Только ты

– На воде или на молоке?

Он делал вид, что у них снова все в порядке, и говорил замечательно ровным голосом… ну просто слишком спокойным! Нарочито спокойным. И этот безмятежный тон слишком ясно давал понять, что внутри у него все кипит. Клокочет. Как в вулкане перед самым извержением. У Тима была масса достоинств, но он был ревнив. Ревнив просто как Отелло. Но, видит бог, вчера она не давала ему повода!

– Молока все равно нет, Тим…

Она подошла сзади и обхватила его руками, прижалась щекой… Обычно он сразу реагировал на ее ласку, но сейчас и пальцем не пошевелил, чтобы как-то ответить. Просто стоял как каменный, и все. И даже немного отстранился. Хорошо! Если так, пусть готовит ей овсянку, а она пойдет и приведет себя в порядок. Уже из ванной она услышала, как зазвонил телефон. Очень быстро Тим принес ей трубку:

– Это тебя.

– Да?

– Доброе утро. Ты получила цветы?

Тим стоял в дверях, и выражение лица у него было таким же железобетонным, как и спина, к которой Катя минуту назад пыталась прижаться.

– Зачем ты мне их прислал? – спросила она задушенным шепотом, задыхаясь от гнева.

– Хотелось сделать тебе приятное. Я помню, что ты любишь цветы… И потом, такой прекрасный вечер был!

Она стояла голая и мокрая под душем, а из полуоткрытой двери врывалась струя холодного воздуха. Зажав трубку подбородком, Катя дотянулась до полотенца и, завернувшись, босой ногой стала нашаривать тапки. Тим все стоял в дверях, как изваяние, и даже не думал помочь или накинуть ей на плечи халат.

– Тим, мне дует! – наконец не выдержала она.

Тим фыркнул и ушел обратно в кухню. Катя боялась, что он возьмет трубку параллельного телефона и будет слушать их с Лешкой разговор. Хотя никакого разговора не было – она даже слова не могла вставить, а Лешку просто как прорвало… он говорил и говорил… В конце концов она кое-как выбралась из ванной и пошла искать Тима прямо с трубкой в руке. Она знала, что Тим не унизится до такого – подслушивать и следить за ней, – но одновременно знала, что ни в чем не виновата… или все-таки виновата? Словом, ситуация была омерзительной. Поэтому, так и не дойдя до Тима и прервав Лешкино веселое повествование ни о чем на полуслове, она рявкнула:

– Я не давала тебе позволения мне звонить!

– Да я всегда тебе звонил… – озадачился он. – Каждый день… если ты помнишь. Я не знал, что теперь на это нужно разрешение! Тебе что, цветы не понравились?

– Они не понравились моему Тиму! – Она решила сразу расставить все точки над «і».

– Какому еще Тиму? Ты что, собаку завела?

Кате показалось, что он был искренне удивлен.

– Это мой бойфренд. Мы живем вместе, – стараясь быть спокойной, пояснила она.

– Ну и что? Живи себе с кем хочешь. При чем тут наши отношения?..

– Леша, у нас нет никаких отношений! Сто лет как! И я попрошу больше никаких букетов мне не присылать! – сердито перебила она. – Тем более с идиотскими открытками!

– Прости, – в трубке покаянно вздохнули. – Во-первых, я не знал, а ты ничего не говорила… гм… о своем друге. Обручального кольца у тебя нет, и я понял, что ты до сих пор свободна. А во-вторых: в Европе принято благодарить даму за приятный вечер. И именно цветами.

– И с каких это пор ты стал европейцем? Ваш Малый Мухосранск что, приняли в Евросоюз? Как открытую зону?

Он проглотил и эту шпильку. «Ничего, – злорадно подумала Катя, – он испортил мне выходной, так что и я немного попорчу ему настроение»… С кухни сначала запахло просто овсянкой, потом – подгоревшей овсянкой.

– Тим, у тебя каша горит! – закричала она, стуча зубами, торопливо натягивая халат и уже не закрывая трубку ладонью. Она сказала, что живет не одна, – вот и пусть Лешка знает, что ей по утрам варят кашу. И кофе тоже варят. И все у них хорошо. Вот так!

– Ну все, пока, – быстро попрощалась она. – И пожалуйста, больше не звони мне. И не присылай ничего.

Когда она наскоро высушила волосы и появилась в кухне, овсянка стояла на столе. Форточка была открыта, и с улицы тянуло утренней свежестью и осенней листвой, которую дворники сгребали в огромные кучи. Листья пахли грустно и остро, почти как тогда, в парке, где лежала задушенная девушка…

– Я положил в цветы аспирин и немного сахара, – сказал Тим. Голос у него был уже не такой недовольный. – И сварил тебе сосиску.

– Прекрати меня откармливать, – сварливо сказала Катя, но глаза ее сияли и свидетельствовали о прямо противоположном: что ей нравится и подгоревшая овсянка, и сосиска, и то, что Тим о ней заботится. И вообще, как хорошо, что он рядом…

– Этот дурак заявил, что в Европе принято дарить дамам цветы! Представляешь? Европеец нашелся…

– Ну почему же дурак… Наверное, он как раз умный человек. Воспитанный.

– Не слишком, – заметила Катя. – И вообще – он мне не нравится, и я его терпеть не могу!

– Зачем же тогда ты пошла с ним в это кафе? – вполне логично спросил Тим. – Если он тебе не нравится? И, между прочим, я тоже дарю тебе цветы. Регулярно, если ты заметила.

– Я заметила. Я все замечаю. Тим, ты в кашу масло положил?

– Конечно.

– Я же просила тебя не класть!

– Кать, овсянка без масла – это что-то страшное. Она же как подошва делается! Тем более она уже остыла.

– Могу в микроволновке разогреть.

– Я тебе тысячу раз объяснял, что ничего нельзя греть в микроволновке!

– Время от времени медицина делает сенсационные открытия… – как бы между прочим проговорила Катя. – Наверное, когда появился газ, врачи тоже утверждали, что стряпать на газовой плите нельзя ни в коем случае. И что пища должна быть приготовлена только на огне, полученном при сжигании дров. В крайнем случае – угля. И что из газа выделяются вредные вещества, способные при подогревании чайника убить насмерть семью из семи человек!

В другое время Тим бы засмеялся – у него было потрясающее чувство юмора. Но сегодня день не задался с самого утра – с букета и открытки… которая продолжала нагло выглядывать из ее кармана своим ярким лаковым боком и действовала на Тима, как пресловутая красная тряпка на быка!

– Ты пойди в Интернет и посмотри…

– Тим, я тебя прошу – оставь микроволновку в покое!

– Я ее вообще выброшу!

– Я тебе выброшу! Мне ее мама на день рождения подарила!

– Кашу ешь, она же остыла совсем! – прикрикнул он.

– Да ем я твою кашу!

– И сосиску ешь!

– Ем…

– Куда сегодня пойдем?

Кате не хотелось никуда выходить. Особенно после вчерашних посиделок в кафе. Почему-то ей казалось, что Лешка подстерегает ее у подъезда, чтобы снова начать не то просить прощения, не то еще что… Она чувствовала, что им двоим сегодня лучше остаться дома… и даже открыла было рот, чтобы сказать, как хорошо было бы весь день просто провести вдвоем, не вылезая из постели, но… Ей тут же пришло в голову, что таким образом в глазах Тима она может показаться виноватой. И пытается постельным образом замолить какие-то неблаговидные грешки! Которых у нее не было! Но он может подумать, что между нею и этим самым Лешей, провались он в тартарары, все-таки что-то произошло… Господи, как противно оправдываться, когда ты ни в чем не повинна!

– Наталья приглашала к себе за город, – спокойно сказала она. Даже как-то излишне спокойно.

Действительно, позавчера звонила Наталья и приглашала в новый дом. Однако позавчера Катя была весь день занята, а прицепившаяся как репей Сорокина не дала ей даже времени подумать о том, как она будет проводить выходные.

– Ехать далеко?

– Честно говоря, не знаю. Но адрес у меня есть.

– Ладно. Давай одевайся, а я схожу за машиной.

До гаража было не близко, и поэтому Катя не спеша вымыла посуду. Когда же она вошла в спальню, чтобы надеть наряд, подобающий поездке в новый дом, и сбросила халат на постель, открытка сердечком вылетела из кармана и легла прямо посреди аккуратно застеленной Тимом их общей кровати. Черт бы побрал Тима вместе с его идиотской ревностью! И черт бы побрал Лешку, свалившегося ей на голову, как прошлогодний снег! Вместе с его букетами, открытками и Петькой Задорожным!

Она сгребла пошлое красное сердце и яростно разорвала открытку пополам, а потом каждую половинку – еще пополам. А затем сделала из красного сердечка вермишель и спустила ее в унитаз.

* * *

Иногда мне хочется тебя убить. Ты сидишь, подняв на меня свои бесстыжие, детские, прозрачные глаза, и очень правдиво лжешь. Захлебываешься смехом, рассказываешь, как вчера вечером, когда меня не было дома, к тебе приходила подруга. Я точно знаю, что у тебя нет подруг, а те наглые суки, которых ты называешь этим затасканным словом, никогда не приходят в этот дом. И что вчера вечером в твоей кровати валялся очередной грязный ублюдок. И постель еще пахнет его потом и спермой и всем тем, чем вы в ней занимались. Но ты строишь из себя невинное создание и лжешь так же легко, как дышишь. Потому что жить в тошнотворном, придуманном от А до Я мире вечной лжи – твое естественное состояние. Я боюсь даже заглядывать туда: от ядовитых испарений твоей лжи у меня кружится голова; войди я туда хоть раз – и останусь там навсегда, буду блуждать вечно, как тень в Аиде… Но я всегда удивляюсь, как же легко ты там ориентируешься и как быстро находишь выход! Наверное, это потому, что твоя ложь никогда не бывает замысловатой. Это добротная, весомая и простая ложь. Отлично скроенная и крепко сшитая. Твоя ложь так совершенна, что временами я принимаю ее за правду и даже начинаю улыбаться. Тогда я верю тебе, беру тебя за руку и вхожу в твою ложь, как в реку. Она течет вокруг меня, ласково щекоча своими теплыми струями, протекая мимо меня, сквозь меня и оставляя во мне дыры. Сквозные ранения от твоей лжи, которая на поверку оказывается не водой, а концентрированной серной кислотой. Ты держишь меня очень крепко, чтобы я не вырвался, а сама наблюдаешь и ждешь, когда же она растворит меня целиком. Сама ты нисколько не страдаешь – ведь ты порождение того же потока, его составляющая. Я удивляюсь только тому, что каждый раз я каким-то чудом умудряюсь отвлечь твое внимание и сбежать. Я вовремя выныриваю на поверхность из бездонного водоема твоей лжи, и только это спасает меня – пока спасает. Ты смотришь на то, что осталось от моей личности, уже с берега, освеженная и умиротворенная тем, в чем я лишь чудом не захлебнулся, и нежишься под своим лживым солнцем, положив подбородок на сцепленные ладони. Ты склоняешь голову набок, демонстрируешь мне свою грудь и раздвигаешь ляжки – ты заигрываешь со мной, соблазняешь меня, – потому что в этот момент рядом больше никого нет. Не потому, что я тебе нужен или нравлюсь – нет, просто ты ведешь себя так со всеми. И ты не виновата в этом. Ведь ты родилась с этой вечной, изощренной и совершенной ложью в глазах, в руках, в волосах, во всем твоем порочном теле, которое я по-прежнему хочу. Так хочу, что временами я готов убить тебя за свою похоть. Наверное, следуя логике, мне нужно было бы хотеть убить себя? Ведь это я не могу измениться, в то время как ты перетекаешь, ищешь обходные пути и меняешься постоянно – в пределах своей бесконечной и многоликой лжи…

Но мне давно и с каждым днем все сильнее хочется убить именно тебя. Потому что ты – причина всех моих несчастий. К подобным псевдоневинным созданиям мужчин всегда тянет как магнитом. К их нечистым, растленным, похотливым телам. У вас есть только тело, души у вас не бывает. Ваши души навечно прикованы к аду, а вы – его исчадия. Поняв это один раз, я осознал, что тебя нужно срочно отправить обратно туда, в ад, чтобы твои душа и тело наконец воссоединились. Я схвачу тебя за твою нежную белую шею и сдавлю ее так, что ты подавишься смехом, и слова, которые только притворяются правдивыми, прекратят течь из тебя, как поток грязи, заливая все вокруг. Твои глаза закроются и не будут больше смотреть ни на меня, ни на кого другого. Ты будешь лежать, вялая, безвольная и покорная, как резиновая кукла. Лежать там, куда я тебя положу. И тогда я смогу сделать с тобой все, что захочу. Но я не задушу тебя… во всяком случае, это случится не сегодня. Я знаю, что не способен на настоящий поступок, единственный правильный поступок в своей жизни. Пока я могу только мечтать об этом, мечтать страстно и безнадежно. Стискивая зубы и изнывая от желания, наблюдая, как ты сидишь напротив и пьешь из чашки. И кофе, который я тебе сварил, катится волнами под кожей твоей шеи. Странно, что в тебя входит так много хорошего, а выходит только ложь и твое мерзкое, вонючее дерьмо. Я ненавижу тебя. Я и себя ненавижу, но тебя я ненавижу сильнее. Но если я убью тебя один раз, то ты уйдешь навсегда. А я хотел бы убивать тебя каждый день.

* * *

– Вот, Маргарита Пална! – Марина осторожно положила распечатку на край стола начальницы. – Как вы и сказали. За два года.

Сорокина бегло пробежала глазами первый лист и сразу же разбушевалась:

– Я тебя что просила сделать? Выборку! А ты мне что приперла? Все женские трупы, какие только нашла! Бомжихи, бабки девяностолетние! На хрена они мне тут сдались! Мне что теперь, все нераскрытые мокрухи в одно дело объединять? Я тебе человеческим языком сказала: выбрать только те, что подходят под серию! Молодых! Блондинок! А ты…

– Я хотела как лучше, – пролепетала стажер. – Я пропустить очень боялась… Я… я Чикатило вспомнила. Мы в институте учили. Он ведь и женщин убивал, и мальчиков… я в Интернет ходила, смотрела…

– Лучше бы ты в архиве смотрела, – буркнула Сорокина. – Давай сюда, что там у тебя!

– Я карандашиком подчеркнула, которые под серию нам… вам…

– Где?

– Вот, – ткнула пальчиком Марина. – И вот. И еще…

– Ага. Жирно надо наводить! Красной ампулой, под линейку! Я с этой работой долбаной уже и вижу плохо! Дела из архива запросила? Таблицы есть по этим трупам?

– Не знаю еще…

– Так чем ты вообще занималась?!

– Я материалы смотрела, Маргарита Пална! Я правда работала! Я вчера весь день там была… в архиве. Пока у них рабочий день не кончился. А потом я домой пришла и в Интернете еще смотрела материал по маньякам. И мне еще сегодня дело дали. Кража в магазине.

– Ты со мной работаешь! – недовольно проскрежетала начальница. – Поняла? Все брось и занимайся только убийством. А всякие там кражи в магазине пусть они в жопу себе засунут! Если ты сейчас стажироваться по такой мелочевке будешь, следователя из тебя никогда не получится!

Марина обреченно втянула голову в плечи. Стажироваться рядом с Сорокиной – это, конечно, большой плюс, но… Честно говоря, Марина ее боялась. К тому же получить распределение следователем не входило в ее планы. Будешь потом в прокуратуре лямку тянуть – вечно нервная, затюканная и неухоженная, как… как сама Маргарита Павловна! Ей, Марине, сегодня еще в салон красоты идти, руки в порядок приводить, брови подщипать… потом на массаж, да и перекраситься, наверное, нужно… от греха подальше. Потому как попасть в список блондинок на столе Сорокиной – радости никакой. А начальница еще хочет ей такое дело поручить! Тяжелое дело – и оно ей, Марине, ну совершенно не нужно. Хоть бы ее отстранили от него, что ли. Она же здесь ни при чем, в конце концов! По серийным убийцам создаются большие следственные группы из настоящих профессионалов, а она, Марина, кто? Просто практикантка. Лучше она будет заниматься магазинной кражей. И вообще ей больше по душе адвокатская практика. Попасть в адвокатуру было делом нелегким, но не безнадежным. У родителей были кое-какие связи, а здесь ей нужно было просто отработать положенный срок и получить характеристику. Желательно хорошую. Поэтому она для начала будет поддакивать этой неприятной бабе, а потом, если уж станет совсем невмоготу, потихоньку попросит перевести ее к кому-нибудь другому… папа это устроит. Особенно если намекнуть, что работа тут опасная, может быть, даже с риском для жизни…

– Ближе к вечеру поедешь в парк Горького, обойдешь все заведения, какие там есть, и везде предъявишь потерпевших. Расспросишь, если их там видели: с кем, когда были, когда ушли и, опять-таки, с кем. Поняла?

Марина так тяжело вздохнула, что Сорокина оторвалась от бумаг и внимательно на нее посмотрела. Но расценила этот вздох по-своему:

– Что, боишься? Ну что ж, – теперь пришел черед вздыхать самой начальнице. – Раз боишься… приказывать права не имею. Да и блондинка ты… и по возрасту подходишь… ладно, у меня для тебя другое найдется. А в парк мы сейчас Скрипковскую отправим. Она девка тертая, в разработках всяких участвовала и не робеет ни тучи, ни грома, как говорится. Да и вообще, это работа опера. А наша с тобой работа – анализировать и бумажки писать. Поняла?

Марина кивнула. Писать бумажки ей нравилось куда больше.

* * *

Они съездили к Наталье на новоселье и провели там всю субботу и часть воскресенья, но… Даже после того, как оба изрядно выпили, они продолжали держаться друг от друга на некотором расстоянии. Как будто кто-то провел между ними невидимую черту, переступать которую нельзя было ни в коем случае. Опасно для жизни. И даже когда Антон Борисович – муж Натальи – отговорил Тима садиться за руль и вызвал такси, чтобы отвезти их домой, они расселись каждый у своего окна – чинно, как малознакомые люди, вместо того, чтобы воспользоваться романтической обстановкой и целоваться на просторном заднем сиденье. Тим даже не повернулся к ней, даже не взял ее за руку! Да и у Натальи в роскошной гостевой спальне, при которой имелась даже джакузи, они не воспользовались случаем разнообразить свою личную жизнь, а просто улеглись спать как супруги, прожившие бок о бок долго, даже слишком долго… Они развернулись спинами друг к другу – вернее, сначала повернулась спиной к Тиму Катя, а потом уже отвернулся и он… И пока она раздумывала над тем, не сделать ли ей первый шаг, не положить ли по привычке голову Тиму на грудь – она любила перед самым моментом сна полежать вот так, вдыхая его родной запах и слушая, как сильно и редко у него бьется сердце, – Тим встал и ушел на балкон. Сделал вид, что хочет подышать воздухом или посмотреть на луну… Конечно, она не пошла за ним. Потому что вспомнила, как за весь день он даже не посмотрел в ее сторону – болтал то с Натальей, то с Антоном, который водил его показывать разнообразные технические новшества их нового жилища. А после обеда Тим отправился гулять по лесу, который примыкал к участку, а ее с собой не позвал… и вот теперь она пойдет к нему и будет стоять и ждать, а он, чего доброго, ее и не обнимет?!

Утро понедельника началось, как всегда: Тим приготовил себе и ей завтрак, но съеден он был в полном молчании. Роскошный букет, в котором, как назло, не пожух ни один лепесток, по-прежнему торчал на подоконнике и вместо благоухания источал некий зловредный яд, разрушающий вокруг все и вся. Катя пожалела, что не избавилась от него сразу, а теперь выбрасывать было уже незачем. Тим этого запоздалого шага не оценит. К тому же после завтрака он объявил, что давно не был у своих и после работы заедет к родителям. Может быть, даже останется у них ночевать. Он ушел раньше, потому что до его работы ехать было значительно дольше, чем до Катиной.

Когда она вышла, на улице моросил противный дождь, и ей пришлось вернуться, чтобы взять зонт. Возвращаться – плохая примета, так учила ее мама. Еще мама говорила, что если уж приспичило воротиться, нужно обязательно посмотреться в зеркало. Однако Катя была в таком подавленном настроении, что совсем забыла об этом. Найдя свой веселенький светло-зеленый зонтик, она рассеянно прошла мимо зеркала и, уже выходя из квартиры, увидела, что зонт Тима болтается на крючке вешалки. Она подумала и сунула его в сумку. Может быть, Тиму некогда было бежать обратно – в больнице так же, как и у нее на службе, не жаловали тех, кто опаздывает на планерку. А может, дождь тогда еще не разошелся… От парка Горького, куда ей сегодня было выписано поручение, до неотложки рукой подать, и она решила заехать к нему на работу.

– Начальство приказало, шоб я тебя возил, – объявил Приходченко, когда Катя спустилась в дежурку. – Зараз поедем чи писля обиду? Якшо писля обиду, то я зараз кой-куда змотаюсь. Ферштейн?

Приходченко, водитель, закрепленный за их отделом, изъяснялся исключительно на суржике. Также он очень любил вставлять в свою речь иностранные слова и даже целые выражения.

Решение начальства было более чем кстати: шлепать по грязи через весь город и потом бродить по мокрому парку ей не хотелось. Да еще в одиночку! Она, разумеется, не подавала виду, что может испытывать страх. Однако после той страшной истории, когда в результате оперативной разработки она сама едва не умерла, – если бы не золотые руки Тима и не Натальин кот Финя, который тоже принимал во всем этом посильное участие, – Лешка Мищенко мог бы принести букет разве что на ее могилку… Фу ты, снова этот Мищенко! Что ж он объявился с утра у нее в мыслях? Не потому ли, что она категорически не желает с ним встречаться – но, наверное, все же придется: ее отправили на те же самые курсы повышения квалификации… и зачем, спрашивается? Неужели кого-то не устраивают ее профессиональные навыки? Или же это тайные происки Тима, который спит и видит, чтобы она ушла из оперативников хотя бы в прокуратуру, наивно полагая, что там спокойнее? Катя машинально потрогала шрам, уходящий от виска далеко вглубь ее пышной шевелюры, а затем проверила, на месте ли ее табельный ПСМ. Наверное, ее манипуляции не укрылись от всевидящего ока Приходченки, потому как он тут же спросил:

– Шо там Сорокина кажэ: маньяк у городе или как? – поинтересовался он, осторожно выруливая со двора Управления.

– Не знаю пока, – попыталась отделаться от его расспросов Катя.

– Ото й бачно, шо нэ знаешь… а за пистоль хапаешься! Та не бойсь – мы ж з тобою вдвох, так? Сама никуды нэ пидеш! – тоном ревнивого мужа предупредил Катю шофер. – Велено скрызь из тобою! Отак… Давно у нас маньяков нэ було. Годов так з пьятнадцять, мабуть. Пардон, мадам! – сказал он, попав колесом в выбоину и забрызгав водой какую-то необъятную гражданку, несущую с рынка полную кошелку помидоров. – Выбачаюсь! Я тэбэ чего спытав, Катерино: у меня ж самого две девки, не считая жинки. Дви студентки, иттить его душу! Писля занятиев додому не йдут, а на свиданки так и шастають.

– Жинка тоже? – невинно поинтересовалась Катя.

– Шуткуешь, да? – оценил юмор Приходченко. – Та хай бы й шастала, а то вже вид своих сериалов аж жопой до дивана приросла. Ой, Катерина, поганое то дело, када в городе маньяк! – Шофер снова стал серьезным, но, поскольку Катя никак не реагировала, продолжил: – Та йому моя жинка до лампочки. В нее не та весовая категория, тай возраст… Я ж чув, вин на молодых кидаеться? А девки ж у меня две! За девок чего скажешь? Ходють они на дискотеки ети самые, а оно вже й вечером тэмно, не говоря шо ночью! Чего з нымы робыть? Нэхай ходють или как?

– Не пускайте пока, – кратко ответствовала пассажирка.

– От дела! – крякнул Приходченко. – Скажешь тоже – нэ пускать! Та воны й хату рознэсуть! Угораздило жинку двух девок… слидкуй тэпэр за нымы… Як не в подоле принэсуть, так у якусь холеру вляпаються! А точно маньяк?

– Да откуда мне знать!

– Кому ж знать, як нэ тоби? – удивился Приходченко. – Ты ж теперь до дела приставлена, машину новэньку тоби ж далы, а нэ кому-нэбудь! Й на ти курсы тэбэ ж послалы, а не мэнэ! И начальство кажэ – тебя до капитана представлять будуть, если шо.

– Да? – неподдельно удивилась Катя.

– А то ж! Начальству виднее, хто дило робыть, а хто так… груши околачуе!

Кого имел в виду Приходченко под околачивателем груш, для старлея Скрипковской так навсегда и осталось загадкой. У них в отделе каждый тянул непосильную нагрузку. Не жалуясь. Не отлынивая. И даже тогда, когда становилось просто невмоготу от придирок вышестоящего начальства. Лысенко и Бурсевич недавно получили по майору, а Кате до капитана было еще далеко. Ей даже старлея дали относительно недавно. Впрочем, поговаривали, что шофер Управления Приходченко обладал неким даром ясновидения – особенно относительно очередных выговоров, а также штатного расписания. Может быть, потому, что его услугами частенько пользовалось то самое вышестоящее начальство?

– Ну, дак ты мэни скажэшь, скоко он вже положил? А то й спытать не в кого – шо я, в самого генерала пиду справляться, што ли! Пока з роботы выпруть… за панику у рядах граждан! Говорят, шо вже на второй десяток пошло… Ото так! Кирпич повесили!