. Вместе с однокурсниками они решили перещеголять Ильфа и Петрова – впятером написать роман «12 ударов». По сюжету, враги готовят террористический акт против правительства, но НКВД удается его раскрыть.

Кто-то на авторов донес, и им предъявляют обвинение в подготовке теракта. Потом статью Уголовного кодекса переквалифицировали на более мягкую – «контрреволюционная агитация в группе». Ссылка на пять лет, а после возвращения в Москву «врагам народа», которым вообще-то жить в столице запрещалось, повезло: во время регистрации Ирины паспортистка сделала ошибку – не внесла в паспорт отметку о высылке.

Женщина смогла прописаться у отца, а вскоре вместе с мужем переехала в Подмосковье, в Тушино – на базу ДОСААФ Окунчиков устроился тренером по конной выездке. Принимал его на работу сам Василий Сталин – страстный любитель бегов, устроивший возле Тушинского аэродрома ипподром и конюшни.

Двоюродная сестра Игоря Васильева – Ирина Габай – в детстве часто гостила в Тушино, в доме его родителей. В ее памяти осталась такая картина: они с Игорем играют под столом в оловянных солдатиков, а вокруг стола им видны лишь начищенные хромовые сапоги. «Василий Сталин приходил с адъютантами. Он был влюблен в красавицу Ирину Васильеву, – рассказывает Габай. – Под стать был и Витя. Спортивный, веселый, общительный. В доме всегда было людно».

Способности Игоря к ваянию были отмечены уже в 9 лет – на выставке «Животный мир. Изобразительное творчество детей» в Москве внимание известного скульптора-анималиста Василия Ватагина привлек вырубленный из дерева гималайский медведь. Именно Ватагина Васильев называл своим первым учителем. При его поддержке мальчика в 12 лет приняли в художественную школу при Московском государственном академическом художественном институте имени В.И. Сурикова.

После смерти Сталина Васильевы решили уехать подальше от высоких покровителей. Выбирают Ригу. Тут жила мама Ирины Михайловны – скульптор Ольга Осиповна Пенерджи. Своего одаренного внука она представила классику латвийской скульптуры Теодору Залькалну. Его вердикт был лаконичен: «Развитие таланта не прощает промедления». А заведующий отделением скульптуры Латвийской академии художеств профессор КарлисЗемдегаот слов перешел к делу – разрешил 15-летнему подростку посещать занятия как вольнослушателю. Случай небывалый в истории академии! А по окончании школы Васильева приняли в состав студентов сразу на второй курс.

«Я учился у многих выдающихся мастеров, в том числе у родоначальника латышской профессиональной скульптуры Теодора Залькална, – вспоминал Васильев. – Запомнил его фразу: «Камень – летопись веков. Лишний штрих на прекрасном теле камня превращается в уродливый рубец».

Эмиль Мелдерис учил не лепить, а строить скульптуру, как архитектурное сооружение – крепко, устойчиво, выверенно в пропорциях…»

Но особое духовное родство связывало Васильева с профессором КарлисомЗемдегой. По словам Валентины Зейле – сокурсницы и первой супруги Мастера, – их обоих интересовала восточная этика, поэзия, музыка. «Моя задача в искусстве – средствами скульптуры выразить дух и еще музыку… Скульптура должна воплощать музыкальное звучание», – утверждал Васильев.

Мистика рода

Игорь Васильев отличался богатырским сложением и яркой внешностью. Черные волосы, борода, выразительные темные глаза, чеканный профиль, что-то восточное, даже библейское в лице. Все это он во многом унаследовал от бабушки, принадлежавшей к известному караимскому роду табачных фабрикантов Габаев и Майкапаров, заложивших основы российского табачного дела и традиции отрасли. Латвийцы, интересующиеся прошлым, знают, кто такой Майкапар – табачный король довоенной Латвии, сосланныйсоветской властью в 1941 году в Сибирь. Караимы Габаи жили и в Риге, и в Москве.

Игорь Васильев за работой

Ольга Осиповна родилась в Москве в 1895 году. Училась во ВХУТЕМАСе у Голубкиной, Бабичева, Чайкова. В начале 1920-х годов она переехала в Латвию, где вскоре вышла замуж за своего двоюродного брата Самуила Пенерджи – члена правления табачной фабрики «Майкапар». Продолжила обучение в Латвийской академии художеств у К. Зале и К. Рончевского (c 1932 по 1938 год). Выставлялась с 1927-го, была членом Союза художников СССР. Сотрудничала с Рижской фарфоро-фаянсовой фабрикой М.С. Кузнецова. Ольга Пенерджи прославилась своей анималистикой, а в 1940–1950-х годах создавала портреты деятелей искусств, моряков, рыбаков, а также работала в мелкой пластике. Благодаря ей Игорь приобрел первые навыки работы с глиной.

Корни предков проявились и в творческих интересах скульптора. Его мать Ирину Михайловну с юности привлекали философские идеи Востока. Так что мальчик еще ребенком загорелся мечтой побывать в Индии. Через много лет эти детские мечты осуществятся. Его будут принимать сама премьер-министр страны Индира Ганди, сын знаменитого философа и живописца Николая Рериха Святослав.

«Я знал об Индии все, что было доступно моему возрасту и восприятию. А возможно, и немного больше того, так как имел доступ к каждой книге в нашей тщательно подобранной библиотеке, – вспоминал скульптор. – Помнится, в довольно раннем возрасте прочитал «Хождение за три моря» тверского купца Афанасия Никитина, «Воспоминания» русского путешественника Герасима Лебедева, который в XVIII веке принимал участие в основании театра в Калькутте».

От Клиберна до Коненкова

Годы учебы Васильева в Латвийской академии художеств совпали с оттепелью. В Москве про– ходит Всемирный фестиваль молодежи и студентов, затем – Первый Международный конкурс имени Чайковского, на котором побеждает американец Ван Клиберн, ставший на долгие десятилетия любимцем советских людей.

Приезжал он с концертом и в Ригу. По свежим впечатлениям Васильев создает портрет пианиста. Это первая работа, которой он заявит о себе в художественном мире – в 1960 году на республиканской выставке мастеров изобразительного искусства. В годы учебы Васильев объездил почти весь Союз. Через год в Московской консерватории он близко знакомится с Клиберном. Рождается новая композиция – «Концерт». Критики отметят необычайную пластичность образа, его психологизм – то, что в дальнейшем будет отличать все творчество выдающегося скульптора.

Латвийская скульптурная школа развивалась одним путем, а у него было собственное видение.

Васильев работает в камне, в бронзе, но главным материалом его скульптур становится красное дерево. И это тоже отличает его от коллег.

«В латвийской скульптурной школе с деревом работают немногие, – объясняет ученик Васильева, председатель Латвийского Союза художников Игорь Добычин. – Васильев был знатоком сортов дерева, инструментов по его обработке. Работал с красным деревом, орехом, вишней, палисандром… Но дело не только в материале. Латвийская скульптурная школа развивалась одним путем, а у него было собственное видение. Стиль, близкий к школе Коненкова, началу русского модерна: яркая пластика, выразительность. Это реалистичная скульптура, которая в Латвии в силу разных причин не приживалась. А он нес свое, уникальное, самобытное. Сказывались и этнические караимские корни, интерес к восточной этике и культуре».

В 1962-м Васильев оканчивает академию, и его оставляют преподавателем – в 22 года! Редкостная смелость со стороны руководства академии даже по сегодняшним меркам. Но на дворе – время перемен.

В газетах, выставочных проспектах 1950–1960-х можно найти сведения о работах Игоря Васильева – названия произведений, год создания, награды, отзывы критики. Но ни слова о том, что его волновало, как он жил, чем интересовался. Об этом знают только его близкие.

По рассказам матери, сын жил работой. Приедет домой из академии, сходит на море (тогда они уже жили в Вецаки) – и в мастерскую…

О том, что Васильев был трудоголиком, вспоминает искусствовед АндаТрейя. Однажды, еще подростком, отец взял ее в Вецаки, на дачу к друзьям. День был жаркий, середина лета. Народ отдыхал – кто на море, кто на даче. Взрослые сидели во дворе, беседовали. А на соседней даче, за забором, можно было хорошо рассмотреть высокого крепкого человека, который в изнуряющую жару работал. До изнеможения. Он был в комбинезоне, с топором. Тогда от взрослых Анда впервые услышала это имя – Игорь Васильев.

Работал скульптор невероятно быстро. «Даниил Андреев в «Розе мира» пишет, что некоторые художники берут свои модели из жизни, а есть такие, что прямо «оттуда», сверху, – рассказывала Ирина Михайловна. – Так вот, образ Пастернака он увидел там. Так и сказал: «Я его вижу». Я как раз начала суп вегетарианский готовить, а он варится минут 15–20. И когда суп сварился, у него работа была готова – в глине».

И все же затворником, отгородившимся от мира, скульптор не был. Отлично плавал, ходил на лыжах, любил велосипед. Его знакомые вспоминали, что рано утром, перед тем как отправиться на работу в академию, он на велосипеде уезжал к морю. Несколько часов катался. В выходные с мамой и соседями по даче нередко на целый день они шли гулять по морю. От Вецаки до Гарциемса и обратно.

Когда подрос сын Денис, Игорь брал и его на прогулки. Если малышуставал, назад возвращался на папиной шее…

Загадка творчества

«Вечная загадка – как из реальной жизни высекать художественные образы, не искажая ее самой? Более того, как обогатить отраженную на экране жизнь, как пробудить в самых, казалось бы, обыкновенных вещах и явлениях их скрытую от поверхностного взгляда сущность, их связи с огромным миром, их возможности? – писал о своем фильме документалист Герц Франк. – Зародыш «Пробуждения» скрыт в деревянной колоде, в, казалось бы, мертвом, высохшем обрубке некогда цветущего дерева, завезенного к нам из Индии, Африки или Мексики…

Главная скульптура Аглонской базилики

Мы найдем его среди сваленных бревен на лесной бирже на улице Ганибудамбис. А затем увидим поэтапно – от первого грубого среза до нежнейшего прикосновения кончиком мизинца, обернутого наждачной бумагой, – как из уснувшего дерева (в природе ведь ничто не умирает) высвобождается, пробуждается живой образ Человека.

И мы узнаем в этом лобастом лице и цепком ироничном взгляде знакомый облик великого кинорежиссера и теоретика кино, создателя «Броненосца «Потемкина» и «Неравнодушной природы» Сергея Эйзенштейна.

…В то время, пока скульптор будет работать над деревом, мы будем работать, так сказать, над ним, будем выявлять и его «фактуру». А скульптор Игорь Васильев, его лицо, руки – модель благодатная».

Cтрана, где сбываются мечты

Игорь Васильев передаёт бюст Махатмы Ганди Индире Ганди

В 1975-м скульптор отправился в путешествие по Юго-Восточной Азии – Малайзия, Сингапур, Индия. Сбылась мечта его детства. Васильеву – 35 лет. Он с упоением впитывает все увиденное, делает зарисовки, ведет дневник, фотографирует. «Меня в этой стране привлекало все, – пишет он в воспоминаниях. – Каменные и бронзовые статуи древних божеств, скульптура пещерных храмов, настенные росписи монастырей, миниатюры, украшающие древние летописи…»

Вернувшись домой, он принимается за работу. Индия на многие годы становится главной темой его творчества. Появляются портреты Махатмы Ганди, Джавахарлала Неру, Рабиндраната Тагора, серия станковых произведений «По дорогам Индии». Это своего рода скульптурный дневник поездки.

С индийским циклом зрители впервые познакомились в 1979-м – в Риге прошла персональная выставка Васильева. А через два года ее оценили в Москве – открылась экспозиция, посвященная 30-летию провозглашения Индийской Республики. Но самое серьезное испытание ждало впереди – в 1983-м его работы экзаменовали те, кого он ваял – сами индийцы. Выставка разместилась в Дели, в недавно открытом Доме советской науки и культуры. Уже в первые дни ее посетили ведущие искусствоведы, художники, журналисты, ветераны борьбы за независимость. В книге отзывов много слов признания.

«Как хорошо, что в Латвии есть люди, которым близка Индия», – пишет Святослав Рерих. А лучшей оценкой стало приглашение премьер-министра страны Индиры Ганди посетить ее резиденцию. Встреча не была запланирована – график главы правительства в те дни был плотно расписан: в Индии готовилась конференция Движения неприсоединения (стран, которые не входили ни в западный, ни в восточный политические блоки). И все же Индира Ганди нашла возможность выразить свое уважение выдающемуся скульптору.

Из Дели выставка отправилась по городам страны: Мадрас, Бомбей, Калькутта.

Одно дело, когда тебе 30, ты молодой, кусачий, другое – за 50, ты зрелый мастер, знающий себе цену

Васильев еще дважды побывал в стране своих детских грез – в последний раз в 1988 году. Смог он увидеть и Шри-Ланку.

Его знакомые вспоминали, что в последние годы, в тяжелые минуты, он часто возвращался мысленно в те счастливые дни, когда было так легко, туда, где его понимали с полуслова, хотя говорили на разных языках. Сегодня частички его Индии – его скульптуры – живут в разных странах: в частных и государственных коллекциях Индии, России, Латвии.

Время надежд и разочарований

Перестройка подарила скульптору надежду на перемены. Появились новые возможности для поездок. Но недаром еще Конфуций сказал: «Не дай нам бог жить в эпоху перемен». Революционная пена вынесла на поверхность демагогов, художников на потребу, предлагавших все старое выбросить на свалку истории. То, что еще недавно считалось примером, классикой, объявляется застойным.

«Вспоминая о том периоде, только сейчас понимаешь, какой он был сложный. Безвременье, – говорит коллега Васильева Глеб Пантелеев о начале 1990-х. – Но одно дело, когда тебе 30, ты молодой, кусачий, другое – за 50, ты зрелый мастер, знающий себе цену. Работа в стол, невостребованность – общие проблемы творческих людей. Человек с толстой шкурой мог бы найти на какое-то время возможность элементарно выживать: делать конъюнктуру, доставать рекламные заказы. Но Васильев был человек совершенно другого склада».