Лавондисс

II

Таллис стала крошечным сконфуженным свидетелем ужасной потери. Дом превратился в могилу, холодную и гулкую. Отец сидел в одиночестве в дровяном сарае, сгорбившись и положив голову на руки. Так он проводил часы и дни. Иногда приходил Кости и садился рядом с ним, опираясь спиной о стену сарая и сложив руки; его губы незаметно двигались, как если бы он что-то говорил.

Гарри умер. Он не слишком часто бывал в семейном доме, хотя жил недалеко; его держали вдали споры с приемной матерью и еще кое-что, чего Таллис не понимала. Что-то связанное с войной, обожженным лицом, лесами — особенно Райхоупским — и призраками. Но что именно — тогда она не могла понять.

Дом стал каким-то неуютным. И когда ей исполнилось пять лет, она начала создавать тайные лагеря — не по годам ранняя деятельность для такой маленькой девочки.

Один из тайных лагерей находился в саду, на аллее, соединяющей два навеса с машинами; второй — на Лугу Камней Трактли; третий — в переплетении деревьев, главным образом ивы и ольхи, сгрудившихся на берегу ручья Виндбрук; и четвертый — любимый — на вершине холма Барроу-Хилл, в разрушенном загоне для овец, посреди земляных валов.

Каждый лагерь привлекал Таллис в разные времена года: летом она сидела и рисовала на Лугу Камней Трактли, но зимой, особенно в снег, шла на вершину Барроу-Хилла и, спрятавшись в укрытии, смотрела поверх Виндбрука на темное лицо Райхоупского леса.

В течение этих долгих месяцев она часто видела вдали Сломанного Парня; но он всегда ускользал, если она пыталась последовать за ним. Но изредка — всегда весной! — Таллис находила след зверя недалеко от дома или видела, как он, хромая, мелькает среди ближайших полей или перелесков.

В течение следующих лет детства ей очень не хватало родительского тепла. Раньше, когда они шли вместе, отец разговаривал с ней; теперь он вышагивал молча, далекий и холодный. И он больше не помнил имена деревьев. А мать, которая бывала с ней такой ласковой и игривой, побледнела, стала похожей на привидение. Покончив с работой в саду, она садилась за обеденный стол и писала письма, раздражаясь при малейших просьбах Таллис.

И Таллис сбегала в свои лагеря. После пятого дня рождения она приносила с собой книгу, которую ей оставил дедушка — замечательный том со сказками и легендами. Она еще не могла легко читать и поэтому поглощала картинки, придумывая собственные простые истории про рыцарей, королев, замки и странных зверей, бродивших по страницам книги.

Иногда она глядела на теснившиеся друг к другу буквы, которые, она знала, были написаны дедом. Она не могла прочитать ни слова, но никогда не просила родителей помочь ей. Однажды она слышала, как мать назвала письмо «глупой чепухой», предложила выбросить книгу и купить Таллис другую, такую же в точности. Отец отказался. «Старик перевернется в могиле. Мы не можем спорить с его последним желанием».

Письмо стало чем-то глубоко личным для девочки, хотя родители тоже читали его. Через несколько лет Таллис сумела прочитать начало, написанное рядом с заглавием, и несколько строчек за концом главы, где было свободное место и буквы стали побольше.

Моя дорогая Таллис!

Я уже старый человек, и вот пишу тебе холодным декабрьским вечером. Хотел бы я знать, полюбишь ли ты снег так же сильно, как я? Мне очень жаль, что он может лишить тебя свободы. Снег хранит старые воспоминания. Но ты найдешь правильную дорогу; я знаю, куда ты пойдешь отсюда. Сегодня вечером ты вела себя очень шумно, но я никогда не устаю слушать тебя. Иногда мне кажется, что ты пытаешься рассказать мне твои детские истории, взамен на все те рассказы, которые я прошептал тебе.

После этого буквы забрались на поля первой страницы следующей главы, стали нечеткими и неразборчивыми. И только в конце страницы она сумела прочитать, что

Он изучает их и называет мифаго. Они действительно очень странные создания и, я уверен, Сломанный Парень — один из них. Возможно, они...

Потом опять неразборчивый текст.

И последние слова:

Имена мест очень важны. Они содержат в себе — и скрывают — великую правду. Твое собственное имя изменило твою жизнь, и я требую, чтобы ты слушала, когда их шепчут. И, самое главное, ничего не бойся. Твой любящий дедушка, Оуэн.

Последние слова глубоко повлияли на девочку. Незадолго до седьмого дня рождения она сидела в своем лагере на берегу Виндбрука, и ей показалось, что она слышит чей-то шепот. Таллис вздрогнула. Голос был женский, но слов она не смогла разобрать. Быть может, ветер прошуршал в ивах или папоротнике, но в его голосе было слишком много человеческого.

Она повернулась и посмотрела в кусты. И увидела смутную тень, метнувшуюся прочь. Мгновенно вскочив, она бросилась за ней. Она была почти уверена, что преследует маленькую фигуру с капюшоном на голове, направляющуюся к густой роще, примыкавшей к Райхоупскому лесу. Фигура скользила между деревьями как тень, как облако; неясная и неразличимая, она быстро исчезла из вида.

Таллис бросила охоту, но не раньше, чем с радостью заметила, что кто-то примял папоротник на берегу реки. Конечно, это мог быть след оленя, но она точно знала, что преследовала не зверя.

Возвращаясь к своим камням, она дошла до брода через Виндбрук и заколебалась. Сейчас она могла бы пересечь широкий ручей, потом Поле Холма и подняться в лагерь на вершине Барроу-Хилл. Но она чувствовала себя замерзшей и испуганной. Здесь росли более тонкие деревья. Впереди местность поднималась, заканчиваясь голым кряжем, черневшим на фоне синего неба; справа вздымался Барроу-Хилл, к которому бежала узкая тропинка; отсюда его вершина казалась нагромождением неровных травянистых холмиков.

Она много раз пересекала Виндбрук и ходила по этой тропинке через поле. Но сейчас заколебалась. Голос ветра нашептывал что-то странное и страшное. Она посмотрела на Барроу-Хилл. Так его называли все; обычное имя, данное холму много столетий назад. Но неправильное, и Таллис внезапно испугалась, что, пройдя по знакомой земле, она окажется в месте, запрещенном для нее.

Сунув книгу подмышку, она опустилась на колени и провела рукой по холодной воде ручья.

И тут к ней пришло имя, так же внезапно, как и недавний страх. Ну конечно, Кряж Морндун. Имя взволновало ее; в нем была темнота и вой штормового ветра. Вместе с именем прилетела цепочка других образов: через крепость проносится ветер, он раскачивает тяжелые деревянные рамы; скрипит тяжело нагруженная повозка; от высокого костра поднимается дым; запах свежей земли, выброшенной из длинного рва; фигура, высокая и темная, стоит около дерева, ветки которого отрублены от ствола.

Морндун. Имя звучало как Морендуун. Старое место, старое имя. И темная память.

Таллис выпрямилась и пошла вперед, прыгая с камня на камень. Но, похоже, вода смеялась над ней; пришлось вернуться на берег. И она понимала почему. Да, теперь она знает тайное имя Барроу-Хилл, но еще никак не назвала реку. И если пересечет безымянную реку, то попадет в ловушку.

Так что она побежала к дому, испуганная и смущенная игрой, в которую начала играть. Она должна узнать все о местности вокруг дома. Раньше она не знала, что каждое поле, каждое дерево, каждая река имеет тайное имя, и эти имена приходят не сразу, но со временем. И она будет пленником в доме, пока не узнает их все: если попытаться бросить вызов земле и пересечь поле, не зная его настоящего имени, то на другой стороне можно оказаться в ловушке.

Ее родители, естественно, посчитали игру «еще более глупой чепухой»; но, с другой стороны, если благодаря ей девочка не уходит слишком далеко от дома, почему они должны жаловаться?

В течение года Таллис преобразовывала местность вокруг дома, каждую неделю отодвигая границы. И каждый сезон она могла уходить все дальше и дальше, все глубже погружаясь в ее воображаемую детскую страну.

Вскоре она сумела попасть на Кряж Морндун, узнав тайное имя Виндбрука — Ручей Охотника; загон для скота на вершине холма опять стал ее любимым убежищем.

Сейчас между ее миром и опасной лесной страной, находившейся в райхоупском поместье и так привлекавшей ее брата Гарри, осталось только одно поле. Она стояла на берегу Ручья Охотника за ольховой рощей, в которой находился ее лагерь, и глядела на зеленую землю, за которой мрачно темнел громадный лес.

Имя, как будто бросая ей вызов, не желало приходить. И она не могла пересечь пастбище.

Каждый день, после школы, она обходила разрушенные валы на Кряже Морндун, петляя между колючими кустами и грабами, росшими там; каждое дерево глубоко впилось в почву крутых склонов. Именно здесь она чувствовала себя наиболее уверенно. Призрачная фигура, которую она видела уже несколько месяцев, все еще кралась позади, и в голове кружились странные мысли: зрелища и звуки, запахи и прикосновения ветра. Таллис приходила на продуваемый всеми ветрами холм и проводила время в загоне, построенном древними руками с забытой целью.

Именно там она впервые увидела Белую Маску, хотя называть так эту мифаго стала намного позже. Она заметила ее уголком глаза: фигура была выше первой и быстрее петляла среди деревьев, то останавливаясь, то опять стремительно уносясь, как призрак. Белая маска сверкала на солнце; виднелись только эльфийские глаза и прямой разрез мрачного рта.

Но когда, одним воскресным полднем, Белая Маска подошла поближе, Таллис почудился замок, и завернутая в плащ фигура, скачущая на коне, и охота, ради которой этот рыцарь отправился в мокрый болотистый лес...

Это было начало рассказа, который возникал в ее сознании несколько недель, пока, наконец, не ожил.

Поле перед Райхоупским лесом продолжало сопротивляться. День за днем она проводила на берегу Ручья Охотника. Ей уже исполнилось восемь, и в мрачный лес ее тянуло что-то более глубокое, чем желание найти имя для полоски земли, мешавшей ей подойти к деревьям.

Потом, одним августовским вечером, из-за деревьев выскочил высокий темный олень. Таллис ахнула от радости и встала на цыпочки, чтобы лучше рассмотреть его. Она не видела зверя два года и радостно закричала, приветствуя его. Гордое животное махнуло огромными рогами, с которых по-прежнему свисали куски шерсти, взобралось на холм, заколебалось, посмотрело на Таллис и только потом исчезло из виду. 

III

— Я видела Сломанного Парня, — сказала Таллис тем же вечером, когда вся семья сидела за столом и играла в лудо.

Отец посмотрел на нее и нахмурился. Мать встряхнула стаканчик с игральной костью и кинула кубик на доску.

— Очень сомневаюсь, — тихо сказал Джеймс Китон. — Старину убили несколько лет назад.

— Он приходил ко мне на крещение, — напомнила ему Таллис.

— Но он был ранен. Он не мог пережить зиму.

— Мистер Кости говорит, что олень живет здесь больше ста лет.

— Кости — старый негодяй. Он любит рассказывать истории и удивлять детей вроде тебя. Как может олень жить так долго?

— Мистер Кости говорит, что Сломанный Парень никогда не сбрасывал рога.

Маргарет Китон передала Таллис стаканчик, нетерпеливо дернув головой:

— Мы хорошо знаем глупости, которые говорит Кости. Твой ход.

Но Таллис только посмотрела на отца. Сейчас он выглядел лучше, не таким бледным, хотя волосы полностью поседели, а в глазах стояла неизбывная печаль.

— Я уверена, что это был Сломанный Парень. Он прихрамывал на бегу. И с рогов свисали куски. Саванов...

— Ребенок, ты будешь играть? — раздраженно спросила мать. Таллис взяла стаканчик и бросила кубик, заставив его закрутиться вокруг доски. Потом опять посмотрела на отца.

— Почему это был не он?

— В последний раз, когда мы его видели, Сломанный Парень был ранен стрелой.

Рана от стрелы. Да. Таллис вспомнила этот рассказ. И еще кое-что.

— Как Гарри, — прошептала она. — Ранен стрелой. Как Гарри.

Джеймс Китон резко поглядел на нее, и Таллис решила, что сейчас он сорвется и закричит. Он, однако, остался спокоен. Только тяжело сгорбился на стуле, опершись руками на стол, и поглядел вдаль. Маргарет Китон вздохнула и убрала доску.

— Никакого удовольствия играть с вами обоими. — Она поглядела на Таллис. — Почему ты заговорила о Гарри? Ты же знаешь, как это волнует отца...

— Я совершенно не волнуюсь, — тихо ответил Джеймс Китон. — Я просто подумал... пришло время найти тот дом. Я все время откладывал, но, быть может, мы что-нибудь узнаем...

— Если ты думаешь, что это поможет... — сказала мать.

— Что за дом? — спросила Таллис.

Отец посмотрел на нее, потом улыбнулся и, не обращая внимания на вопрос, сказал:

— Хочешь, устроим завтра пикник?

— Конечно хочу, — деловито ответила Таллис. — Что за дом?

Отец подмигнул ей и поднял палец к губам.

— Куда мы пойдем? — настойчиво спросила Таллис.

— Через поля и еще дальше, — ответил он.

Следующий день, воскресенье, начался с утренней проповеди в церкви Теневого Холма. К десяти Китоны вернулись домой и собрали корзину с провизией для пикника. И еще до полудня все трое пересекли Луг Пещеры Ветра, а потом и Лисью Воду. Тропинка провела их вдоль густых живых изгородей и запетляла среди соседних ферм, и очень скоро Таллис с испугом и восторгом поняла, что они идут к Райхоупскому лесу.

Сейчас она шла не одна и, значит, могла войти на Безымянное Поле, находившееся между Ручьем Охотника и лесом. Торжествуя в душе, она ступила на запрещенную траву. На полдороге она рванулась и побежала, оставив родителей позади. Ближе к плотной чудовищной стене из колючек и вереска — лесному кустарнику — земля стала болотистой. Высокая, похожая на солому трава доходила Таллис почти до плеч и шелестела под летним ветерком. Девочка осторожно прошла через молчаливый подлесок, почти потерявшись в нем, и вот перед ней появилась высокая стена из дубов. Остановившись, она прислушалась к темноте за деревьями. Пели птицы, но были и другие звуки, более загадочные.

Отец позвал ее. Резко повернувшись, она краем глаза увидела человеческую фигуру, глядящую на нее. Таллис всмотрелась, но фигура уже исчезла.

Сердце сжалось от страха. Мать часто читала целые лекции о «цыганах», живших в лесах, и о том, как опасно говорить с прохожими или гулять одной после заката. Таллис видела цыган: они приезжали в разноцветных фургонах и, одетые в цветастые одежды, красиво танцевали на зеленой лужайке.

 Но этот мрачный лес... глазу не за что зацепиться... совсем не разноцветный... коричневый и высокий... странный во всех отношениях.

Она пошла обратно через высокую траву, сняла кеды и вытряхнула из них воду. Потом, вслед за родителями, пошла вокруг леса.

Вскоре они оказались на узкой ухабистой дороге, огражденной высокими живыми изгородями, канавами и двумя рядами раскачивающихся под ветром буков, уходящих к горизонту. Где-то — очень далеко — она должна была выходить на проселок, связывавший Теневой Холм и Гримли. Здесь, на краю Райхоупского леса, дорога была разбитой и заросшей, как если бы ее разорвал внезапный сдвиг почвы.

— Великий боже, — сказал Джеймс Китон и добавил: — Какая старая дорога. «Грубая тропа» Кости.

Внезапно дорогу перегородило тонкое ограждение из колючей проволоки. На ней висела потрепанная погодой табличка «ПРОХОД ЗАКРЫТ».

Таллис сообразила, что отец волнуется.

— Возможно, ты ошибся, — сказала ему мать. — Может быть, дальше...

— Я не ошибся, — раздраженно ответил отец. Он стоял около колючей проволоки и глядел мимо деревьев, в полумрак. Наконец он отошел от нее и поглядел на далекие фермы.

— Я уверен, что когда-то здесь был дом. Типа сторожки. Оук Лодж. И Кости уверяет, что он стоял здесь. В конце грубой тропы, сказал он.

Джеймс Китон сделал пару шагов по неровной дороге, потом повернулся и опять уставился на густой лес:

— Гарри ходил именно сюда. И мой отец, еще до войны. В гости к этому историку... Хаксли. И еще одному... Уинн-Джонсу.

— До меня, — сказала Маргарет.

Они посмотрели на дорогу, исчезавшую в густом лесу. Высокие дубы, теснившиеся друг к другу, отбрасывали мрачную тень на переплетение боярышника[7], терновника и колючего шиповника. Ветер шевелил высокую траву, росшую у самого края леса. Табличка дребезжала, ржавая проволока тряслась. 

Странное выражение коснулось лица Джеймса Китона, и Таллис поняла, что ее отец внезапно испугался. Он побледнел, глаза расширились. Он задышал быстро и нервно.

Таллис подошла к проволоке и уставилась в полутьму. И, через какое-то время, разглядела далеко за линией деревьев отблеск солнечного света.

— Там поляна, — сказала она, но отец решил ее не услышать. Отойдя от леса, он остановился возле канавы на обочине дороги и посмотрел вдаль. Мать расстелила скатерть под одиноким вязом и начала распаковывать корзину. 

— Пап! Там поляна, — сказала Таллис.

— Не уходи слишком далеко, — ответил он, Таллис, страшно возбужденная, поникла. Он не слышал ее! Он настолько погрузился в собственные мысли и тревоги, что отказывался даже признать, что дом мог затеряться в лесу.

Дом был там, а сейчас исчез. Таллис посмотрела на дорогу, бетон которой был срезан как ножом, как если бы лес проглотил его, целиком. Возможно, точно так же лес расправился и со всем домом, деревья поглотили его.

Она не знала, откуда взялась эта странная мысль, но в голове возникла картина, такая же отчетливая, как и те, что приходили из книги сказок, которую она читала всю жизнь.