Только ты

– Или давай посидим в кафе, если хочешь. Смотри, вон вроде симпатичная кафешка. Давай зайдем, а?

– Ты и сам понимаешь, что я не хочу с тобой сидеть в кафе.

– Кать, я вообще приехал у тебя прощения попросить.

– Что, вот так запросто бросил все и приехал прощения просить? Плохие сны мучить стали?

Он смутился – говорить высокопарные глупости было совсем не в его стиле. Он был человеком практичным, трезвомыслящим и чуждым излишних сантиментов. Кроме того, он прекрасно умел размышлять логически и делать правильные выводы. Короче, Алексей Мищенко был юристом до мозга костей. Однако эта его бывшая девушка, на которой он когда-то чуть не женился, настолько изменилась… и внешне, и, похоже, внутренне тоже, что в разговоре с ней он постоянно попадал в какое-то глупое положение. Это его злило – он знал, что люди кардинально не меняются. Поэтому та Катя Скрипковская, с которой много лет назад он завел легкую интрижку – можно сказать, от нечего делать, – не должна была себя так вести.

В прошлый раз он намеренно ждал ее у подъезда – там, где впервые поцеловал. Он знал, что она придавала особое значение затоптанному пятачку у крыльца: эта восторженная дурочка каждый раз останавливалась там, чтобы он поцеловал ее на прощание. Приехав в город, он предвкушал, как она ему обрадуется… Ведь когда-то эта девица так явно запала на него, ходила за ним хвостом и так смотрела своими влюбленными рыжими глазами, что ему было даже смешно. Она оказалась легкой победой, и он быстро пресытился ее рыжими прелестями и стал пренебрегать свиданиями, предпочтя ей более заманчивые объекты. Однако чуть позже, когда неожиданно выяснилось, что у скромной зубрилки Скрипковской имеется вполне достойное приданое: трехкомнатная квартира – причем в самом центре города! – он твердо решил на ней жениться. В конце концов, если жить с ней будет совсем невмоготу, они легко смогут развестись – заводить детей, обременяющих существование, Алексей Мищенко не планировал ни при каком раскладе. И при разводе они запросто разменяют ее огромную квартиру на две вполне пристойные двушки в спальных районах. Или даже однокомнатную в центре и двухкомнатную где-нибудь подальше. Вот эту самую, запланированную еще до предложения, двушку на выселках он, как джентльмен, и готов был уступить при разводе бывшей жене.

Женитьба не состоялась по его собственной глупости – почти перед самой свадьбой Катька застукала его с другой. Он, конечно, хотел сохранить и лицо, и свою замечательную невесту с ее не менее замечательной квартирой, но… Она внезапно проявила характер и ни видеться, ни разговаривать с ним больше не пожелала. Из-за собственной юношеской заносчивости: вот, мол, я какой – все девки по мне сохнут! – он потерял и выгодную партию, и даже запасной вариант – девушку, с которой у него был вялотекущий роман до появления на его горизонте Катерины.

Запасной аэродром был также общежитским, хотя и без квартиры в городе, но зато с богатым папенькой и перспективой. Женитьбу на бесприданнице, пусть красивой, умной и обладающей другими всевозможными личностными талантами, он считал неразумной тратой отведенного на карьерный рост времени: у будущей жены должны иметься если не материальные блага, то хотя бы влиятельные родители, могущие дать зятю толчок, помочь в восхождении по крутой служебной лестнице. Он резонно считал, что богатые девушки влюбляются по той же незамысловатой схеме, что и бедные, особенно в том нежном возрасте, когда критические замечания окружающих по поводу неправильного выбора спутника жизни воспринимаются в штыки.

Однако с выбором невесты у Алексея не ладилось – у богатых девиц был свой круг общения, проникнуть в который – не имея бонусов в виде автомобиля или хотя бы некоторого количества свободных денег – было весьма проблематично. Девицы, несмотря на его почти модельную внешность, взирали на него свысока: уж они-то хорошо знали себе цену. Они требовали цветов, подарков и внимания в виде поездок к морю летом или на горнолыжные курорты зимой. Можно было и наоборот – к теплому морю зимой, а в горы летом, – но он не тянул даже первый вариант. Ухаживать красиво, имея в кармане лишь стипендию, Алексею Мищенко не представлялось возможным.

Еще до стремительного романа с рыжей Катюшей Скрипковской он остановил свой выбор на девушке, которая не была такой заносчивой стервой, как те, в круг которых он долго и безуспешно пытался пробиться. Его запасная избранница обладала здравым рассудком и принимала его таким, каким он был. Минусом в будущей женитьбе Алексей считал то, что состоятельный папаша находился в разводе и давно жил в другой семье. Сама же девица, фигура которой была далека от стандартов современной красоты, внешность имела и вовсе непримечательную. Дочь унаследовала генотип отца – была коренастой, плотно сбитой, с бесцветными глазками, утопающими в круглых щеках, и с такими же совершенно бесцветными волосами. Однако эта внешне ничем не выделяющаяся особь трезво глядела на мир, обладала цепкой памятью, быстро соображала – да и вообще прочно стояла на земле на своих коротких рояльных ножках. Родитель выбил ей хорошее распределение – здесь же, в городе, в котором проживал со своей новой семьей. К себе, в квартиру с молодой женой, дочь от первого брака он благоразумно не поселил, и все пять лет она на общих правах занимала продавленную чуть не до пола общежитскую койку. Зато после окончания института папаша обещал оплачивать съемное жилье, намекая, что в качестве свадебного подарка она получит и собственное. Дурнушка, у которой мозгов было не в пример больше, чем красоты, хотя и училась не в их вузе, почти сразу узнала о неприглядной истории в общежитии юрфака и сумела быстро сложить два и два. И когда после фиаско со Скрипковской он решил, что дальше тянуть нечего, и явился делать предложение ей, эта некрасивая умница тоже его бортанула. Да еще и едко высмеяла. Вот так, из-за одной-единственной глупости, он потерял разом обеих кандидаток в жены.

Дальше Алексею Мищенко ничего не оставалось, как, защитившись, уехать по своему незавидному распределению. Однако теперь, возвратившись ненадолго из тихой провинции в этот вожделенный, суливший большие возможности город, чтобы здесь повысить свою квалификацию и получить очередной классный чин, он вспомнил юношеские мечты и решил попытать счастья снова. Тем более что он теперь не мальчик, но муж – и внешними данными, и умом природа его не обделила. Этот почти столичный город – крупный, сложно устроенный организм – сулил массу новых вероятностей, возможностей, встреч, которые нужно было использовать быстро и с пользой. Иначе зачем было вообще добиваться, чтобы его послали на эти курсы? Зачем возвращаться сюда?

Мир оказался тесен даже в больших городах, которые в этом смысле мало отличались от скромных поселков. На курсах повышения прокурорской квалификации нашелся общий знакомый, у которого в порядке трепа в курилке он и поинтересовался судьбой бывших сокурсников. Словоохотливый знакомец тут же его просветил: Катя Скрипковская на хорошем счету, уже старлей, и до сих пор не замужем. Вертится, правда, рядом какой-то не то врач, не то еще кто, узбекской национальности. Не иначе, на квартиру девицы варежку разинул, лимита пронырливая. Сам он не бывал, но говорят, квартира у старлея большая и хорошая. Однако Катюша Скрипковская не промах: спать с узбеком спит, а замуж не выходит. Оно и ни к чему – делить такую жилплощадь.

Разумеется, он виду не подал, что и сам когда-то претендовал на руку, сердце и квадратные метры старлея Скрипковской. Переспросил только, действительно ли Катерина работает опером. Оказалось, что да, и к тому же в убойном отделе! Особо тяжкие его лично никогда не привлекали. Совсем иное дело финансовые махинации – вот где благодарное поле деятельности. И не без выгоды для себя. А тут… кровь, грязь и практически никаких возможностей выдвинуться, не говоря уже о большем. Чего ее туда понесло? Неужели с красным дипломом нельзя было устроиться куда поприбыльнее и поспокойнее? И если она до сих пор не замужем – не значит ли это, что она не может забыть именно его? Свою первую большую любовь? Та, другая, о которой он также обиняками навел справки, выскочила замуж, едва они расстались, а Катерина – нет…

– Кать, столько лет прошло… ты до сих пор сердишься?

Она сердится?! Это слабо сказано! Она его просто видеть не может! С той самой минуты, как застала его, когда-то до боли, до полного самопожертвования любимого, вдвоем с этой… «Господи, да я же совсем не помню, как ее звали? – Аня? Алла? И если бы он не появился сейчас, может быть, я бы вообще больше никогда не вспомнила, что произошло в тот день… День, который я считала самым черным в своей жизни, таким же черным, как тот, когда я потеряла отца. А теперь, оказывается, я даже забыла, когда это случилось, – и даже имя той девицы благополучно вылетело из головы! Может быть, действительно пора простить его и похоронить эту поганую историю? Как будто ее и не было в жизни. Вот не было, и все. Я есть, Тим есть, а их – этой Ани или Аллы и Леши – нет. И никогда не было».

Однако Лешка был вполне реален, более того – он упрямо тащился с ней рядом и бубнил что-то совершенно ненужное. Ненужное здесь и сейчас. Где он был со своими извинениями тогда, когда это действительно было ей необходимо?! Когда она страдала и плакала? Когда ждала его каждую минуту, даже ночью?! Не спала, не ела, не отходила от телефона?! Где он был тогда? Почему не пришел? Почему хотя бы не позвонил, он же знал, не мог не знать, как она страдает!

– Я так хотел тебя увидеть… все эти годы.

– Ну и что? Свершилось? Увидел? А теперь давай разойдемся в разные стороны. У меня на этот вечер свои планы. И ты мне мешаешь!

– Кать, это тебя работа сделала такой грубой? Я слышал, ты опером работаешь? Тяжело женщине работать опером…

– Да что ты знаешь о женщинах! – сказала она в сердцах.

Вечер был безнадежно испорчен. Ну не пойдет же она теперь выбирать Тиму подарок с таким настроением и этим хвостом позади! Мищенко плелся и не отставал, словно божеское наказание, наложенное на нее неизвестно за какие грехи.

– Женщиной вообще быть тяжело, – наконец процедила она, не зная, как еще от него избавиться. – Особенно когда всякие придурки вроде тебя цепляются на улице! И еще: у меня был тяжелый день. Я с работы ушла пораньше, чтобы пройтись и собрать мозги в кучку. А еще – чтобы отдохнуть. В одиночестве. Без тебя. Понятно?

– Понятно, – он вздохнул.

Притворным или искренним был этот вздох – Кате разбираться не хотелось. Этого человека она когда-то вычеркнула из своей жизни. Его больше не было. Он для нее не существовал.

– Давай все-таки присядем где-нибудь, а? – попросил фантом. – Мне действительно нужно с тобой поговорить… попросить прощения. Меня все эти годы тяготило чувство вины перед тобой…

– А стоя ты о чувстве вины говорить не можешь? – зло бросила она.

Это была совсем другая женщина. Совершенно другая! Взрослая. Зрелая. Красивая, черт побери! Даже слишком красивая. Она не имела права становится такой, особенно после того, как он собирался походя жениться на ней, прописаться в ее квартире, а потом быстренько развестись. В той Кате не было ничего особенного. Кроме пышных рыжих волос, глазу не за что было зацепиться. Ну, рыжие – это вообще на любителя. Вот ему всегда больше нравились этакие стервозные блондиночки. Как та Аня… нет, Алла, с которой невеста, по-свойски забежавшая к ним в комнату забрать забытый конспект, его и застукала. В весьма недвусмысленной ситуации. Да в какой там ситуации… прямо посреди процесса. Угораздило же его забыть запереть дверь! Хотя… чего там врать, да еще и самому себе: если в жизни он был весьма расчетливым и осмотрительным, то в сексе риск его всегда возбуждал. И он вовсе не забыл запереть дверь. Он ее специально не запер. Но не подумал, что в комнату может войти именно она.

– А ты знаешь, что Петьку Задорожного выперли с работы? – наугад забросил удочку Мищенко.

– Нет, – удивилась Катя. – Не знаю.

– Выперли. За превышение служебных полномочий. А у вас как? Спокойно?

У них спокойно. Если не считать убийств, изнасилований, разбоев и тому подобного, то все просто удивительно спокойно. Половина отдела даже в отпуска разъехалась. А еще ей сегодня удалось довольно быстро установить личность девушки, которую вчера нашли задушенной в парке, и потому она ушла домой раньше обычного. Быстренько выбросив из головы как само убийство, так и все, что ему сопутствовало. Так что можно считать, что на работе у нее все безмятежно и здорово. Тишь, гладь и божья благодать. И в кабинете, который она делит с лучшим другом – Сашкой Бухиным, на подоконнике вообще цветут фиалки. Мама подбросила.

У мамы появилось новое увлечение – стрептокарпусы, и теперь она раздает прежних любимцев, потому что новых некуда ставить. Недавно она приехала с огромной сумкой, внутри которой помещалась устрашающих размеров картонная коробка. Катя подумала, что мама, как обычно, привезла пирожки и иную домашнюю снедь, чтобы дочь не питалась одними сосисками. Однако когда вместо пирогов из коробки стали появляться горшки с цветами, она растерялась. Не то чтобы она совсем не любила растений – нет, она прекрасно к ним относилась. Просто ей было нельзя поручать уход за ними. Она так и сказала маме. Но та настаивала на своем: у Катиной квартиры нежилой вид. И все потому, что у нее совершенно нет зеленых питомцев. Кроме того, у узамбарских фиалок прекрасная аура: они обеспечат Кате приток положительных эмоций, потому что цветут почти беспрерывно. И ухаживать за ними почти не нужно: главное не залить, не пересушить, вовремя удобрять, не выставлять на сквозняки… На балкон – никогда в жизни! Это растения не для балконов. От прямого солнца на них могут быть ожоги… но свет они очень любят! Рассеянный. Поди разберись: какое солнце у нее в квартире – прямое, а какое – рассеянное? Короче, им нужен яркий свет – но чтобы без солнца. Это как? Заумь ботаническая… И поливать их нужно всегда снизу, с поддона. Ни в коем случае не лить воду прямо в горшок! Тем более – в середину розетки. И раз в неделю необходимо устраивать теплый душ. Они это любят. И чтобы никакого табака! – в этом месте инструкции мама строго посмотрела на Катю – хотя и сама частенько грешила сигареткой-другой.

Катя растерянно взирала на стол, плотно уставленный горшками, и слушала рекомендации, не зная, как и притронуться к фиалкам, которые боятся ожогов, сквозняков, табачного дыма, перелива, пересушки, требуют яркого, но не солнечного света и теплого душа, – но как быть при этом с той самой серединой розетки, куда не должна попадать вода?! Да и балкон, на котором у Кати прекрасно себя чувствует вазон с огромным, толстым алоэ – единственным и неприхотливым зеленым жильцом ее квартиры, – им не по нраву…

Взяв в руки фиалку с целым букетом нежно-розовых цветков, она неосторожно отломила хрупкий мясистый лист, который Ирина Сергеевна тут же сунула в склянку с водой:

– Он пустит корни, высадишь его в легкий субстрат, и у тебя будут еще фиалки!

Да ей и этих фиалок было больше чем достаточно, но разве она могла сказать об этом матери? Та разместила своих любимцев на комфортных с точки зрения освещения и сквозняков подоконниках, оставила растерянной Кате письменные рекомендации и напоследок, чтобы подсластить пилюлю, наготовила кучу всякой вкуснятины. Вот это действительно было очень кстати – Катя считала, что мама, которая жила в недалеком поселке Южный, могла бы приезжать и почаще. Правда, мама тоже считала, что Катя могла бы проведывать ее хотя бы раз в месяц – до Южного всего каких-то сорок минут на электричке!

– Через недельку я постараюсь вырваться, – пообещала мама, и Катя струхнула не на шутку: больше всего она боялась, что ей подбросят еще фиалок, но этого, слава богу, не произошло.

Сначала мамуля регулярно справлялась о своих бывших любимицах, но уже больше месяца Кате не задали о них ни единого вопроса, а сама она молчала, боясь только одного – проверочной ревизии. Потому что Ирина Сергеевна не нашла бы в Катиной квартире и следа своего замечательного подарка. Нет, ее дочь не выбросила фиалки, у нее рука не поднялась бы выставить вон взлелеянных материнскими руками питомцев, хоть и бывших. Две беспрерывно цветущие красавицы перекочевали в комфортный со всех точек зрения кабинет: в нем не было ни солнца, ни сквозняков, зато наличествовал Сашка Бухин, проявивший себя с неожиданной стороны, – он взялся поливать фиалки с поддона, по всем требованиям науки, и Катя вздохнула спокойно – судьба этой парочки была устроена. Она притащила на работу еще три штуки, уговорив Сашку забрать их домой: Даша, жена Бухина, любила цветы. Пять самых пышных растений, вызвавших восхищение подруги Натальи, переехали в ее дом, а последнюю партию из четырех штук унес на работу Тим. Он утверждал, что в больнице умеют ухаживать не только за больными, но жаловался, что принесенные им фиалки регулярно лишаются части листьев – сестрички из других отделений обрывают. Катя с облегчением пожертвовала в пользу медицины и лист, который к тому времени пустил в воде не только корни, но и нежную зеленую поросль. Кате некогда было искать для него горшок и «легкий субстрат», а лист так отчаянно желал жить и размножаться, что, когда Тим унес на работу и его, она вздохнула с облегчением. У нее самой никогда не было охоты разводить в квартире зеленые джунгли, а случайно доставшийся ей алоэ оказался настолько неприхотлив, что она могла не вспоминать о его существовании неделями. Это замечательное растение, которое мама называла сложным словом «суккулент», Катя поливала как попало, держала на сквозняке, солнце, а оно все толстело, наливалось соком и раздавалось в высоту и ширину…

– Ну, у нас тоже спокойно. Меня послали повысить квалификацию. Получу новый чин, к зарплате прибавку тоже…

Катя с тоской посмотрела на своего несостоявшегося жениха. Почему он до сих пор идет с ней рядом? Ведь она недвусмысленно дала понять, что не хочет его видеть. Как же он надоел ей со своим бубнежом! Внезапно она осознала, почему именно сейчас вспомнила материнские фиалки: они были сродни человеку, который находится сейчас рядом с ней против ее воли. Растения с толстыми глянцевитыми листьями и нежными цветами сами по себе были вполне симпатичны, на них отдыхал глаз, но ей они были абсолютно не нужны. В ее жизни они оказались лишними. Им нужно было уделять время, отрывать какую-то частичку самой себя. А она этого не хотела. Как не хотела сейчас общаться с появившимся ниоткуда призраком своего прошлого. Только от него ей избавиться будет сложнее.

Похоже, Лешкой Мищенко действительно овладела навязчивая мысль – непонятно зачем, но она обязательно должна его простить. Может, пусть выскажет все, что там у него свербит, и отправляется на свои курсы с легким сердцем? И после этого больше она его не увидит. Никогда!

– Ну, так что там с Задорожным? – спросила Катя.

– О, это целая история, даже детектив, если хочешь! Можно сказать, Петьку подставили. Он пытался оправдаться, но у него ничего не вышло. Выгнали с работы с треском и даже чуть не посадили…

– Да?

Любопытство сгубило кошку. И, похоже, не только ее одну. Петька Задорожный был у них на курсе самым успешным. Он получил шикарное распределение – и не куда-нибудь, а прямиком в столицу. Потому что, помимо прочего, Петька оказался еще чьим-то там сыном или племянником. Кате, никогда особо не интересовавшейся Задорожным и учившейся самостоятельно, безо всяких там «волосатых лап», вдруг очень захотелось узнать: кто, как и когда подставил Петьку, да так, что того выперли с работы и даже родственные связи ему не помогли. История обещала быть интересной и наверняка запутанной, а Катя обожала всякие загадки.

– Давай сядем за столик, выпьем по чашечке кофе, и я тебе расскажу все новости?

Они стояли у самых дверей кафе, в квартале от Катиного дома. Кофе здесь был вкусным, они с Тимом частенько захаживали именно сюда. И еще здесь подавали восхитительные слойки с кремом. Она устала, проголодалась, и ее разбирало любопытство.

Именно на это он и рассчитывал.

* * *

– Катерина, ты на труп во вторник выезжала? Какой-какой… с розами! Так, давай ноги в руки и дуй ко мне в прокуратуру. Что? И Бухин тоже был? Тогда лучше мне его пришли… у меня тут девочка на ваш трупик выезжала, практикантка… толковая… Марина… описала все, таблички сделала… а я бы хотела сама поговорить!.. А Бухин где? Да что это все в отпуск поуходили! А мне теперь что, тоже в парке повеситься?! Тогда сама давай! Что значит – не можешь? Что значит – на курсы послали? Да я сама кого хочешь пошлю! Ты ж на эти курсы еще не ходишь, так? Откуда я знаю? Ясновидящая, блин! Я ж тебе в кабинет звоню – значит, ты на работе! А если на работе – значит, я тебе поручение отдельное оформлю! Да мой труп главнее ихних курсов! Ты хоть знаешь, что там не один такой труп был! Я еще два нарыла! Скоро всех с курсов посымают и из отпусков погонят, потому что тут, похоже, серия… да… будь он неладен… маньяк у нас в городе… ну все один к одному! Блондинки все… тоже с розочками красными… с позолотой. У одной – две розочки, у другой одна… в целлофане с сердечками… Да мне нужно, чтобы ты сейчас здесь была, а не на каких-то там курсах! Чего они у вас там, с ума все посходили, что ли?

– Маргарита Павловна, мне можно идти? – практикантка Марина нервно теребила в руках носовой платок. Платок был взят на тот случай, если суровая Сорокина стала бы ее распекать.

Однако начальнице, похоже, было не до Марины. Тот труп, на который выезжала робкая стажерка, скорее всего, был делом рук настоящего маньяка, разгуливающего лунными ночами по парку в поисках жертв. Потому что все три девушки, убитые в течение последних полутора месяцев, были как на подбор: молодые блондинки с длинными волосами, возраст от 18 до 30 лет, нормального телосложения. И все задушены толстым синтетическим шнуром, практически мгновенно. На местах преступления не было обнаружено ни следов борьбы, ни отпечатков пальцев, вообще практически никаких улик. При этом изнасилованных среди жертв тоже не было. Похоже, маньяк получал удовольствие от самого процесса убийства. Но даже если он их и не насиловал, горя родным убитых молодых женщин и без того хватало: первая из блондинок, девятнадцатилетняя Настя Лигова, была у родителей единственной дочерью, последняя, найденная всего три дня назад, Вероника Бортко, недавно развелась с мужем. Ее четырехлетняя дочь осталась сиротой. Да, хорошего мало… А в парке куча кафешек, работающий допоздна кинотеатр, да еще и дискотека, куда каждую ночь стекаются толпы молодых девушек, половина из которых – пропади оно все пропадом – блондинки!

Сорокина едва не застонала, сопоставляя эти факты. Она уже написала несколько едких, как концентрированная щелочь, заявлений, призывающих установить тотальное патрулирование парка в вечернее и ночное время. Однако, как следователь прокуратуры с многолетним опытом, она знала, что, если даже начальство и пойдет на крайние меры, выставив дополнительные патрули, в городе все равно станут находить задушенных блондинок. Не в этом парке, так в соседнем. Не в парке, так в сквере. Не в сквере, значит, за городом. Если у человека съезжает крыша, остановить его можно только одним способом – упрятать за решетку. А закрыть под замок – неважно где: в тюрьме или в психиатрической лечебнице – можно лишь после того, как его изловят. А изловить маньяка практически невозможно. Эту печальную истину Сорокина тоже хорошо знала. Серийные убийцы ловятся из рук вон плохо, потому как маньяка и его жертву ничего не связывает. Ни-че-го. Рита Сорокина вздохнула и еще раз про себя повторила это слово. Так каким же макаром его искать, если нет ни одной связи? Если невозможно спрогнозировать место и время, где и когда он проявится в следующий раз? Это так же трудно сделать, как уговорить всех блондинок в городе срочно перекраситься в брюнеток. Или вообще сбрить волосы на фиг – пусть помучается, сволочь! Блондинка без волос все равно…

– Маргарита Пална, я пойду?..

– Ты еще здесь?

Марина съежилась под требовательным взором начальницы. Правда, если бы она знала Сорокину лучше, ей было бы не так страшно. И в жизни, и на работе следователь прокуратуры по особо важным делам Сорокина была убежденной феминисткой: будь на месте Марины практикант мужского пола, он бы точно огребал по полной, ему суровая начальница не спускала бы никакой мелочи, это уж как пить дать! К слову сказать, на службе Рита Сорокина проявляла свои убеждения куда чаще, чем дома. На своем нелегком посту она боролась за права женщин, как могла, – убеждением и личным примером. Мужчин Сорокина не то чтобы не любила – у нее самой дома было трое представителей сильного пола, – но терпела. Пока этот самый сильный пол молчал и подчинялся. И признавал свои недостатки. А недостатков у любого мужчины, следуя теории старшего следователя Сорокиной, было хоть отбавляй. Во всяком случае, гораздо больше, чем у женщин. Взять хотя бы маньяков: среди женщин маньяков не бывает. Маньяки все поголовно – мужики. Так-то вот!

– Марина, ты мне подборку всех убийств женщин по городу приготовила? Как я просила? За последний год?

– Я не успела всех, Маргарита Пална…

– Так чего ты здесь расселась?

– Так у меня же хулиганство… я потерпевшего на сегодня вызвала…

– В шею его гони! Чего там у тебя по нему? Легкие телесные? Зеленкой пусть помажет… У нас маньяк в городе орудует, а мы будем всякой шпаной заниматься!

– Так мне что – отказать в возбуждении дела?

– Боже упаси! Отказывать мы права не имеем, на то мы и прокуратура. Ты быстренько оформляй и постарайся его уговорить обойтись без претензий.

– Как это?.. – воззрилась на начальницу Марина.

– Всему вас учить надо… когда придет, пусть его ко мне… ага, вот эта бумажка! А сама сейчас дуй в архив и выпиши мне все случаи по городу за год… нет, лучше за два. И по области тоже! И чтоб не позже чем через сутки все было у меня на столе! Поняла? И рысью давай! Аллюр три креста!!

* * *

– Катя, тут тебе цветы принесли…

Господи, какие еще цветы? Так спать хочется… чтоб никто не будил спозаранку в выходной… даже любимый мужчина! Цветы… что еще за цветы?..

– Кать, поставить их куда? Может, ты сама посмотришь?

У Тима был такой странный голос, что сон слетел с нее, как и одеяло. Наверное, мама снова передала ей свои лишние растюхи, для того чтобы у нее случился «приток положительных эмоций».

– Вот. Открытка прилагается.

Она удивленно посмотрела на изысканно оформленный букет – часть цветов она узнала, это были орхидеи. Часть так навсегда и осталась неопознанной.

– Откуда они взялись?

– Прямо на дом доставили.

– Это какая-то ошибка… – Она машинально взяла открытку в виде красного лакированного сердечка и прочла в развороте: «Катюша, спасибо тебе за прекрасный вечер. Целую, Леша».

– Кто такой этот Леша?

Глаза у Тима были очень темные. И недовольные. Уж она-то разбиралась в выражении его глаз!

– Однокурсник. Приехал на курсы повышения квалификации. Мы с ним случайно встретились в городе.

– Настолько случайно, что теперь он присылает тебе орхидеи? Вместе со своими поцелуями?

– А почему ты со мной разговариваешь в таком тоне? Да, я пошла с ним в кафе! Он мой однокурсник, в конце концов… мы давно не виделись… Мы просто проговорили весь вечер, и все! Даже не танцевали! Разговаривали… ну… про Петьку Задорожного! Я не знаю, что взбрело ему в голову и почему он вздумал посылать мне цветы! Я не давала повода для… для…

Она села на кровать и закусила губу, чтобы не расплакаться. Этого только не хватало – пытаться применить против Тима слезы! Тогда он точно подумает, что она вела себя непозволительно. Тем более обидно, что она-то ни в чем не виновата! Да и вообще – почему Тим ее в чем-то подозревает? Почему он вынуждает ее оправдываться? Она ничего плохого не сделала – ну, посидела часок в кафе со своим бывшим… и что? Они всего-навсего выпили по чашечке кофе и съели по слойке. Она выслушала историю про беднягу Задорожного… потом Лешка, кажется, все-таки извинялся. И даже пытался стать на колени… а она в ужасе хватала его за пиджак и, кажется, смеялась. И в конце концов сказала, что простила его. Сказала, потому что подумала, что теперь-то он наконец от нее отцепится. И исчезнет навсегда. Лешка повеселел, заказал ей шампанского, а себе – коньяк, хотя она и протестовала против выпивки. Однако отпила пару глотков – история с Петькой Задорожным оказалась не для слабонервных. Не хотела бы она влипнуть в такую передрягу… Но теперь, похоже, влипла в другую! Если бы Тим был вчера не на дежурстве, а дома, а она заявилась поздно, благоухая шампанским, – у него был бы повод ее упрекать. Стоп, стоп… выходит, если Тим на дежурстве, она может делать что заблагорассудится? Хотя почему бы и нет? Она же свободный человек, в конце концов! Хотя эти цветы от Лешки – явный перебор! А особенно идиотская открытка! И зачем он это все ей прислал? Неужели снова решил за ней приударить? Не нужно было ходить в это кафе… Ну а что ей еще оставалось делать, если он целый час шел за ней как привязанный? А потом с таким покаянным видом и так настойчиво просил его простить? Пришлось сделать вид, что она давным-давно все забыла… Хотя забыть первую любовь и первое предательство оказалось не так просто.

Больше всего она боялась, что он опять припрется сюда, прямо к ней домой со своими дурацкими извинениями! А дома в этот момент окажется Тим. И ей придется как-то объяснять, кто такой этот самый однокурсник Леша и чего он так настойчиво от нее хочет. Лешка, конечно, вчера тоже порывался проводить ее до дома, однако она решительно настояла на том, чтобы расстаться там же, в кафе. И это все! Действительно – все. В чем ее явные или тайные прегрешения?

– Я не знаю, что взбрело ему в голову! – еще раз повторила она, виновато тащась за Тимом в кухню.

Однако он даже не обернулся в ее сторону – все его внимание было приковано к злополучному букету. Катя хотела было спросить, зачем Тим прочел то, что ему читать не полагалось, – открытка при букете предназначалась ей и только ей, – и если бы он не прочел ее, то не стал бы докапываться, кто такой Леша и почему он ее целует! Ну, а про букет можно было что-нибудь и соврать. Но снова привлекать его внимание к открытке, воровски сунутой ею в карман халата, она не хотела. Ну что ж это за наказание такое: вчера Лешка со своим нытьем, а сегодня с утра – еще и этот чертов букет с открыткой!

– Если он тебе не нравится, я его выброшу.

Она решительно сняла крышку с мусорного ведра, взяла орхидеи в руки и… Цветы были такими красивыми, свежими… главное, конечно, было то, что места в ведре для такого большого букета было маловато. Пожалуй, букет пришлось бы уминать в ведро ногой.

– На. Сам выбрасывай, если он тебе пришелся не по вкусу! – Она швырнула букет на стол.

– Ну зачем же выбрасывать такую красоту? – Тим неторопливо достал вазу со старинного буфета, принадлежавшего еще Катиным бабушке с дедушкой, налил воды и спросил: – Чтобы цветы дольше простояли, что надо в воду положить? Не помнишь? Аспирин, кажется?

– Если тебе очень интересно, я могу сообщить: его зовут Леша, и он когда-то за мной ухаживал. Но это было уже очень давно! Еще в институте. И мы не виделись уже… да, мы не виделись с ним пять лет. Или шесть. Я уже не помню! – сказала она с вызовом.

– Я уже понял, что его зовут Леша. Я прочел открытку, хотя она предназначалась тебе. Случайно. Просто хотел посмотреть – может быть, действительно перепутали? Ладно, проехали… с твоим свиданием все ясно…

– Это было никакое не свидание! – пылко вскричала Катя. – Я…

– Хорошо! Не свидание! Просто дружеская встреча, – перебил Тим, тоже горячась. – Пусть будет по-твоему! И если ты хочешь, чтобы этот Леша дарил тебе цветы, – это твое личное дело. Я вмешиваться не стану. В конце концов, ты имеешь право на собственных друзей и личную жизнь… Да оставь ты этот несчастный букет в покое! Давай я его поставлю на подоконник.

– Цветы не любят сквозняков… это мне мама говорила…

Катя почувствовала, что сказала что-то не то. Какая им разница, цветам – стоять на сквозняке или где-нибудь еще? Они же все равно уже срезаны и рано или поздно завянут. А замечание Тима о том, что она имеет право на личную жизнь, окончательно выбило ее из колеи и одновременно жутко разозлило. Конечно, она имеет право на что угодно! И она имела полное право просто послать Лешку сразу, а вместо этого стала с ним миндальничать… кофе пила… шампанское… ахала-охала… А Петька Задорожный – что она, не жила бы себе спокойно дальше, не узнай свежих сплетен о Задорожном? И если бы она не поперлась, как дура, с Лешкой в кафе, Тим не устроил бы ей сейчас эту сцену у фонтана!

– Хорошо… На, поставь их сама… где считаешь нужным.

Глаза бы ее не видели этого веника! Но она не стала трогать букет, оставив его там, где его приткнул Тим.

– Что ты будешь на завтрак: овсянку или яичницу?

Кате не хотелось ни овсянки, ни яичницы. Однако если Тим начинал заниматься завтраком, это был тяжелый случай. Нужно было есть то, что предлагали, и она согласилась:

– Овсянку.

Потому что яичницу она готовила себе почти каждое утро и была сыта ею по горло.