Лавондисс

Темные леса, далекие замки... и желтые, освещенные солнцем поляны, где можно найти странные сокровища.

Она подошла к ограждению, аккуратно приподняла нижнюю проволоку и скользнула под нее. Оказавшись по ту сторону, она посмотрела на родителей, которые сидели на скатерти, пили чай и разговаривали.

Повернувшись, она пошла через подлесок к далекой полоске света.

Через тонкие подошвы она чувствовала разбитую, но еще твердую дорогу. Бетон оплели корни, и, пробираясь через мглу, ей постоянно приходилось отводить в сторону низкие ветки. Вскоре она подошла к поляне поближе и увидела, что маленькую прогалину со всех сторон окружают огромные дубы с темными стволами. Над густой листвой торчали мертвые ветки, сломанные и изогнутые зимними ветрами.

И тут же она заметила кирпичную стену и два окна, давным-давно оставшиеся без стекол; из них свисали ветки победившего леса, чем-то похожие на мертвые руки.

Отведя в сторону колючую паутину, усеянную красными ягодами, она шагнула вперед; в самой середине поляны, перед домом, стояла высокая деревянная колонна. На ее верхушке было вырезано смутное подобие человеческого лица: простые раскосые глаза, разинутый рот, прорезь на месте носа. Дерево почернело от дождей, крошилось и гнило, расколовшись посредине. Таллис поглядела на столб, и ей стало не по себе, как если бы лицо посмотрело на нее в ответ...

Обойдя ужасный тотем, она вошла в сад дома, раньше называвшегося Оук Лодж. И сразу увидела яму для костра, вырезанную в дерне: все, что осталось от когда-то ухоженного газона. Вокруг были разбросаны кости животных и остатки досок.

Ничего не двигалось, и все-таки у нее возникло сильное ощущение, что на нее глядят. Она нервно позвала, кого-нибудь, но сама почти не услышала свой голос: тяжелые стволы дубов впитали ее слова, и ей ответили только птичьи трели, донесшиеся с ветвей. 

Таллис пробежалась по маленькому саду, заглядывая во все уголки: здесь остатки колючей проволоки, тут несколько деревянных планок, проткнутых корнями — быть может от курятника или собачьей конуры.

И над всей маленькой поляной главенствовал изрезанный ствол, тотем. Главенствовал и отбрасывал мрачную тень. Таллис осторожно коснулась почерневшего дерева, и от него отломался кусок, обнажив кишащих под ним насекомых. Она опять посмотрела на жестокое лицо, злые глаза и оскалившийся рот. И заметила едва видимые остатки рук и ног, почти полностью уничтоженных временем.

Эта древняя фигура смотрела на дом; быть может стерегла его.

Сам дом стал частью леса. Деревья взломали пол и росли из холодной земли под ним. Ветки оплели окна. Стволы проткнули крышу, и только каминная труба возвышалась над верхушками деревьев.

Таллис заглянула в две комнаты; в первой, кабинете, безжизненно болтались рамы французских окон, плющ покрывал стол, а в середине возвышался V-образный дуб. Во второй, маленькой кухне, она нашла покрытые мхом остатки соснового стола и старую плиту. Ветки, как виноградные лозы, протянулись по потолку. Кладовка была пуста. Она сняла с крюка железную сковородку и едва не вылезла из кожи, когда сук, пробуравивший кирпич за ней, распрямился и прыгнул вперед.

Она заглянула в гостиную и испугалась: деревья заняли каждый фут комнаты, сокрушили мебель и стелились по стенам, пронзая выцветшие картины в рамках.

Таллис вернулась в сад. Солнце стояло прямо над головой, и было трудно смотреть вверх на ухмыляющийся тотем, вырезанный на огромном стволе. Она рассеянно спросила себя, кто воздвиг статую и зачем...

Все на поляне и в разрушенном доме говорило о том, что раньше здесь жили люди. Однако яма от костра была старой, пепел утрамбован бесчисленными дождями, а животные растащили кости по всему саду. Но тем не менее у нее возникло чувство жилья; это не случайный привал — скорее охотничий лагерь.

Что-то проскочило мимо нее, быстро и тихо.

Таллис вздрогнула. В глазах, ослепленных ярким солнцем, еще мелькали искаженные контуры лесной статуи. И все-таки ей показалось, что мимо пробежал ребенок. И мгновенно исчез в подлеске, нырнув в него в том же месте, из которого она сама осторожно вошла в этот маленький затерянный сад.

Лесная страна вокруг нее задвигалась, что-то загадочно замерцало на краю зрения. Знакомое ощущение, бояться нечего.

Наверно, она вообразила себе этого ребенка.

Внезапно Таллис успокоилась, душу охватил покой. Она уселась под огромным стволом и посмотрела через его неровный силуэт на блестящее небо, потом закрыла глаза. И попыталась представить себе, каким был дом, когда в нем жили люди. Дедушка должен был рассказывать ей о нем. Возможно, его слова смогут подняться на поверхность из детской части ее сознания.

Вскоре она представила себе собаку, бродящую по саду; в земле рылись цыплята. Из открытой двери кухни доносились звуки радио; что-то готовила женщина, стоявшая за сосновым столом. Французские окна были распахнуты; из кабинета доносились голоса. Двое мужчин сидели за столом, обсуждая древние реликвии. Потом они начали писать в толстой книге, на белых листах появились слова...

К ограде сада подошел юноша со свежим лицом, загорелый дочерна.

Солнце побледнело, ее укусил холодный ветер. Пошел снег, вокруг закружились черные облака. Снег безжалостно заметал ее, она озябла до костей...

Через бурю к ней шла фигура. Грузная, похожая на медведя. Ей показалось, что это огромный человек, одетый в меха. С ожерелья из белых звериных зубов, украшавших его грудь, свешивались сосульки. Из-под копны темных волос выглядывали два глаза, сверкавшие как льдинки.

Он присел перед ней на корточки и поднял каменную дубину. Камень был черный и гладкий и ярко блестел. Человек плакал. Таллис в ужасе смотрела на него. От него не исходило ни звука — ветер и снег тоже замолчали...

Он открыл рот и оглушительно закричал.

Имя. Ее имя. Громко, пронзительно, душераздирающе, и Таллис очнулась от видения. Лицо заливал пот, сердце стучало как бешеное.

Перед ней была поляна, одна половина которой погрузилась в глубокую тень, вторая сверкала на солнце. Вдали кто-то опять прокричал ее имя, встревоженно и настойчиво.

Она пошла обратно мимо разрушенного дома и заглянула в кабинет, чьи шкафы, полки и ящики были разбиты вдребезги росшим в нем дубом. И опять обратила внимание на стол. Именно за ним писали два человека в ее сне. Шептал ли ей дедушка о дневнике? Нашли ли его? Есть ли в нем о Гарри?

Она возвращалась к краю леса. И прямо перед опушкой увидела мужчину, стоявшего на открытой земле. Впрочем, она увидела только силуэт. Человек стоял на маленьком холме сразу за колючей проволокой. Изогнувшись в одну сторону, он смотрел в непроницаемую мглу Райхоупского леса. Таллис посмотрела на него, беспокойно и... печально. Даже осанка выдавала в нем пожилого несчастного человека. Неподвижного. Наблюдающего. Беспокойно смотрящего на мир, отвергший его из-за страха, заполнившего его сердце. Ее отца.

— Таллис?

Не сказав ни слова, она вышла на свет и проскользнула под проволокой.

Джеймс Китон с облегчением выпрямился:

— Мы беспокоились о тебе. И думали, что ты потерялась.

— Нет, папочка. Со мной ничего не случилось.

— Очень хорошо. Слава Богу за это.

Она подошла к нему и взяла за руку. Потом посмотрела обратно на лес, где совершенно другой мир молча ждал гостей, готовых изумляться его необычности.

— Там есть дом, — прошептала она отцу.

— Хорошо... мы скоро уходим. Ты видела какой-нибудь признак жизни?

Таллис улыбнулась и покачала головой.

— Съешь хоть что-нибудь, — только и сказал он.

В тот же самый день она сделала свою первую куклу; точнее, ее заставили сделать, и она не стала спрашивать себя, откуда пришло принуждение. 

Она нашла тонкий кусок боярышника дюймов двенадцать в длину, очистила от коры и скруглила концы, используя нож, позаимствованный из мастерской Кости. Пришлось поднапрячься. Дерево оказалось мокрым и очень твердым. Вырезая глаза, она обнаружила, что даже простые узоры требуют огромных усилий. Тем не менее Терновый Король ей очень понравился, и она гордо поставила его на свой туалетный столик. Таллис внимательно осмотрела его, но он не значил ничего. Она попыталась скопировать ужасный столб, стоявший в саду разрушенного дома, но даже не приблизилась к оригиналу. Первый опыт оказался пустым, бессмысленным.

И тут у нее появилась новая мысль. Она отправилась в дровяной сарай и осторожно пробиралась между вязовыми чурками, пока не нашла достаточно толстый чурбан, еще не очищенный от коры. Если она сумеет снять с него кору и аккуратно расколоть ее пополам, получится изогнутая поверхность, из которой можно вырезать маску.

Вернувшись в комнату, она проработала весь день, вырезая из куска дерева грубый овал — лицо. Кора вяза была очень твердой, и, как и раньше, ей не хватало силы; даже с острым ножом она резала и стругала очень медленно. Тем не менее ей удалось выдолбить два глаза и улыбающийся рот. Устало посидев среди стружек, она взяла коробку с красками и нарисовала вокруг каждого глаза концентрические зеленые круги, а язык, высовывающийся из прорези рта, сделала красным. Остальную кору она закрасила белым.

Поставив маску на туалетный столик, она поглядела на нее и решила, что ее зовут Пустотница.

Спустя несколько минут в комнату вошел отец и очень удивился, увидя страшный беспорядок.

— Что за ?.. — сказал он, смахивая стружки с кровати Таллис. — Чем ты занималась?

— Вырезала, — просто ответила она.

Он взял нож и попробовал кромку. Покачав головой, он укоризненно поглядел на дочь:

— Последнее, в чем я нуждаюсь — пришивать тебе отрезанные пальцы. Очень острый.

— Знаю. Поэтому я и использовала его. Но я была очень осторожна. Смотри! — И она показала ему обе руки без малейших следов крови. Отец удовлетворенно кивнул. Таллис улыбнулась, потому что, на самом деле, у нее была глубокая царапина на тыльной стороне правой ладони, аккуратно заклеенная пластырем.

Отец подошел к двум чудовищам, стоявшим на туалетном столике, и взял в руки маску.

— Отвратительно. Почему ты вырезала ее?

— Не знаю.

— Ты собираешься носить ее?

— Да, когда-нибудь.

Он приставил маску к лицу, поглядел на девочку через узкие щели-глаза и низко загадочно завыл. Таллис рассмеялась.

— Через нее ничего не видно, — объявил он, кладя кору обратно на стол.

— Это Пустотница, — сказала она.

— Что?

— Пустотница. Так называется маска.

— Что такое «Пустотница»?

— Не знаю. Быть может, та, кто присматривает за пустыми путями. Стережет пути между различными мирами.

— Пустой набор слов, — ответил отец, хотя и доброжелательным голосом. — Но ты меня впечатлила: знаешь о пустых путях. Вокруг фермы есть несколько. Однажды мы с тобой прогуляемся по ним...

— Но они же просто дороги, — нетерпеливо сказала она.

— На самом деле очень старые. Одна из них идет через Луг Камней Трактли. Трактли, понимаешь? Это тракт, старое слово для улицы. А камни, наверно, отмечают перекресток. — Он наклонился к ней. — По ним ходили мужчины и женщины, одетые в шкуры, с дубинами в руках. И, наверняка, некоторые из них останавливались там, где сейчас стоит ферма, и съедали кусок-другой сырой коровьей ляжки.

Таллис скривилась. Ей казалось, что есть сырое мясо глупо. И вообще, отец не был хорошим рассказчиком.

— Это просто старые дороги, — сказала она. — Но некоторые из них... — она таинственно понизила голос. — Некоторые из них ведут далеко в поля, кружат вокруг леса и внезапно исчезают. В древности люди отмечали такие места высокими камнями или ставили высокие деревянные столбы с вырезанными на них любимыми животными; такие столбы делали из целого дерева...

— Действительно? — спросил отец, глядя, как дочь по-звериному крадется по комнате: руки подняты, тело напряжено. 

— Да, действительно. В те дни мы еще могли видеть камни, на полях и холмах, но старые ворота уже закрылись. Но сотни лет назад, когда мы еще были молоды...

— Спасибо.

— Тысячи лет назад эти места были запретны для всех, кроме Пустотников, ибо они вели в королевства смерти. Мало кто из обычных людей мог пройти по ним. Только герои, рыцари в полном вооружении. И рядом с ними всегда шли собаки, огромные охотничьи псы. Они преследовали страшных тварей из потустороннего мира, гигантских лосей, чьи рога могли косить деревья, огромных рогатых свиней, пузатых медведей и людей-волков, которые ходили на задних лапах и могли прикидываться мертвыми деревьями.

Но иногда, когда один из охотников пытался вернуться в собственный замок, он не мог найти пустой путь, или камня, или леса, или пещеры... и оставался в потустороннем мире, пока его одежда не превращалась в изодранный саван, а мечи и кинжалы не покрывала красная ржавчина. И только хороший друг мог прийти и спасти этого человека. Если... — она добавила последний драматический штрих к рассказу, приложив маску к лицу, и закончила, подражая комическому рыку отца: — если... Пустотница разрешала ему...

Всего восемь лет, и она устыдилась его «сырой коровьей ляжки». Джеймс Китон удивленно посмотрел на дочь.

— Откуда ты все это взяла? Кости?

— Нет, это просто пришло ко мне, — честно ответила она.

Без всякого сомнения, она пошла в деда. Джеймс улыбнулся и сдался.

— Тебе понравилась сегодняшняя прогулка? — спросил он, меняя тему.

Она какое-то время смотрела на него, потом кивнула:

— Почему ты не пошел со мной? В лес?

Отец только пожал плечами:

— Я уже слишком старый, чтобы шляться по лесам. Кроме того, там была табличка: «ПРОХОД ЗАКРЫТ». Ты представляешь себе, что произойдет с конторой, если меня обвинят во вторжении в чужую собственность?

— Но дом там. Ты пришел туда поглядеть на него и сдался. Почему?

Джеймс Китон неловко улыбнулся:

— «ПРОХОД ЗАКРЫТ» означает, что ходить туда нельзя.

— И кто повесил табличку?

— Понятия не имею. Но, наверно, владельцы райхоупского поместья.

— Тогда почему они не спасли дом? Почему просто бросили? Там все заросло. Хотя и осталась мебель. Стол, плита, шкаф... даже картины на стенах.

Отец посмотрел на нее и слегка нахмурился. Было видно, что слова дочери поразили его.

— Почему они так поступили? — настойчиво продолжала Таллис. — Почему они оставили дом лесу?

— Не знаю... Действительно не знаю! И, должен согласиться, это очень странно...

Он подошел к окну, тяжело облокотился на подоконник и посмотрел на ясное вечернее небо. Таллис подошла к нему, подумала и решилась.

— Гарри пошел в этот дом? Он туда пошел? Ты думаешь, что он там умер?

Китон тяжело вздохнул, потом медленно выдохнул.

— Я не знаю, Таллис. Я больше ничего не знаю. Похоже, что тебе он рассказывал значительно больше, чем мне.

Она мысленно вернулась в тот вечер, когда Гарри попрощался с ней.

— Я рассказала тебе все, что помню. Он сказал, что уходит, но будет очень близко. Он тогда вообще был очень странным. Кто-то ранил его стрелой... и это все, что я помню. И еще он плакал.