Литературная Газета 6585 ( № 5 2017)

Статья Сергея Корнилова «Вдохновлённые Кёнигсбергом»» («ЛГ», № 3, 2017) – в яблочко. Почитание «германских корней» доведено у нас до абсурда. Пять лет живу в Калининградской области – в Янтарном, где в честь основателя янтарной мануфактуры Морица Беккера существуют: парк Беккера, конюшня Беккера, кафе «Беккер», ресторан «Беккер», гостиница «Беккер» – и это на шеститысячный посёлок. Рядом – усадьба Вершково, которую называют «Варшкен». А ещё взгляните на гугл-карту. Светлогорск там только в названии, а водонапорная башня, вокзал, кирха – «Раушен». В соседнем Отрадном те же объекты именуются «Георгиенсвальде». Да и автобусы области находятся в ведении «Кёнигавто»... Понимаю, что живу на территории бывшей Пруссии, что прошло всего 70 лет, но ведь 40 из них советский Калининград жил по-другому. Потому что власть объединяла своей скрепой – советской властью, коммунистической идеей. Скрепу вынули, как позвоночник, и голова провалилась в задницу, то ли по закону жизни, то ли по закону анатомии.

Владимир Жуков,   Янтарное

Мудрость, согретая сочувствием

Мудрость, согретая сочувствием

Литература / Литература / Кедрин – 110

Дмитрий Кедрин. Начало 1930-х

Теги: Дмитрий Кедрин , поэзия , память

Жизнь кедринских стихов продолжается

Привычное устоявшееся словосочетание «поэт Дмитрий Кедрин» справедливости ради надо бы расширить. Он был и драматургом, и переводчиком стихов.

Самое объёмное его произведение – драма в стихах «Рембрандт». Созданная за неполное лето 1938-го, она на следующий год уже была напечатана в двух сдвоенных номерах журнала «Октябрь». В июне 1941-го драмой заинтересовался актёр и режиссёр Малого театра Михаил Нароков. Но в творческие планы вмешалась война… И всё-таки в 50-е, в 60-е годы «Рембрандта» ставили на сценах театров (Иркутск, Хабаровск), на всю страну из Москвы прозвучала радиопостановка драмы.

Стихотворными переводами Дмитрий Кедрин начал заниматься в середине 30-х годов, когда стал работать в издательстве «Молодая гвардия». В Москве готовилось издание сборника чешского поэта Ильи Барта. Кедрин перевёл для него пять стихотворений. Возможно, это стало одной из первых его книжных (не журнальных!) публикаций. Перед войной Союз писателей командировал Кедрина в Уфу для работы над переводами стихов народного поэта Башкирской АССР Мажита Гафури (1880–1934). Из тех же лет в переводческом активе Кедрина поэма венгерского классика Шандора Петефи «Янош Кукуруза». Правда, опубликовали её только в 1957 году. Зато кедринские переводы военных лет сразу шли в дело – атакующая, антифашистская поэзия была востребована.

Литературной работой такого рода Дмитрий Кедрин активно занялся сразу после того, как в декабре 1941 года сорвалась попытка этого полуслепого человека (минус 16 диоптрий) напрямую, без разрешения соответствующих инстанций прорваться на фронт. Внося посильный вклад в оборону, он только за 1942 год перевёл с десятка языков народов СССР более трёхсот стихотворений. Они звучали потом по радио, печатались в газетах вплоть до «Правды», включались в тематические сборники – «За Советскую Белоруссию», «Кавказ несокрушим», «Живая Литва», «Слово Латвии», «На эстонской земле». Для участия в сборнике «За землю украинскую» ему и подстрочники не требовались. В писательских кругах его даже стали называть «королём переводов».

Но сам-то Кедрин мечтал о другом: ему хотелось донести до людей своё, лично увиденное и прочувствованное. Однако рукописи двух его новых поэтических книг – «День гнева» и «Русские стихи» – так и не пробили глухую «оборону» издательских редакторов. И успеха поэт добился только в одном – он всё же попал на фронт, около года работал корреспондентом в газете 6-й воздушной армии «Сокол Родины». Домой, в подмосковное Черкизово, со своего Северо-Западного фронта он вернулся с медалью «За боевые заслуги».

А однажды после Победы, в начале первой мирной осени вернуться к домашнему очагу ему не довелось. 18 сентября 1945 года Дмитрий Борисович поехал в Москву по своим литературным делам, а утром следующего дня прохожие обнаружили его, умирающего, на куче паровозного шлака около железнодорожной платформы Вешняки.

Как он попал на Казанку вместо Ярославской дороги, кто его выбросил на ходу электрички? Эти вопросы до сих пор остаются без ответа. Так же неизвестно, в каком именно из сёл неподалёку от украинского города Балты прошли младенчество и раннее детство будущего поэта.

Таким представлял своего деда на войне

семилетний Дима – внук Кедрина, 1969 год

Несомненно, что две тайны, обрамляющие судьбу Дмитрия Кедрина, в определённой степени могут поддерживать неугасающий интерес к его творчеству. Но не только в них дело. Кедринские стихи говорят и будут говорить с книжных страниц сами за себя. Ещё лучше они воспринимаются из уст понимающего поэзию человека. В подтверждение рискну сослаться на собственный опыт приобщения к одному из русских чудес – к стихам Дмитрия Кедрина.

Впервые я познакомился с ними в стартовом номере московского альманаха «День поэзии», будучи тогда (осенью 1956 года) первокурсником Ленинградского политехнического института. В первом приближении Кедрин – мудрость, усиленная сочувствием. Ещё основательнее разобраться в новом для меня поэте помогла встреча с молодым литературоведом Эрленом Кияном. Он был тогда аспирантом Ленинградского университета, исследовал творчество Дмитрия Кедрина. Ему не терпелось поделиться результатами. По каким-то каналам пригласил к себе в общежитие молодёжь из нескольких городских литобъединений. От нашей «Выборгской стороны» приехало трое, а всего в аспирантскую комнату на двоих набилось до тридцати любителей поэзии. И мы около трёх часов, затаив дыхание, слушали стихи. Эрлен начал с самых пронзительных – с «Сердца», «Зодчих», «Прошения». Дальше в его программе шли и «Кукла», и «Беседа», и «Поединок», и пейзажная вроде бы лирика. Потом аспирант отвечал на наши вопросы и снова вдохновенно декламировал удивительные строки. В его распоряжении была какая-то фотография поэта. Когда я после вспоминал тот вечер, то перед глазами вставал облик именно Дмитрия Кедрина, а не чтеца.

В своём Политехническом после защиты дипломного проекта я получил направление в подмосковные Мытищи. Как оказалось, в самые кедринские места. Около трёх лет в начале 30-х поэт работал в многотиражке «Кузница» Мытищинского вагоностроительного завода. А жил он – до самого последнего дня – в селе Черкизово, которое входило тогда в состав Мытищинского района.

Местные власти и, конечно, местные литераторы, в среду которых я влился, знали, что с их городом тесно была связана судьба такого замечательного поэта. В 1967 году, когда отмечался 60-летний юбилей Дмитрия Кедрина, родилась идея – присвоить его имя мытищинскому ЛИТО. Мне доверили написать для «районки» материал о заводском периоде жизни поэта. Я просидел несколько часов в газетном зале Ленинки с подшивками «Кузницы». Так родилась первая из моих статей о Кедрине «Завод. Газета. Поэт».

Со временем в культурный обиход района вошло новое слово «кедринцы». «Районка» даже ввела рубрику «В творческой лаборатории кедринцев». А мы проводили конкурсы на лучшее стихотворение памяти замечательного поэта, на лучшее четверостишие в духе его шедевра о голубом небе, которое «куда старее нас». С 1987 года, когда в Мытищинском историко-художественном музее была открыта кедринская экспозиция, мы стали постоянно (в начале каждого февраля) проводить там Кедринские чтения. На них доклады или просто размышления о различных аспектах кедринского творческого наследия чередовались с декламацией стихов. Со временем в программы чтений стали включаться наши барды. Николай Болотин, Валентин Бальзамов, Игорь Кулагин с успехом исполняли (и не только в музее) положенные ими на музыку кедринские стихи – «Подмосковная осень», «Когда кислородных подушек…», «Всё мне мерещится поле с гречихою…», «Зимнее». На нескольких чтениях поднималась и обсуждалась популярная тема «Женские образы в стихах Кедрина». Постоянно затрагиваются разные исторические моменты, отражённые на страницах кедринских книг. А ведь историей для новых поколений стала и Великая Отечественная. Многими творческими успехами (помимо переводов!) отмечен у Кедрина тяжелейший 1942-й. Вообще есть такое мнение, что во всей нашей поэзии никто талантливее и многограннее Кедрина не показал драмы близкого тыла. Тех мест, где долгое время отчётливо слышали гул канонады.

К сожалению, целый ряд созданных тогда стихотворений – «Октябрьская битва», «Завет», «Алёнушка» и другие – увидел свет только после Победы.

И мы, конечно, говорим о несправедливом отношении к Кедрину некоторых литературных чиновников и перестраховщиков. Но при этом не забываем о том, что сам поэт очень строго относился к своим творениям. Стремление к совершенству у него было такое же, как у его любимых героев – у Фёдора Коня и зодчих храма Покрова, у Фердуси и Рембрандта. Иногда Дмитрий Борисович даже перегибал палку в самооценках. Свою первую книгу – «Свидетели» – он называл ублюдочной, но ведь в её состав вошли «Зодчие», «Кукла», «Поединок», «Приданое»! Ещё один пример. В победном мае 1945-го Кедрин оставил такую дневниковую запись: «Сегодня ночью немцы капитулировали… Нужно начинать работать, прервать тот анабиоз, в который я погрузился в связи с войной». Именно так и написано «анабиоз»! А мы вспомним хотя бы «Думу о России», и написанную, и всё-таки напечатанную в 1942-м (журнал «Октябрь» № 10). Правда, были и сторонние негативные суждения: Кедрин, мол, исписался. Так в одной редакции было сказано по поводу его «Солдатки» в 1944 году. И вот спустя 70 лет «Солдатку» вместе с «Сердцем» составители включают в антологию «Образ матери в поэзии, живописи, скульптуре» наряду со стихами Лермонтова, Некрасова, Фета, Блока, Есенина… И конечно же, в год 70-летия Великой Победы без Кедрина не обходились юбилейные подборки и публикации. Жизнь (и работа) стихов Кедрина продолжается.

Юрий Петрунин,

поэт, руководитель ЛИТО им. Дмитрия Кедрина

Расколоты и обречены, или Паучки-самоубийцы в литературной баньке

Расколоты и обречены, или Паучки-самоубийцы в литературной баньке

Литература / Литература / Слово и дело

Беседин Платон

Теги: литературный процесс

О бесконечных конфликтах в писательской среде

Борис Лего (он же – Олег Зоберн) получил премию «НОС». Неделю после данного награждения я наблюдал нескончаемую критику «НОСа» Зоберна и Зоберна лично в ленте социальных сетей (том небольшом сегменте, который представляют литераторы). Наблюдал и досадно морщился. И речь сейчас не о справедливости награждения Зоберна, не о качестве его литературы. Речь о том, что подобные приступы критики и даже истерики случаются едва ли не после каждого награждения.

Да, порадоваться за другого человека – подвиг. Зависть сегодня, впрочем, как и всегда, – один из главных маркеров общества. В обществе же литературном она особенно сильна. Амбиций здесь больше, чем в любой другой среде, а денег меньше. И, кроме того, отчасти сохраняются прежние, советские, взгляды. Люди думают, что писатель кое-что значит, что он пусть не инженер душ человеческих, но хотя бы небольшой властелин.

Это глупость, конечно. Времена Мартина Идена прошли. Люди слова затянули пояса потуже. Особенно в такой стране, как Россия. Знаете, мне в последнее время забавно и горько слышать от не слишком изобретательных журналистов издевательский штамп – «самая читающая страна в мире». Ведь такими мы были когда-то, а теперь и в первую двадцатку не сунемся.

Так, как писатель – особенно успешный писатель – жил в Советском Союзе, писатели не жили нигде. Это в принципе неповторимо. Однако память о литературном мёде осталась. И потолки Дома писателей, и кутежи в ЦДЛ, и работа на казённых дачах ещё сидят в тех, кто это познал. И передал молодым.

Но с этим надо прощаться. Прощаться с пониманием того, будто есть что делить. Когда почвенники бросались на западников в 70-х или 80-х, это имело некоторый практический смысл. Сейчас в этом нет никакого резона. Что делить, когда давно всё разобрано?

Пусть и литературный процесс трансформировался в сугубо премиальный. Но премии эти раздают не люди литературные – они лишь обслуга, а корпорации, те, кто лоббирует в стране определённые тренды. Они дают деньги. И когда писатель возмущается их решениям, то это ровно то же самое, если бы пенсионер, сидя в стылой квартире, возмущался бы, отчего власть пожаловала ему столь низкую пенсию, да и ту не выдала. Действо насколько печальное, настолько и безрезультатное. Другое дело – когда пенсионеры выходят и перекрывают дороги. Пока не пришёл ОМОН.

Но в литературе дороги все уже перекрыты. Писатель выдавлен на обочину современной жизни. Литература существует только внутри собственных групп, группировок. Литература сокращена до пресловутой литературной среды, и в ней она дробится, распадается на ещё меньшие осколки. Эти принадлежат одному журналу, эти – другому, а эти – вообще сами по себе. Всё это крайне тоскливо и главное – крайне мелко. А от мелко рождается мелочность.

В бесконечных спорах, мало относящихся к сути, литература мельчает и истончается. Споры патриотических и либеральных журналов выглядят спором мелких лавочников в конце дальней улицы. Это никому не нужно, кроме самих лавочников. Мы дошли до того состояния, когда современная российская литература не играет никакой роли в жизни российского общества. А если кто сунется, то будет обгажен частотой и интенсивностью споров.

Но ради чего делёжка этих скудных харчей? Неужели не понимаем, как выглядит она со стороны? И ведь главное – страшно читать и тех, и этих. Читаешь либерала – хватаешься за пистолет. Успокаиваешься, откладываешь. Берёшь патриота – где мой револьвер? Глупость зажигает и поджигает. И в ней рождается убийственная наглость, сплетённая с высокомерием.

Литературные кучки охраняются и запираются их же участниками и охранителями так, будто это нефтяные вышки. Самомнение и тщеславие здесь поразительны. Тем смешнее, тем нелепее выглядят они со стороны для простого обывателя, когда идут в очередной крестовый поход стариков-детей против очередного несправедливо награждённого.

Когда жернова потребительства перемалывают литературу в труху, когда сам мир вытесняет её из своей матрицы, мы, писатели, литераторы, забиваем последние гвозди собственными мелочными скандалами и конфликтами, беспрерывным выяснением отношений, кто чей наследник и кто больше славы заслуживает.

Но нет никакой славы. И не будет. Смиритесь. Вы, за редким исключением, маленькие и очень жалкие. Скажете, так было всегда? Было, но не в такой степени. Страна ещё так не обнищала (я сейчас скорее даже о духовном аспекте). Она подкармливала литераторов. Она и сейчас подкармливает, но только за соответствующие пропагандистские услуги, а не за саму литературу. И чем больше вы копошитесь, как те паучки в банке (или в баньке, раз мы тут о вечном), тем больше кислорода сжираете, а его и так осталось на пару вздохов.

Это конец литературы, который мы сами приблизили своими бесконечными дурными спорами. Повторюсь, в них нет ни практического, ни метафизического смысла, если только не понимать под ним желание потешить извращённое самолюбие и унять вечную жажду раздрая.

И можно было бы заговорить о попытке взаимопонимания, о некоторой форме не примирения, но хотя бы уважительного неприкосновения, однако этого не случится. Паучки видят последние крошки, они думают, что сумеют сожрать их первыми, но они ошибаются. Сожрут их – их же амбиции, их невостребованность, потому что чем яростнее литературный мир делится на своих и чужих, тем более он становится чужим в глазах уже не столь внимательного к тонкостям литературных резерваций и лагерей читателя.

Те, кто толкал других на обочину, в итоге вытолкали сами себя. Радости в этом никакой нет, но так и они были не способны порадоваться.

Будет ли брошен спасательный круг?

Будет ли брошен спасательный круг?

Литература / Литература / Навстречу съезду

Ахмедов Магомед

Теги: литературный процесс

Национальные литературы остались за бортом

Последние годы моя жизнь и деятельность в качестве председателя Союза писателей Дагестана была тесно связана с Союзом писателей России, и для меня глубоко не безразлична его судьба. Последние десятилетия для этой организации стали годами безденежья и поиска спасательных кругов: проводились пленумы то в одном, то в другом месте, где власть благоволила руководству СП России, в основном в Якутии, Калуге, Орле и других регионах. Но всё же было бы правильнее, если бы съезды – главные объединяющие нас писательские форумы нашей организации – проводились в Москве. К тому же на съездах не вёлся полноценный разговор о путях развития литератур народов России, о национальных литературах вообще забыли, как будто их вовсе нет. За последние двадцать лет не состоялся ни один серьёзный пленум СП, на повестке дня которого стоял бы вопрос о национальных литературах России. Сегодня национальные литературы – вещь в себе, а мы ведь не устаём при этом говорить о сохранении и укреплении общероссийского культурного пространства, на деле оставляя за бортом литературы целых народов. Заброшено книгоиздательское и переводческое дело. Поэты сами ищут себе переводчиков и издателей...

Я не хочу подробно говорить о кознях, устраивавшихся против меня на съезде писателей в Калуге, только из-за того, что я высказал своё мнение на этот счёт. Считаю, что Союзу писателей России надо заниматься не процентами патриотизма в крови каждого писателя, хотя и это очень важно, а процентами таланта в каждом писательском слове.

До сих пор не ведётся диалог с властью на должном уровне, нет сотрудничества с Госдумой, Советом Федерации. Ничего не делается для того, чтобы был принят закон о творческих союзах. А ведь профессия писателя фактически выброшена из реестра профессий, нет никакой социальной защиты для мастеров слова, нет Государственной премии Российской Федерации для пишущих на национальных языках.

В Союзе писателей России должен быть реально работающий сопредседатель или секретарь правления по национальным литературам, должен быть совет по делам переводов национальных литератур на русский язык. Для реализации этих планов нужно подключить глав национальных регионов – субъектов Федерации, чтобы они поддерживали и помогали писателям на региональном уровне. Надо изменить в корне отношение к национальной литературе. Она не должна быть на задворках общероссийской литературной жизни.

Тем более что у нас в Дагестане очень много всего делается в литературной сфере. Великолепно прошёл Год литературы, был торжественно открыт Государственный театр поэзии – первый и единственный в России, отмечаются все юбилеи русских классиков и дагестанских писателей. Мы переводим русскую поэзию и прозу на языки народов Дагестана, в Театре поэзии еженедельно звучат строки из поэтической тетради разных авторов от Пушкина до Кузнецова, от Гамзатова до Мустая Карима и других современных талантливых поэтов. Недавно был переиздан «Евгений Онегин» на аварском языке в переводе Магомеда Сулиманова – классика аварской литературы, вышли мои переводы книг Николая Рубцова «Зелёные цветы» и Сергея Есенина «Персидские мотивы», мы издали книгу стихов Михаила Лермонтова на всех языках наших народов. Глава Дагестана Рамазан Абдулатипов поручил парламенту республики принять «Закон о творческих союзах» и предусмотреть государственную поддержку для деятелей литературы и искусства.

Мы со своей стороны делаем всё, чтобы слово русских классиков и современников звучало в нашей республике громко, и нам хочется, чтобы наше национальное поэтическое слово тоже знали и ценили во всей стране.

Не жалея ни папу, ни маму

Не жалея ни папу, ни маму

Книжный ряд / Библиосфера / Литпрозектор

Баранов Юрий

Теги: Михаил Шишкин , Пальто с хлястиком. Короткая проза , эссе

Михаил Шишкин. Пальто с хлястиком. Короткая проза, эссе. Редакция Елены Шубиной. М.: АСТ 2017. 318 с.: ил. (Культурный разговор) 5000 экз.

Надо ли говорить, что диссидентствующие литераторы, особенно откочевавшие «за бугор», изощряются в поношении своей бывшей родины. Своего рода рекорд в этом бизнесе побил Михаил Шишкин, подобно герою «Бесов» давно уже ставший швейцарским гражданином. Действительно, литераторы такого рода обычно изливают жёлчь на парторгов, начальников, учителей, соседей и др., но родителей не хают, часто даже жалеют – папенька, мол, хотя и был академиком и лауреатом, всю жизнь прожил несчастным – каждую ночь ожидал ареста или погрома. Шишкин же, видимо, в стремлении доказать своё стопроцентное отрицалово всего советского не пощадил ни папы, ни мамы. «Это была страна рабов, – рубит он, – и родители мои были рабами и родили ещё одного раба».

Отец писателя – ветеран Великой Отечественной войны, моряк-подводник. Нормальный человек гордился бы таким отцом. Не то Шишкин. «В детстве я страшно гордился, что у моего папы была подводная лодка… – пишет он. – Потом я вырос и понял, что в 44-м и в 45-м году отец топил немецкие корабли, которые эвакуировали беженцев из Риги и Таллина. Сотни, если не тысячи людей нашли свою гибель в водах Балтики – за это отец получил свои ордена. Я давно не горжусь своим отцом, но и не осуждаю».

А мама у Шишкина была директором одной из лучших московских школ. Вот что пишет её ныне заграничный сынок: «Её поколение выросло под плакатом «Родина-мать зовёт!» Может, она и в Афганистан меня отправила бы не только с болью, но и с чувством исполненного долга матери перед оте­чеством, если бы я не поступил после школы в институт с военной кафедрой… Тогда, в школе, я, конечно, не осознавал, как тяжело было маме и всем нашим учителям: перед ними стояла задача без решения – учить говорить детей правду, вводя их в мир лжи... Школа учила детей рабов смирению…»

Писатель уверяет читателей, что уж он-то не был рабом и за это страдал. Со школьных лет. Так, все одноклассники списывали из учебника сочинение по Толстому, и все получили пятёрки, один он получил тройку – «за отсебятину». Я старше Шишкина на три десятка лет, учился ещё в сталинские годы, у нас «отсебятина» поощрялась, именно за неё учителя ставили пятёрки. Что-то не верится мне в шишкинскую историю с сочинением. Но, безусловно, верю его истории с военруком. Ему будущий лауреат всех литературных премий заявил, что является пацифистом, в людей стрелять никогда не будет и до автомата не дотронется (а надо было учиться разбирать автомат). На что военрук сказал: ты плохой патриот, Шишкин, когда начнётся война, твои одноклассники пойдут умирать за родину, а ты станешь дезертиром. «Это прозвучало приговором, – продолжает наш бывший соотечественник из Швейцарии, – а я, может быть, впервые ощутил, что такое чувство собственного достоинства». Согласитесь, странно, когда чувство собственного достоинства возникает от предвкушения своего будущего дезертирства.

В одном из эссе, составивших книгу, Шишкин задаётся вопросом: в чём, собственно, суть писания по-русски? И отвечает: «…Русский язык является телом тоталитарного сознания. Быт всегда обходился без слов: мычанием, междометиями, цитатами из анекдотов и кинокомедий. Связные слова нужны власти и литературе. Русская литература – способ существования нетоталитарного сознания. Тоталитарное сознание с лихвой обслуживается приказами и молитвами. Сверху – приказы, снизу – молитвы. Вторые, как правило, оригинальнее первых. Мат – живая молитва тюремной страны. Указ и матерщина – это отечественные инь и янь, дождь и поле, детородный орган и влагалище. Вербальное зачатие русской цивилизации».

И ещё о русском языке: «На протяжении жизни поколений тюремная действительность вырабатывала тюремное сознание... Это сознание выражалось в языке… Когда все живут по законам лагеря, то задача языка… сделать это словесно. Унизить, оскорбить, отнять пайку. Язык как форма неуважения к личности… В стране, живущей по неписаному внятному закону – место слабейшего у параши, – наречие адекватно реальности. Слова насилуют. Опускают».

Нет сомнения, что такого «русского писателя» (так уверяют Википедия и либеральная критика) как пить дать будут издавать и награждать всевозможными премиями.

Исповедь электората

Исповедь электората

Книжный ряд / Библиосфера / Книжный ряд

Евсюков Александр

Теги: Александр Вулин , Мрак