Весь в отца

Они шмыгнули за валун я стали наблюдать.

Это было удивительное зрелище. Впечатление о нём надолго осталось в памяти друзей.

Лёшка и Борис не ошиблись: это были Котька и знакомая им смуглая девчонка. Они подплывали к берегу всё ближе и ближе, но двигались почему-то страшно медленно. Да, конечно, они плыли обнявшись. Друзья ясно видели, что широкая, тяжёлая ладошка Котьки лежит на плече у девчонки.

Когда до островка оставалось не больше пяти метров, девчонка оставила Котьку. Ребята знали, что там уже мелко и можно стать на дно. Девчонка пошла к берегу, разбрызгивая руками и ногами воду, а Котька остался на месте. Только голова его торчала над водой. Наконец и он двинулся к отмели и стал вылезать из воды. Но как удивительно он шёл! Так двигаются только четвероногие. Ребята не верили своим глазам: Котька шёл… на четвереньках! Ковыляя и шатаясь, словно пьяный, он выполз на песок. Лицо его было бледно-жёлтым. Глаза залепили мокрые волосы. Он поёживался, вздрагивал и стонал. Он хотел встать на ноги, но снова беспомощно опустил руки в песок и побрёл на четвереньках к камню.

Кажется, никогда ребята не слышали такого искреннего, звонкого и заразительного смеха. Это смеялась девчонка. Вначале она просто фыркнула, сконфузилась, зажала себе рот рукой, но потом всё же не смогла удержаться и расхохоталась. Было над чем посмеяться! Четвероногий Котька полз по берегу медленно и грузно, переваливаясь с боку на бок, как морж. Это зрелище было таким забавным, что ребята тоже невольно рассмеялись и выскочили из-за камня. И тут вдруг далеко в море раздался певучий и густой гудок, словно взяли низкий аккорд на органе.

Еле видимый, у горизонта появился силуэт корабля.

Девчонка мгновенно вскочила на камень и неистово закричала:

— Эй, пират, посмотри: это корабль моего отца! Он вышел в море. Я его ждала три дня. Папка знает, что я встречаю его на этом камне. Он стоит высоко на мостике и смотрит в свой мощный бинокль. Он видит меня. До свиданья, папа! Счастливого плавания!

Она подпрыгивала на камне, махала своим красным платочком, повторяла: «Счастливого плавания! До свиданья, папа!»

Вскоре силуэт корабля исчез в голубой дымке за горизонтом.

А девочка ещё несколько минут стояла на камне, вглядываясь в сверкающую даль залива, потом соскочила на песок.

Котька сидел прислонившись к валуну, вялыми, беспомощными руками поглаживая ноги.

Лёшка и Борис широко открытыми от удивления глазами смотрели то на своего друга, то на странную девчонку.

Она собрала вещи и, указывая на Котьку, сказала:

— Снесите его на пляж. Там есть кафе-ресторан. Напоите вашего дружка горячим чаем с лимоном — и он придёт в себя.

Лёшка и Борис недоумевающе переглянулись.

— Ну, что вы, онемели, что ли? — спросила она строго. — Деньги у вас есть?

— Не-е-ет, — сказал неуверенно Лёшка.

Она покопалась в сумочке и, достав двугривенный, бросила его к Котькиным ногам.

— Действуйте!

И пошла по воде к берегу, весело напевая:

Летят белокрылые чайки — Привет от родимой земли…

Больше они никогда её не встречали.

Ребята рассказывают, что Котька стал неузнаваемо тих, скромен и уже не похваляется своей силой. Он по-прежнему избегает девочек и не дружит даже с одноклассницами. Но если кто-нибудь из ребят отзовётся о девочках пренебрежительно, он неизменно замечает: «Брось трепаться! Помолчи уж лучше! Сам ты пигалица!»

Лежбище тюленей

— Это не пионерский отряд, а какое-то лежбище сонных тюленей, — возмущался вожатый отряда комсомолец Митя. — Ничто их не интересует! Расшевелить невозможно! Честное пионерское, перейду в другой класс… Сегодня же попрошу в комитете комсомола, чтобы мне дали других ребят. Довольно мне и трёх месяцев такой «работы» с вами. Всё! Хватит! Не хочу быть у вас вожатым! Вот она где сидит у меня, ваша медвежья берлога, называемая пионерским отрядом четвёртого класса! Поперёк горла встала!

Искреннее возмущение вожатого тягостно действовало на председателя совета отряда Павлушу Белова. Он стоял потупив глаза и с задумчивым видом, словно полотёр, шаркал ногой.

— Нет, ты мне объясни, — горячился Митя. — Их что-нибудь интересует? Я вижу, что мне не прошибить эту каменную стену равнодушия и безразличия. Скажи, способны они хоть на миг выйти из своей зимней спячки?

Павлуша Белов глубоко вздохнул. Он перестал шаркать ногой и принялся пристально разглядывать свои председательские нашивки.

— Поразительно! — пожал плечами Митя. — В четвёртом классе никаких общественных интересов! Словно мы не в пионерском отряде, а в детских яслях! Взять, например, мою последнюю беседу… Да за такую работу любой учитель поставил бы мне пять с плюсом!

Вожатый даже языком причмокнул от удовольствия и стал оживлённо потирать руки, с увлечением вспоминая, сколько цифр, документальных выдержек из газет, цитат привёл он своим неблагодарным слушателям. И что же? Все вертелись, переговаривались с соседями, толкали друг друга, зевали.

— Дикари какие-то! Вот ваш любимец Синцов, гармонист и музыкальный эксцентрик, посмел во время моей беседы играть на губах. Что это такое, а? Это цирк, а не пионерский отряд! Клоуны у ковра! А второй, приятель его, тоже хорош! Настоящий «внук Обломова»! Моргал, моргал своими глупыми глазами, а потом просто уснул, захрапел на весь класс! Позор!

Павлуше живо припомнилась эта комическая сценка, и он, совсем некстати, фыркнул.

Вожатый с укором посмотрел на него и, вздохнув, сказал:

— Да что там! Напрасный разговор! Разве вы что-нибудь понимаете? Сам-то ты такой же… тюлень. Ну, ладно… что нового в отряде? Почему Даманский вчера не был на беседе?

— Не мог… — ответил Павлуша. — У него вчера дядя приехал.

— Что? — ошалело спросил вожатый. — Какой такой дядя?

— Из экспедиции…

— Так… — По лицу вожатого скользнула ядовитая усмешка. — Задержи-ка, председатель, весь отряд после уроков минут на пятнадцать-двадцать. И чтобы никто не ушёл. Под твою ответственность. Понятно? Я ему покажу дядю из экспедиции!

* * *

Первая часть сбора протекала как обычно. Председатель совета отряда, мобилизовав звеньевых, бдительно охранял выход, чтобы никто не удрал. Вожатый Митя в получасовой речи подверг обстоятельному критическому разбору поступок Даманского, строго осудив его поведение как не достойное пионера. А тем временем в классе зевали, чихали и кашляли, хихикали, вели разговоры, стучали ногами. «Музыкальный эксцентрик» уже перебирал пальцами толстые губы, наигрывая замысловатый мотив. «Внук Обломова» с трудом приоткрывал слипающиеся глаза и осоловело поглядывал на портфель, мечтая о том, как бы незаметно склонить на него свою отяжелевшую голову.

Наконец слово предоставили Даманскому.

— Конечно, нехорошо, что я не пришёл, — скучным голосом сказал он. — Но понимаете, как было дело… Дядюшку никто не ждал. Я уже в дверях стою — бежать на беседу. Тут вдруг дядя Федя. Из экспедиции. Загорелый, как индеец. Он в Каракумах был полгода. «Я тебе, — говорит, — Андрюха, ящериц каракумских привёз». Я спрашиваю: «Живые?» Он говорит: «Живые!» И ящик открыл. А там…

В классе наступила полная тишина.

— …там шесть штук: зелёные, голубые, золотистые…

— Принеси посмотреть! — выкрикнул кто-то.

И сразу несколько голосов спросили:

— А прийти домой к тебе можно, а? Посмотреть бы! Сегодня, а?

— Можно! — обрадовался Даманский. — Ну вот… Потом, значит, дядя Федя стал рассказывать, а я заслушался — ну и забыл про беседу. Очень интересно было!

— О чём рассказывал-то? Расскажи! — оживлённо загудели ребята.

— Ну вот, например, шли они по пескам, где нога верблюда никогда не ступала. В это время метеорологи и синоптики с мыса Тахиа-Таш сводку по радио дают о том, что песчаная буря на них идёт. Страшнейшая! И вот налетел самум… Но они не растерялись, спустились в древнее русло реки Узбой. Нашли в откосах берега пещеру. А кругом темным-темно. Песчаная стена солнце закрыла. Как затмение, даже хуже…

Класс не дышал. Все сидели, не отрывая глаз от лица Даманского. Ребята, с увлечением следя за рассказом, то сурово и напряжённо хмурили брови, то с весёлым недоумением пожимали плечами, то вдруг удовлетворённо расплывались в улыбках. «Внук Обломова» проснулся. Глаза у него поблёскивали от оживления. «Музыкальный эксцентрик» уронил пальцы на толстую нижнюю губу, да так и застыл, словно забыл, что можно сыграть весёлый мотивчик. А Даманский рассказывал уже о древних колодцах, разрушенных городищах, о занесённой песками крепости Тамерлана, о том, какую плотину строят на Аму-Дарье и каким будет Каракумское море. А когда он вытащил из портфеля пачку фотографий, привезённых дядей, все сорвались со своих мест и обступили его так тесно, что Андрюше пришлось вскочить на парту.

— Ребята, не торопитесь, — кричал он. — У меня дома ещё много снимков есть, все увидят! Пошли ко мне!

— Айда! — закричали ребята. — Идём!

И всё пришло в движение. Оглушительно застучали крышки парт. «Внук Обломова», живо подхватив свой портфель, первым протиснулся к двери. За ним и остальные ребята поспешно выскочили в коридор.

Вожатый Митя остался в классе один…

Встреча с разгромным счётом

Если вы когда-нибудь побываете на футбольном состязании и услышите отчаянный крик: «Судью на мыло!», а вслед за этим душераздирающий свист, — знайте, что на трибуне стадиона присутствует главный болельщик — Лёня Заводилов. Без него не обходится ни одно большое состязание.

Но Лёня не только болельщик. Он и футболист — центр нападения, девятка. Его познания в этом виде спорта так широки и многообразны, что простираются до самых ветхих страниц истории. Он знает наперечёт всех игроков от зарождения первой футбольной команды до наших дней. Разбуди его в три часа ночи и спроси: «Лёня! В каком году последний раз сборная СССР играла со сборной Уругвая?» — он назовёт точно не только день, но и счёт, с которым закончилась игра, и составы обеих команд вместе с запасными игроками.

Отличие «дубль вэ» от игры «пять в линию» ему также понятно и ясно, как таблица умножения. Может быть, даже лучше! Он способен заметить «положение вне игры» или пресловутую роковую «руку» там, где её не видит даже бдительный и зоркий глаз судьи всесоюзной категории. Ему известны профессиональные приёмы, стиль и привычки каждого игрока и мельчайшие факты его спортивной и личной биографии. Он знает о прославленных братьях Дементьевых или о знаменитом бразильце Пеле больше, чем они сами знают о себе. Вся литература, какая только существует по футболу — от сухих справочников, правил и календарей до беллетристики, — имеется в личной библиотеке Лёни Заводилова. Он коллекционирует всё, что связано с футболом. У него есть кусок шнурка от бутсы самого Валентина Иванова, палец от перчатки Яшина, оторванный в тот момент, когда выдающийся вратарь отражал крученый мяч Лобановского. У Лёни есть старая кепка Игоря Нетто и личное письмо дедушки русского футбола Михаила Бутусова, адресованное Батыреву, касающееся тактики предстоящего матча Ленинград — Стамбул в 1926 году.

Вне школы Лёня не расставался с мячом. Только стихийное бедствие могло загнать его со двора в комнату, но и там он продолжал катать по полу мяч, тренироваться на обводках, финтах, срезках, ударах на подъём, низом и т. д. и т. п.

Если бы всю эту силу любви и знаний, вдохновения и энергии применить к учёбе, Лёня давно стал бы отличником. Но, увы, он считал, что из всех древних и современных историй хороша только история футбола; что же касается геометрических форм, то они исчерпываются округлостью мяча и прямоугольником футбольного поля: 110 X 75. Остальные предметы, как например физика, зоологи я, русский язык, не имеют к футболу никакого отношения и не способны «изменить счёт в игре». Поэтому в тетрадях, дневнике и ведомости оценки знаний и поведения всё чаще стали появляться предательские цифры 2 и 3. Первую, по футбольной терминологии, Лёня именовал словом «сухая», вторую — более успокоительно: «ничья».

К концу года над Лёней «нависла угроза поражения». Но он поспешно «ушёл в защиту», с трудом удержался на «ничейном результате» и, «выйдя в финал», то есть написав контрольные, уехал отдыхать в пионерский лагерь.

Там, среди ребят, увлекающихся футболом, он сразу завоевал прочный авторитет. Его мастерство на поле, причёска «бокс» и «футбольная», как ему казалось, вразвалку походочка стали предметом подражания.

Но вот однажды случилось событие, которое изменило соотношение сил в матче между учёбой и футболом. В лагерь для встречи с ребятами приехал знаменитый центр нападения, заслуженный мастер спорта Фёдор Петров. Лёня был в восторге. Накануне встречи он не спал всю ночь. Для полного счастья ему только и не хватало личного знакомства с таким знаменитым мастером.

«Самого опасного из всех нападающих» встретили на вокзале лагерная футбольная команда и звено девочек с букетом цветов.

Лёня шёл по дороге в лагерь рядом с Петровым и с неизъяснимым чувством обожания оглядывал стройную, высокую фигуру мастера, в особенности его ноги и голову. Ведь это они посылали коварные и опасные мячи в угол ворот и под верхнюю штангу. Но голова и ноги ничем не были примечательны: сияли в зеркальном блеске коричневые ботинки, а голову украшали аккуратно расчёсанные на пробор, слегка вьющиеся тёмные волосы.

Лёня, желая показать себя специалистом, тонко разбирающимся во всех спортивных делах, заговорил о футболе. Но Петров будто не слышал. Он расспрашивал ребят о том, дружно ли они живут, что читают, с какими отметками перешли в следующий класс. Он шутил, вспоминал о том времени, когда сам был пионером, и, наконец, запел, а ребята, конечно, подхватили:

Урок меня не спрашивай, Не спрашивай, не спрашивай, Урок меня не спрашивай — На отдыхе отряд.

Лёня не пел. Из всех песен он знал только позывные футбольного состязания.

Так они и пришли в лагерь.

Лёня тотчас сбегал за мячом, рассчитывая, что мастер немедленно пойдет на футбольное поле, но разочарование следовало за разочарованием. «Опаснейший из опасных» даже не взглянул на мяч, а заинтересовался лагерными альбомами и дневниками. Он с удовольствием прочитал всю стенгазету, а потом затеял две викторины. В одной надо было по отдельной строчке угадывать название литературного произведения, в другой победителем объявлялся тот, кто вспомнит больше имён замечательных людей — учёных и музыкантов, полководцев и мореплавателей.

Многие ребята отличились в этих соревнованиях, но лучшим из всех оказался игрок лагерной сборной Стёпка Носов, которого Лёня часто обзывал «известным маралой». Хотя Стёпка действительно частенько бил не точно по воротам, но зато, участвуя в викторинах, знал абсолютно всё.

Лёня сидел, тоскливо потискивая мяч. Он не помнил ни одной строчки стихотворений. Он знал только имена замечательных людей футбола. Наконец после двух часов томительного ожидания «мяч был введён в игру» — мастер сказал:

— Ведите меня на вашу спортплощадку!

Матч между двумя командами лагеря носил напряжённый характер. И, если бы не частые прорывы центрального нападающего — Лёни Заводилова, который забил в ворота противника три гола, — счёт так и не был бы открыт. Матч судил сам мастер спорта.

Лёня был возбуждён успехом, горд и с надеждой поглядывал на Фёдора Петрова, ожидая похвал. Но мастер, подробно разбирая состязание, подверг самой жестокой критике именно игру Лёни. Очень не понравилось Петрову, что Лёня играет сам по себе, не считаясь с коллективом, красуется, командует всеми, требует отдавать пасовки только ему, кричит и даже позволяет себе грубости на поле.

— Не советский стиль игры, — сказал мастер. — Надо избавиться от такого бескультурья! У меня было большое желание удалить тебя с поля.

И он вдруг стал хвалить «известного маралу» Стёпку Носова за культурную, осознанную и продуманную игру.

Лёня был в отчаянии.

А мастер тем временем разделся и целый час показывал ребятам разные способы владения мячом, хитроумные фальшивые обводки и пасовки, обманные движения, удары по воротам со всех положений и в заключение рассказал о методе своей тренировки.

Уезжал мастер вечером. Его провожал весь лагерь. Сердечно попрощавшись с пионерами, пожелав им бодрости, сил и крепкого здоровья, мастер нечаянно кинул взгляд на Лёню и сразу же подошёл к нему.

— Ты не огорчайся! — сказал он ласково. — Способности у тебя есть — это бесспорно. Будешь хорошим футболистом. Учишься как — ничего, прилично?

Лёня потупился, медленно заливаясь румянцем: врать не хотелось, а признаться не было сил.