За стенами города. Дезертир Ведерников

Сержант не ответил:

— Кто оделся-обулся, выходи во двор. Шевелись, шевелись, на войну опоздаем!.. А ты, дядя дорогой, куда свою винтовку дел?

На востоке бледная полоска отделила холодную звездную ночь от земли. Отбоя воздушной тревоги еще не было. Во дворе их ждали пять «зисов». Моторы тихо урчали, отравляя влажный неподвижный воздух.

— Все собрались? — обошло строй ротное начальство.

Сержанты докладывали. И будто та невидимая сила, которая говорила необязательные слова, напоминала, как правильно ходить строем, показывала, как пользоваться обмотками, поругивала и пошучивала, вдруг сбросила добродушную маску, угрожающе дала команду:

— По машинам!

Ведерников поискал глазами стропальщика, но лиц в полумраке не рассмотреть. Заметил — в кабине последней машины пустует место:

— Можно?

Шофер, потирая глаза, откликнулся:

— Садись, все веселее будет.

К головному «зису» прошел понравившийся инженеру лейтенант, и колонна двинулась в путь.

Ведерников пристроил винтовку между ног и потянулся за папиросами. Шофер предупредил: с этим поосторожнее!

— А что, запрещают?

— Ну как запрещают? Он запрещает! — и показал на небо. — Но в кулак можно.

Инженер, пригнувшись, зажег спичку и прикурил, чему-то радуясь и удивляясь уже замеченным за собой переменам.

В кабину пробивался свежий ветер, лента шоссе легко бежала навстречу, уносились назад деревья. На поворотах была видна вся быстро движущаяся колонна.

— А куда, собственно, мы едем? Если, конечно, не секрет?

— Занимать позицию, дорогой товарищ. А где сейчас позиция, кто ее знает. Прет немец — вот ведь что. А где он, поди, сами маршалы гадают. Но где-то он снова прошел. А вас, вижу, даже подстричь не успели. Значит, худо дело. Вот ведь что…

Было уже совсем светло, когда колонна остановилась. Впереди бледнело зарево пожара. Народ прыгал на асфальт и разминался. Затихли моторы, и оказалось, воздух полон грозными низкими звуками. Если приглядеться, можно было увидеть в небе птиц, расстроенно летящих оттуда, откуда доносились звуковые перекаты. Курили. В застиранном и кое-как подобранном обмундировании все выглядели помолодевшими и разжалованными. Ведерников нашел мастера Завьялова и стропальщика дядю Мишу, которого любили за покладистость и смешные истории, случавшиеся с ним.

Разминка была короткой. Роту разделили на две группы. Одну повели влево от дороги, другую, в которой оказался Ведерников, лейтенант повел направо.

— Воюй, не умирай! — вслед крикнул шофер.

— К черту, друг, к черту! — по-студенчески ответил инженер.

Пошли по полю, потом спрыгнули в окоп и продолжали идти к виднеющейся под склоном рощице. Их стали расставлять в пятнадцати шагах друг от друга, — наверно, так ополченцев должно было хватить до рощи.

Сержант с короткими руками объявил: без его команды ничего не делать, место в окопе не покидать, завтрак получим позднее — приедет кухня. Времени не терять: углублять окоп и маскироваться.

Соседа слева у Ведерникова не было — поле, а за ним дорога, по которой сюда приехали. За спиной — затоптанное поле овса. Впереди тоже овес, потом пологий скат к большому ручью с зарослями лозняка. За ручьем чернел лес.

Стал делать то, за что принялся дядя Миша, — выбрасывать на бруствер песок со дна окопа. Лопат не было, дядя Миша приспособил обломок доски. Ведерников решил поискать что-то более подходящее в поле. Не успел сделать и двух шагов, как услышал негодующее «Назад!» с мерзкими добавлениями. Но этого сержанту показалось мало, подбежал к инженеру и прочитал целую нотацию: о том, что приказы отдаются не ради формы и не для отдельных лиц, о том, что Ведерников — взрослый человек, а не понимает, что из-за него немцы получили возможность обнаружить окопы роты.

«Однако не стоит преувеличивать», — попробовал возразить инженер, но прав был дядя Миша, который за спиной сержанта знаками показывал: молчи.

Успокоиться Ведерников долго не мог. Черт знает что такое! Допустили немцев до самого города! Пусть немцы техничнее, умнее, но лопату можно дать красноармейцу! Ло-па-ту! Не танк, не дот — малую саперную лопатку! Ведерников продолжал растравлять себя. Видите ли, самое главное — спрятаться в окопе и не высовываться, чтобы немец не знал, какая грозная рать здесь поджидает.

— Возьмите, Вадим Сергеевич, мой инструмент, — дядя Миша протянул дощечку.

— Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно, — продекламировал Ведерников.

Стропальщик сочувствовал инженеру: вчера он в цехе командовал, а сегодня его разделывает простоватый сержант. Сам же он не привык осуждать действия начальства, хотя бы сержанта: парняга ведь думает и отвечает за все отделение. За собой не всякий тут уследит.

— Эх, Вадим Сергеевич, наспех наши бабы окопы копали. А может, и ремесленники — им война веселая игра…

Дядя Миша отправил обойму в магазин винтовки и пристроил ее на бруствер. Ведерников сделал то же самое. Потом старался вспомнить, чему его учили на трехмесячных курсах. Но ничего, кроме скуки, из воспоминаний не вынес.

По окопу прошло оживление — откуда-то пронесли станковый пулемет.

Впереди, в низине, клубился туман. Солнце еще не пробило далекие облака. От утренней сырости знобило. Ведерников вернул дяде Мише доску («Нужно было бы ее сохранить для музея!») и опустился на дно окопа. Дядя Миша ушел к другому соседу…

Часы показывали 10.20, когда за окопом разорвался первый снаряд. Дядя Миша, как-то неприятно вскидывая подбородок, прокричал:

— Видел? Видел? Сейчас фашист пристрелку начнет!

И в самом деле, второй разрыв поднял столп белесого песка впереди окопа. По этим двум выстрелам можно было определить направление, откуда стреляет батарея.

— Смотри, смотри! — позвал дядя Миша Ведерникова к себе.

— Что там?

— Немцы!

Ведерников пригляделся. Среди длинных теней, тянущихся от леса, увидел движущиеся точки. Он хотел их лучше рассмотреть: какие они — немцы? Не так ли они прошли через всю Европу?!

Еще несколько взрывов справа, слева.

— Смотри, смотри! — метался стропальщик от Ведерникова к соседу справа.

Будто невидимый дирижер взмахнул руками: там, за ручьем, пробежали белые огоньки, а здесь — стало темно от фонтанов песка, смешанного с крошевом стеблей овса.

Оглушенный, Ведерников вскоре перестал различать отдельные взрывы, все слилось в бешеное метание земли и воздуха, как будто те, по другую сторону ручья, хотели выкорчевать окоп из земли. Пыль и песок смешались с аммиачным запахом. Инженер лег на дно окопа. Потом встал на колени и уперся головой в стенку. Потом сел, зажал голову коленями. Несколько раз валился на бок, но тотчас принимал прежнее положение, как будто только оно сейчас могло его спасти.

Он не испытывал того, что можно было бы назвать страхом — страхом перед тем, что происходило, — он испытывал ужас от своего собственного тела, которое вело себя никогда прежде не испытанным образом. Его била противная дрожь, тело покрылось холодным, липким потом, хотелось бежать и бежать все равно куда.

Когда обстрел прекратился, в ушах продолжало больно звенеть. Сплюнул слюну с песком и желчью. Поднял голову и увидел полоску неба с медленно оседающей пылью. Наконец решился встать. Поле было не узнать. Изрытое, оно дымилось. Лента окопа то возникала, то терялась среди воронок. Винтовка вывалилась за бруствер. Но осталась исправной. Показалась голова дяди Миши. Он силился улыбнуться серым лицом.

— Приготовиться! — слабо послышалось издалека.

— Приготовиться! — кто-то откликнулся ближе.

— Приготовиться! — повторил Ведерников, как будто кто-то еще мог его услышать.

Из лощины поднималась редкая немецкая цепь. Как-то не связывались эти никуда, казалось, не торопящиеся фигурки с теми, кто перепахал поле.

— Прицел три, — передали по окопу.

— Прицел три!

— Огонь!

Ведерников стал целиться. Он привык все делать тщательно. И огорчился, что ему никак не удается удержать мушку на солдате: потому что он хотел лучше разглядеть немца, как будто это очень важно, потому что дрожали руки, потому что в глаза светило солнце.

Из окопов давно уже палили без всякого порядка, а он еще прилаживался, пристраивался, — наконец-то выстрелил.

Немец, в которого он целился, продолжал идти в зыбком утреннем мареве. Ведерников отвел затвор назад и снова зарядил винтовку. Снова прицелился, снова выстрелил и снова видел: солдат продолжает идти. Вспомнил, что на сборах его учили плотнее прижимать приклад к плечу, задерживать дыхание и чему-то еще. Выстрелил еще и еще раз. Цепь продолжала приближаться. «Бесполезно, все бесполезно!» — кого-то обвинил Ведерников. Теперь он стрелял, почти не целясь.

Воздух наполнился свистом, жужжанием, щелканьем пуль. Падали обрезанные стебли овса. Белый песок взбрыкивал то слева, то справа. Он понимал, что каждую секунду пуля могла попасть ему в голову, которую считал вполне достойной, чтобы ее беречь. Но ему ничего не оставалось, только стрелять и стрелять в того же немца, потому что, ему казалось, тот целит только в него. Это было похоже на азартную игру.

Где-то в центре позиции роты застрекотал пулемет. Ведерников заметил, что солдат, в которого целился, куда-то исчез. Вскоре пропали из вида и другие немцы, но пули, хотя и реже, продолжали прилетать.

— Закуривай! — крикнул дядя Миша.

Они сошлись, потные, еще не уверенные в том, что атака отбита. Ведерников честно рассказал, что после выстрела забывал перезарядить винтовку, целился впустую, потом заметил: что-то в патронташе патроны не убывают. Его бестолковость сейчас выглядела как-то весело. Показался сержант, он тоже улыбался, в руках держал свою пилотку с насыпанными патронами.

— Разбирайте, но зря не палить.

— Как насчет завтрака? — спросил Ведерников, предъявляя таким образом счет всему начальству, от младшего до самого главного.

— Отобьем немца, тогда и будет завтрак.

Сержант отряхнул пилотку и надел на голову.

— А не хотите ли кисляшек? — вспомнил Ведерников про кулек леденцов.

Дядя Миша отказался, показав на больной зуб, сержант бросил конфетку в рот и сразу стал серьезным. Когда он ушел, инженер усмехнулся — умеет сержант набивать себе цену.

То, что случилось потом, он запомнил плохо. Не было ни адского артобстрела, ни бомбардировщиков, — из леса по ту сторону ручья выкатили танки и расположились линией. Их первые выстрелы показались Ведерникову безобидными. Но скоро понял — это конец: немцы методично, прямой наводкой расстреливали их позицию. Стоило высунуть из окопа голову, через несколько секунд танковый снаряд разбивал это место. Показалась пехота. Раздались очереди нашего пулемета. «Что он делает?» Только успел подумать — два снаряда, а потом еще два перекопали в том месте позицию.

Горячим вонючим воздухом Ведерникова отшвырнуло в сторону. Глаза забило песком. Он мучился, оттирая глаза. Наконец прозрел и увидел на дне окопа дядю Мишу. Тот лежал с задранным подбородком и чужим лицом, а руки и ноги дергаными движениями, казалось, передавали какое-то очень важное сообщение. Ведерников вскочил и помчался по окопу с криком:

— Дядю Мишу убило, дядю Мишу убило!

Ему представилось, что, если узнают о том, что произошло с дядей Мишей, все поймут: нужно сделать что-то такое, чтобы все это прекратить. Бежал, обегая и перепрыгивая неподвижные тела ополченцев. Сержанта узнал по сапогам — у остальных были обмотки. Сержант лежал на спине, головы у него не было — из шеи бугром выкатилась и запеклась кровь.

Иногда Ведерникову казалось, что он может остановиться, приподнять голову, но автоматные очереди приближались.

Попался ход сообщения, ведущий в тыл. Метнулся в него. И снова бежал и полз, полз и бежал.

Впереди показались вершины деревьев. Это была тощая пригородная рощица, у которой ход сообщения кончался. Немцев не было видно. Выскочил на дорогу — сырую, разъезженную. Хотелось пить. Где-нибудь поблизости мог быть ручей или родник. Но чувство, что он не должен терять ни секунды, погнало его вперед. Больше не оборачивался и, не пригибаясь, побежал по дороге так, как будто там, в окопе, тело утратило вес. Пересек хвост белого дыма, тянущийся из леса; пролетел мессершмитт: можно было разглядеть номер на его фюзеляже. Даже шум машины за спиной не заставил его остановиться. Грузовик обогнал его и как вкопанный встал.

— Прыгай, дурья голова! — прокричал шофер.

Ведерников узнал шофера — с ним он ехал утром сюда. Едва успел перебраться с подножки в кабину, как машина уже понеслась, кренясь то в одну, то в другую рытвину. Шофер не торопился признавать пассажира, а может быть, и не хотел.

Дорога стала суше, вывела на то самое шоссе, по которому утром их везли на позицию. На скорости проскочили две деревеньки с разрушенными кое-где домами. И только тут шофер заговорил, косясь на Ведерникова.

Рассказал, что после их роты в этот же район они доставили еще полторы сотни добровольцев. И должны были сразу вернуться в город. Но развернуться не успели, объявились немецкие танки. Передние машины прикрыли его «зис», он дал задний ход и сумел развернуться. Остальные остались там…

— В голове одно было: заглохнет мотор — мне хана, не заглохнет — выберусь. А тут ты еще… Словно сговорились мы на дороге встретиться. Расскажи мне другой человек — не поверил бы. Вот ведь как!.. Никого, говоришь, не осталось?.. Неспроста, выходит, утречком все вы такими тихими были. Я вашего брата ого-го сколько перевез!..

Шоссе по-прежнему было безлюдно. Ни признаков боевых частей, ни оборонительных работ. Между тем, впереди уже виднелись трубы окраинных заводов. Путь на город был открыт.

Замелькали городские кварталы. Инженер не мог поверить, что жизнь здесь как шла, так и идет своим обычным ходом. Тащились трамваи, маленьких детей вели за ручку родители, торговали с лотков огурцами и помидорами… Его охватило чувство ужаса: — как в окопе тело дядя Миши продолжало дергаться — по-видимости, жить, еще не зная о своей смерти, так и город еще не знал, что петля войны уже перетянула ему шею.

На перекрестке шофер спросил:

— Теперь куда?..

Потом Ведерников ругал себя: прежде чем хлопнуть дверцей кабины, он должен был шофера о чем-то спросить, что-то узнать, наконец, поблагодарить своего спасителя, но не сумел преодолеть безнадежность и усталость. Заметив трамвай, который довезет его до дома, лишь сказал:

— Я сойду здесь.

6

Оказывается, в свою квартиру он не может попасть, потому что ключ остался в одежде, сданной на хранение. Черт, он там оставил и продовольственную карточку! Французский замок открыть нетрудно. Нож, топор, стамеска — подойдет все. Звонит в соседнюю квартиру, но никто не отзывается. Вытащил из патронташа обойму, расплющил каблуком на ступеньке лестницы стальную скобу. Ему очень хотелось, чтобы у него получилось. Вставил пластинку в щель. Пластинка коснулась язычка замка. Осторожно протиснул ее дальше и дернул дверь на себя… Ему продолжало везти.

Очутившись в квартире, не признал ни прохладную полутемную прихожую, ни самого себя в красноармейце, заглянувшем в зеркало в прихожей. Размотал обмотки, снял ботинки… Белый окопный песок сыпался отовсюду. Гимнастерка не снималась, за что-то больно цеплялась под лопаткой. Зеркало показало расплывшееся темное пятно. Оказывается, его задело — чем? когда? где?.. — кровь выступила и засохла. Скорее всего, чиркнул осколок снаряда. Гимнастерку отмачивал под холодным душем в ванной.

Раздался вой городских сирен. Что происходит?.. Где армия? Мы — это всё, что от армии осталось?.. В конце концов, этот идиотизм имеет объяснение или нет?.. — бормотал инженер в злой растерянности. Поздно, поздно задавать эти вопросы!..

Вытянувшись на диване, подумал: приду в себя и пойду на завод! Обманчивая решимость вернула время назад, как будто с момента митинга он еще может прожить время иначе — и остаться тем Ведерниковым, которым был прежде. Стал ловить шумы улицы, — ведь немецкие танки могли войти в город еще вечером…

Ему приснился сон — оказывается, он все-таки выступил на митинге. Он говорит, что всех, кто записался в заградительный отряд, в живых больше нет. Нет ни сварщика Завьялова, ни стропальщика дяди Миши, ни бригадира Позднева с транспортного участка… Он называет, а из толпы выкрикивают все новые фамилии. «Я же вам говорю, товарищи, их больше нет. У немецких танков оптический прицел совмещен с направлением ствола орудия, наводчик наводит на цель, нажимает спуск — и снаряд летит в наведенную точку. Если бы все присутствующие здесь были там, нажимать на спуск наводчикам пришлось бы просто дольше».

В первом ряду Ведерников видит сержанта с короткими руками. Вид у него злой. Ведерников остается на трибуне только потому, что знает: как только ее покинет, сержант займет его место и скажет, что все это неправда, инженер врет: вот он, сержант, не убит, и, следовательно, и все названные живы. Он скажет: «Товарищ Ведерников не будет отрицать, что, когда он покинул свое место в окопе, дядя Миша был жив и был готов к бою с немецкими варварами».

Ведерников не может объяснить, почему убитый сержант оказался здесь, почему убитый дядя Миша продолжал подавать из окопа какие-то важные сигналы. Наконец он догадался, почему никто из толпы не спросит, жив или нет этот сержант. Да потому что сержант не с судостроительного завода, никто не знает, кто он, откуда такой явился…

Проснулся ночью, когда уже который раз заголосили сирены. Подошел к темному окну. По небу метались лучи прожекторов. Тишина была полна несамостоятельными звуками. «Так приближаются великие армии», — мелькнула мысль. Но вот бомбовозы уже над городом, слышно их астматическое завывание. Раздались глухие взрывы. Где-то за домами медленно наливалось зарево пожара. Промчались пожарные машины. «Началось! Они уже вошли в пригороды…»

Перебрался на кухню. Кухня не имела окон — здесь можно было включить свет без светомаскировки. Поставил на керосинку чайник. Жаль, что, оставшись по приказу без приемника, не обзавелся радиоточкой. Стал думать о себе.

Уже дали отбой, уже наступило утро, пошли трамваи, а он еще продолжал подогревать чайник и думать. От себя требовал: «Ты должен, не откладывая, пойти и все рассказать…». — «Куда?..» — «Неважно куда — на завод, в райвоенкомат или в школу, где тебе напомнили, как надо ходить строем, или в казармы, откуда вывезли на овсяное поле». — «Но это не имеет смысла, все кончено. Сегодня или завтра вся партийная верхушка разбежится и попрячется. Ждать от нее благословения? Делить с врунами и авантюристами свою судьбу?.. Ждать…» И продолжал ждать ответа с улицы…

На старой карте Санкт-Петербурга и его окрестностей стал искать то место, куда вчера их доставили грузовики. Границы города изменились, как и названия улиц и поселков. Но дорогу, по которой они двигались на северо-восток, на карте нашел и даже голубую жилку ручья, отделявшего их вначале от немцев. Выходило, что вчера немцы были примерно в тридцати километрах от города. Если среднестатистическую скорость продвижения немецких армий на ленинградском направлении даже сократить в три раза, они завтра должны войти в город…