Помоги проекту - поделись книгой:
Но Шалагин все-таки унес с собой книжку «народника» Успенского.
И вдруг наш, почти уже исправившийся, Федька Шалагин снова сорвался и загремел с большим звоном. Такого номера он еще не откалывал, до сих пор колобродил только на берегу во время коротких междурейсовых стоянок, а тут, на удивление всего экипажа, умудрился как-то напиться в море.
Сначала, когда он вышел на палубу, никто не обратил особого внимания на его возбужденное раскрасневшееся лицо, на лихорадочный блеск глаз, но вскоре уже ни у кого не оставалось сомнения — Федька пьян в дымину. Бессмысленно вращая осоловелыми глазами, он то громко смеялся, то нес какую-то несусветную чепуху, то затягивал свою любимую «Распрягайте, хлопцы, коней». И, наконец, в заключение, так сказать, художественной программы вскочил на рыбодел, зажал в оскаленных зубах шкерочный нож и пытался лихо пройтись в лезгинке, но не удержался и шлепнулся на палубу, приварив себе добрый синяк. Федьку подхватили под белы руки, отвели в кубрик и для надежности оставили под замком, пока не прочухается.
Всех, конечно, занимал вопрос, чем это он успел «накачаться» — водкой, одеколоном, денатуратом или еще каким сногсшибательным пойлом? И где он все это мог достать в открытом море, на судне, где нет запасов спиртного? Для большинства наших людей это так и осталось жгучей тайной. Федька ни тогда, ни после ничего не рассказывал, а те немногие, кто знал истину, тоже помалкивали. Главным образом из уважения к пострадавшему художнику Клавдию Филипповичу, лишившемуся единственной дорогой для него бутылки спирта, крайне необходимого ему и в качестве закрепителя, когда рисовал углем, и для других чисто профессиональных надобностей.
— Это я один во всем виноват, — сокрушался потом в разговоре со мной Клавдий Филиппович — Федя был в этот день очень оживлен и радостен, а потом признался, что у него день рождения, исполнилось двадцать три года. Я тоже порадовался, поздравил его, ну и налил ему в стакан граммов сто своего закрепителя и себе немножко. Чокнулись, выпили. Тут прибежал юнга Яша и сказал, что меня зачем-то приглашает капитан. Я вышел и надолго задержался у Игоря Федоровича, а когда вернулся в каюту, Феди уже не было и, увы, моего закрепителя тоже не было. Я Федю не виню, трудно ведь удержаться от соблазна, да еще в такой день. Но как все это неприятно, как неприятно.
В рассказе Клавдия Филипповича все было верно за исключением одного: Федька Шалагин по забывчивости или еще не знаю почему приблизил день своего рождения на три с лишним месяца — паспорт-то его у меня хранится.
А что касается неприятностей, то они посыпались не только на многострадальную, битую не раз Федькину голову, но и затронули немножко сбоку самого художника.
На другой день, кажется, после происшествия в нашу «комнату приезжающих» явился помполит товарищ Носков. Он вежливо поздоровался с Клавдием Филипповичем, справился о его здоровье, самочувствии, проинформировал о погоде и уловах на сегодняшний день. Потом, внимательно, сосредоточенно просматривая новые зарисовки и этюды художника, как бы между прочим сказал:
— Зря вы, товарищ Зимовейский, своевременно не согласовали со мной кандидатуру, достойную художественного отображения. Тогда бы не было и некоторых ошибок с вашей стороны.
— А вы считаете, — мягко поинтересовался Клавдий Филиппович, — что я допустил ошибки? В чем, позвольте узнать, — в содержании, в форме, может, в фактической стороне этих зарисовок?
— Дело не в форме, — досадливо махнул рукой Носков. — Зачем, спрашивается, вы популяризируете пьяницу и разгильдяя Федьку Шалагина?
— Позвольте, — смутился художник. — Как же это я его популяризирую? Я просто делаю наброски портретов, зарисовки, этюды, может быть, я несколько увлекаюсь такой натурой, как Федя Шалагин, но все ведь это еще только заготовки к будущей картине, и я не собираюсь нигде их выставлять. И к тому же, только одному господу богу известно, получится у меня эта картина или нет.
— Странно, очень странно, — покачал головой товарищ Носков. — Значит, богу все известно, а вам нет, неверие, так сказать, в собственные силы.
— Пожалуй, что и так, — устало согласился Клавдий Филиппович. — А насчет кандидатуры Феди Шалагина, если вам так угодно выразиться, я согласовывал с Игорем Федоровичем.
— А-а, вот как, — вскинул брови Носков, — ну тогда, конечно, дело другое.
Он еще посидел для приличия несколько минут и ушел.
А Клавдий Филиппович еще долго сидел у стола, словно в раздумье, и только время от времени приглаживал ладонью свою «несжатую полоску».
— Да-а, — вздохнул он, — какая богатая, одаренная натура и такая постыдная слабость духа.
Я посмотрел на его расстроенное, удрученное лицо и понял, что беспутный Федька Шалагин дорог художнику не только как интересная, колоритная натура, и вчерашняя Федькина выходка глубоко огорчила его. Казалось, вместе с этой проклятой бутылкой закрепителя Федька украл у Клавдия Филипповича еще что-то такое, неизмеримо более ценное и дорогое для него. Он стал каким-то рассеянным, вялым и уже не восторгался живописными картинами морской жизни, «живой трепетной плотью моря», и хотя по-прежнему много зарисовывал, но уже без особого воодушевления, как раньше.
С Федькой он теперь почти не встречался, и не потому, что гневался или сердился на него, а, видимо, потому, что было больно и как-то неловко смотреть в его виноватые глаза. И сам Федька, молчаливый, замкнувшийся, избегал этих встреч. Только однажды в столовой, пересилив свой стыд, он подошел к Клавдию Филипповичу, губы у него мелко дрожали, на скулах зардели красные пятна, но он не успел сказать ни одного покаянного слова. Клавдий Филиппович посмотрел на него и испуганно проговорил:
— Не надо, голубчик, не надо. Потом поговорим. — И заторопился к выходу.
Но поговорить, видимо, им так и не удалось. Вскоре мы снялись с промысла и через сутки уже были в порту.
Наступила пора встреч и расставаний. Перед тем как совсем покинуть судно, Клавдий Филиппович поднялся в штурманскую рубку, куда как раз перед этим зашел капитан.
— Ну и куда вы теперь отправитесь, Клавдий Филиппович? Домой, в Москву? — поинтересовался капитан.
— Нет, пока что остановлюсь в гостинице, поживу еще недельку-другую. Надо привести в порядок свои заготовки и еще поработать здесь, в рыбном порту.
— Это вы правильно решили. Побывайте на других судах. Увидите много для себя нового, интересного, а главное, познакомитесь с хорошими людьми.
— Спасибо вам за все, Игорь Федорович, — растроганно сказал художник и, чуть помедлив, нерешительно добавил: — Я вот что еще хотел вас спросить: что будет теперь с Федей Шалагиным?
— Что будет? — переспросил капитан и посмотрел на художника прищуренными веселыми глазами. — Трудно пока еще сказать, что из него будет. Если говорить на вашем языке художников, то это пока первый набросок, эскиз того нового Федьки Шалагина, каким мы его хотели бы видеть. Он, как вы видели, «сорвался» в море, может быть, еще «сорвется» разик-другой. Но все равно я почему-то верю в него, верю, что эскиз этот мы доведем до настоящего портрета.
Клавдий Филиппович схватил капитана за руку и долго благодарно тряс ее.
— Как это вы хорошо сказали, — воскликнул он. — И так хорошо, отрадно бывает верить в человека. Спасибо вам, вы сняли камень с моей души.
— Что вы, Клавдий Филиппович, это мы должны вам сказать спасибо.
— Мне? — изумился художник. — За что же мне-то?
— Да за то, что именно вы, говоря опять же по-вашему, наложили на этот живой «эскиз» очень важный штрих.
— Ну что вы, что вы, — замахал руками смущенный художник, — моему штриху всегда не хватало законченности, твердости…
Я проводил Клавдия Филипповича в город и здесь, у подъезда гостиницы «Арктика», мы расстались, уговорившись встретиться еще раз у него в номере.
Вскоре мы снова вышли в море в очередной рейс, а когда вернулись в порт, я узнал, что художник Зимовейский ушел на плавбазе «Печенга» в Северную Атлантику.
Найдет ли он там «своего Канина», напишет ли он потом свою задуманную картину или, может быть, его воображение захватил новый замысел, еще более беспокойный, волнующий и жгучий?
Кто знает. Подожду, когда он вернется из рейса.
Жду не только я, ждет его и наш лучший засольщик Федя Шалагин, ему-то есть что рассказать художнику, с которым он когда-то «прикидывал» композиции новых сюжетов.
Александр Бездольный
До конца вахты оставалось немногим более часа. Работа была проделана, по мнению Андрея, большая, и главное — хорошо. Он еще раз с удовольствием осмотрел сальник и полез в карман за сигаретами.
«Перекурю немного, — подумал он, — а там возьмусь за муфту. Интересно, какое у Валентина будет лицо? Придет подменять, а „первый“ уже двигает поршнями…»
Андрей устало усмехнулся. С «первым» повозились они немало. Запчастей почти совсем не было, а в это время ребята наверху поднимают трал за тралом. На обед хоть совсем не являйся: только сядешь за стол, и начинается со всех сторон:
— Ну, как там с холодом?
Или иронически многозначительно:
— Да, не повезло нам с холодильниками.
Эх! Да чего там — вспоминать не хочется. Этот электрик… — Андрей даже передернул плечами, — и надо же случиться такому! А ведь во всем сам виноват.
Однажды, еще в самом начале рейса, Андрей, поднявшись из машинного отделения, решил проверить работу вентиляторов морозильных камер. Идя по рыбофабрике, он увидел, как электрик, весь выпачканный маслом и ржавчиной, багровея от натуги, тащил солидных размеров электромотор.
«В мастерскую, наверное, а ведь далековато еще», — мелькнуло в голове у Андрея. Вслух он спросил:
— Трудимся, значит?
Электрик, парень его лет, остановился, с облегчением выпрямил спину и посмотрел на Андрея.
— Да, вот если бы не этот «пузан», — он добродушно пнул ногой лоснящийся бок электромотора, — может быть, сейчас и перекуривали бы.
— Так в чем дело, давай перекурим.
Андрей сунул руку в карман, где лежали сигареты.
— Нет, не надо, — остановил его электрик, — недосуг, нужно срочно его подлечить.
И он опять слегка коснулся ногой мотора:
— Может, поможешь? Донесем до электромастерской, а там я и один управлюсь. Как?
Андрей равнодушно ухмыльнулся.
— Нет, старик, у меня тут свои дела, да и потом, разве ты не знаешь, что холод делается чистыми руками?
— Смотря что подразумевать под чистотой, — произнес, помрачнев, электрик и наклонился над мотором.
С тех пор они почти не разговаривали. Иногда Андрей замечал на себе серьезный, изучающий взгляд, но не придавал этому особого значения. Правда, на одном из комсомольских собраний знакомый голос заставил Андрея вздрогнуть. Говорил он — электрик, говорил о дружбе, о морском братстве. Хорошо говорил, а Андрей сидел и ежился.
«Вот сейчас, — думал он, — вот сейчас начнет приводить примеры, вспомнит, как я ему ляпнул в ответ на просьбу о помощи, на смех ведь поднимут». И он окинул взглядом серьезные лица товарищей.
Но электрик не назвал имени Андрея, хотя по его взгляду было видно, что помнит обо всем. После окончания собрания Андрей почувствовал некоторое облегчение и нечто вроде чувства благодарности к электрику.
«А парень, видно, ничего, — думал он, — свой. Вот ведь мог рассказать, высмеять, а не стал и видом старался ничего не показать».
Мало-помалу случай этот стал сглаживаться в памяти Андрея. Время шло, траулер был не из новых, и хотя из рейса в рейс экипаж давал план, корабль был на положении «тяжелых». Об этом говорили еще в начале рейса, а в середине почувствовали все. Первыми — мотористы: закапризничал «главный». Не успели справиться с ним, как помощи запросил один из вспомогательных дизелей. Некоторое время на судне только и слышались разговоры:
— Молодцы мотористы! Какой ремонт! Да здесь завод месяц бы копался.
И только-только утихли страсти, как бац! Новость: неладно с мотором лебедки. Рыбаки приуныли, но электрик буквально не ел, не спал, докопался до причины, исправил.
Андрей поднял голову и прислушался, даже отсюда, из каюты, был слышен характерный звук поднимаемого трала. Работает мотор! А ведь уже хотели идти в порт, то-то бы было насмешек!
Андрей посмотрел на почти искуренную сигарету и задумался. Они — холодильщики — тоже не избежали неприятностей. В первом компрессоре износились втулки и головной подшипник, потек сальник, в общем, компрессор требовал переборки. Оба они — и Андрей и сменщик его Валентин — все эти дни спали урывками. Теперь дело подходит к концу, осталось только поставить муфту — и компрессор готов.
Андрей затушил окурок, посмотрел на часы и пошел в компрессорную.
Постановка муфты, соединяющей вал компрессора с валом электродвигателя, само по себе дело не трудное. Но на «первом» муфта несколько иной конструкции. Для особого усиления рефмеханик предложил использовать дополнительную прокладку. Вот она-то, эта самая резиновая прокладка несколько усложняла всю операцию. Накидная зажимная шайба никак не хотела становиться на место. Андрей различными способами пытался наживить стяжные болты, но чем больше он прилагал усилий, тем быстрее приходил к выводу: одному не справиться. Он отложил в сторону инструменты.
Что делать?
Андрею чертовски не хотелось тревожить Валентина — тот заслужил свой отдых. В бессильной ярости Андрей стукнул кулаком по компрессору.
— За что это ты его? — раздался рядом веселый голос.
Андрей оглянулся — на него в упор смотрели синие глаза электрика.
— Помочь?
Андрей хотел было отказаться, но махнул рукой и сказал:
— Бери вон тот ломик.
Минут двадцать они усердно кряхтели, тяжело дышали, даже ругались и даже кричали друг на друга, но когда шайба была поставлена на место и обтянута болтами, оба улыбнулись. Андрей встал с колен и подошел к пусковому щиту, включил питание. Компрессор работал почти бесшумно, от вращения муфта казалась сплошным черным кольцом, а сальник пропускал положенные капли масла. Радости Андрея не было границ. Он подошел к электрику и дружелюбно протянул ему руку. Электрик крепко пожал ее и, указав глазами на их встретившиеся руки, сказал:
— Ведь тоже муфта!
Емельян Степанович и Николай-Угодник
…Э-э, нет, братва! Уж коли мы вопрос этот затронули — кто ловит лучше да по флоту гремит, то я, простите, с вами не согласен. Силина и Кукушкина, которых наперебой хвалите, я знаю — раки они мелкие против капитана Евстигнеева.
Силин — тот больше на тресковом лову специализировался, где проще. Ведь там, по совести если признаться, все от тралмейстера зависит. И если тралмейстер толковый, капитану и горя мало. Не без того, конечно, достается и капитанам, но не так, как на лову дрифтерном. То штука деликатная, опыта требует, творчества, как говорил Емельян Степанович Евстигнеев. И кто в помощниках у него ходил, Кукушкин тот же, до смерти, знаю, благодарен ему, что настоящим рыбаком из его школы вышел.
Сейчас Кукушкин Петр Васильевич гремит, и все благодаря Евстигнееву. А то ведь парень совсем хотел бросить рыбацкое ремесло и податься в пароходство, где нашей науки не требуется.
Расскажу случай один, а вы послушайте. И если сомнение возьмет, или физиономия моя доверия вам не внушает, спросите при случае старшего механика Краева, вы его знаете. Он тогда с нами плавал, человек в годах, степенный, сам не соврет и мне не даст, будьте уверены…
Поначалу, как вышли мы в море, дело у нас не клеилось. Был тогда капитаном Гришин, штурман дальнего плавания — лучшего и не надо, а в рыбацком деле — ни в зуб ногой. Сам он работящий на редкость, с мостика, бывало, сутками не сходил, все работу наладить старался, а не получалось у него — и баста! Уж он и со знающими капитанами беседы вел, и сам приноравливался, бился как та селедка о палубу, кое-как за месяц груз наскреб, а к базе подошли — попросился он у начальства на другой пароход старпомом у хорошего капитана опыта поднабраться.
Просьбу его уважили, а на его место прислали нам с базы Евстигнеева.
Не вызвал он на первый взгляд симпатии у нас, все дело ему внешний вид портил. Лицо он имел круглое, как луна, лоб большой и бесконечный, потому что плешь во всю голову, а лицо оспой изрыто. Как пришел, сходу в робу переоделся, всех на палубу вызвал — причину нашей неудачи искал. Все наше хозяйство перевернул, а как до вожака дошел, укорил мастера лова Демина:
— Ты или ленив, братец, или сквозняк в голове еще гуляет. Сжил ты капитана нерадением своим.
Тот, понятно, в амбицию: это, мол, почему? Как понять обвинение ваше?
— А так понимать, — отвечает, — что мерил ты марки топором или «крокодилом», каким гайки крутят. И висели твои сети на вожаке, как пеленки после стирки на веревке — абы как. Сеть, она работать должна, рыбу ловить, а, скажи, какая дурная селедка в перекошенную ячею морду сунет?
Ого, думаем, круто забирает! Однако марки перебили, как он велел, порядок заново набрали, старье все выбросили, порядок выметали.
Сидим за ужином, ухмыляемся, меж собой шушукаемся: дескать, не капитан, а мясник-фокусник тот, что скотину зарежет и в ноздрях сердце ищет. Да разве в марках дело? Ловили же в том рейсе и план выполнили, а вожак-то не меняли! Он же марки переменил и успокоился, думает, что селедка в его порядок гуртом попрет. Держи карман. Видали мы всяких капитанов, все поначалу, до первой неудачи, горячо за дело брались. И ты скиснешь, думаем.
Посмотрел он на нас, улыбнулся и говорит:
— Что же молчите? Может, поговорим, как дальше работать будем?
— Сами знаете, у всех болячка одна, — отвечает за всех секретарь комсомольской организации Борис Груздев. — Сковырнули бы ее, да не от нас зависит — от штурманов. У людей, посмотришь, рыба, а у нас, простите, фига. Больше месяца воду мутим, машину гробим, сети зря рвем. Тем и спасаемся от скуки, что в домино ночами стучим. Люди в море не за тем шли…
Поделиться книгой: