Деньги за путину

— Строй, строй, — вздохнул Анимподист. — Может, когда и медком угостишь.

Анимподист Дьячков

От моря к дому Дьячковых ведет настил из мореных дубовых досок. Еще в конце двадцатых годов возле Русской кошки разбилась торговая американская шхуна. Отец Дьячкова, в то время первый председатель Товарищества по совместному вылову рыбы, собрал людей и перевез по первому снегу на нартах все, что осталось от шхуны. Лесоматериала тогда не было. Решили из пригодных досок и брусьев сколотить первый деревянный домик Товарищества. Уже до прихода первых пург среди яранг стойбища вырос приземистый, крепкий, словно монолит, домик с жестяной гофрированной крышей. Здесь разместились контора и клуб одновременно, фельдшерский пункт и мехмастерская. Запахи целых эпох смешались в трех больших дубовых комнатах с рундуками вдоль стен: трубочного табака и машинного масла, мореной древесины и лекарственной камфоры, оленьих шкур и заокеанского спирта… Шхуна везла к берегам Чукотки «огненную воду» в обмен на пушнину и моржовую кость.

С окончательным приходом Советской власти на Чукотку в стойбище Энмыгран первый пароход доставил товары и лесоматериал. Рядом с конторой простроили склад и школу. Добротные дома теснили яранги. А спустя десятилетие после Великой Отечественной войны правительство выделило средства для создания новых комплексов центральных усадьб всех колхозов Чукотки. Энмыгран переселился на левый берег небольшой речушки Дежневки, а «дубовый дом» остался на правом. Долго думали, что с ним делать, а тут старик Дьячков вышел на пенсию, вот правление колхоза и отдало ему этот дом в вечное пользование. Лучшего подарка для старика не могло и быть. Ведь здесь, в этой избе, прошли его самые светлые и самые трудные годы. Здесь ему вручали партийный билет и первую награду — орден Красной Звезды — за участие в спасении челюскинцев. Здесь он мечтал с единомышленниками о новой жизни Энмыграна, спорил и убеждал, радовался и огорчался. Здесь впервые познакомился с девушкой-чуванкой Еленой, жительницей глухого села в самых верховьях Лососевой реки. Она возвращалась домой с первой конференции комсомольцев Чукотки… Здесь, наконец, родился у них первенец Анимподист.

Сейчас старикам по семьдесят. Сам он в сезон путины работает в коптильном цехе. В свободное время уходит за нерпой, не пропускает и гусиную охоту. Правда, слух стал сдавать, а ведь раньше на звук сваливал гуся.

Матушка — та грибница и ягодница. Оттого никогда не бывает пуст их семейный ледник, тут и засахаренная морошка, голубица, княженика, маринованные грибы, соленая кета и копченый голец, замороженная нельма на строганину, нерпичья печень, дичь… Оленину в колхозе берут сразу тушей, сахар и чай — ящиками. Старая привычка, тундровая.

Одеваются Дьячковы во все прочное и чистое. На выход — ладные пыжиковые шапки, унты из камуса. Шубы и костюмы, правда, «материковского» производства. Однажды брат старика, живущий в Москве, прислал ему только что входивший в моду кримпленовый костюм. И приписал: «На лето тебе костюмишко приглядел. Ноский, хвалят…» Понравился старику — легкий, для комара непробиваемый. Что еще лучше придумать для летней жары? Стал в нем рыбачить, когда кормить собак, когда разделывать нерпу.

С давних пор старый Дьячков держит собачью упряжку. Когда-то она считалась лучшей из лучших, не один приз взял опытный каюр на традиционных весенних соревнованиях, не одну тысячу километров тундры избороздили стальные полозья нарт. А теперь вот пришлось сократить наполовину число собак в упряжке — хлопот много с ними, силы уж не те. Но все равно зимой Дьячков без упряжки обходиться не может… Для проверки песцовых капканов нет лучшего транспорта. Это Анимподист — тот купил мотонарты «Буран» и каждое воскресенье отправляется на лед лимана за корюшкой.

Анимподист окончил вечернюю школу-десятилетку. Дальше учиться пока не пожелал. Все откладывает до лучших времен. Говорит, в соседнем городе есть только педучилище, а оно ему ни к чему. Ехать в областной центр или еще куда — хлопотно. Свою рыбацкую службу он любит. Да что любит! Если бы вдруг вышел такой указ, что, мол, не только не будут платить за путину, но еще и брать за право в ней участвовать — Анимподист бы два раза не думал: «Нате, берите, только дайте душу отвести».

Так он рассуждает и потому, что к деньгам ровен, если не сказать, равнодушен. В одну из путин вдруг нашло на него затмение: за две с половиной тысячи скупил все цветы городской оранжереи и раздарил их отъезжающим девчатам с рыббазы. Сам-то он еще холостяк.

Вообще доход семьи Дьячковых солидный. Двухсот им за глаза на прожитье, остальные — в сберкассу. Старик в последнее время задумал купить в дом полированный мебельный гарнитур, каким обзавелся недавно сосед. Не для себя — для будущей семьи сына. Прикинули они оба и так, и эдак — нет, среди кадушек с растениями и нерпичьих ковров на дубовых стенах стильная, современная мебель будет нелепа. Решили отложить покупку до свадьбы Анимподиста.

В обед явился Чаквария. Воспаленные глаза, искусанное комарами небритое лицо… Все эти дни он как следует еще не спал: мотался по бригадам, выбивал на рыббазе дополнительные транспортировочные рамы, ругался с колхозным кладовщиком, у которого не хватило чистого постельного белья, связывался с Дальневосточным пароходством по поводу морозильщика, запрашивал ихтиологов «Охотскрыбвода» о первых стадах лососевых. Да мало ли дел у инженера по рыбодобыче накануне путины!

К Шелегеде Николай Чаквария завернул не случайно — место новое, неизведанное. Ему понравилась постановка невода. Только что закончился прилив, вода успокоилась. Издали невод напоминал распластанный аэроплан с широкими квадратными крыльями. Он лежал неподвижно, будто вмерз. Вечернее солнце окрасило реку в темный медный цвет. Ничто не нарушало спокойную гладь Лососевой реки, даже исчезли чайки. Так будет еще несколько минут. Потом река, насыщенная приливной морской водой, неслышно вздрогнет и плавно двинется всей своей мощью обратно, в море. Начнется еле приметный отлив, который будет с каждым часом нарастать; туго засеребрится возле наплавов волна, поплывут ветки и прочий береговой мусор, вогнутся канаты левого садка невода.

Чаквария терпеливо ждал разгар отлива. Впрочем, и так ясно — течение сильное. Парням придется крепко попотеть, особенно с кунгасом — тот обычно заводится в невод на шестах. Удержат ли? Но что поделаешь, лучшие места отвоевывает растущий город. Понятно было Николаю Захаровичу сегодняшнее состояние Шелегеды. Торопясь его успокоить, Чаквария заговорил о пересмотре бригадных планов.

— Учитывая сложные природные условия, Григорий, — сказал он, — решили тебе снизить план еще на двадцать процентов.

Шелегеда безразлично махнул:

— Какая разница?

— Большая, дорогой! Дадим, понимаешь, маленько сверх плана взять. Эти же двадцать процентов, сам знаешь, зачтутся с двойной оплатой за каждый центнер.

Шелегеда покачал головой:

— Да хоть в тройном размере. Это же эксперимент. Хорошо говорить сейчас, когда невод пустой. А с рыбой? Да еще со штормовым ветерком. Сорвется с места — не удержишь тракторами. Как тогда платить ребятам? — Немного подумав Шелегеда добавил. — За эксперимент.

Чаквария утер потное лицо, попросил закурить.

— Что ты предлагаешь? Как иначе испытать это место? У нас, понимаешь, нет экспериментальной лаборатории, нет… этого… как его… штата экспериментаторов.

— В век-то космоса неужели нельзя вычислить силу течения, вес невода с рыбой? Смешно.

— Можно. Тогда приплюсуй сюда сыпучесть дна, коэффициент сцепления с ним якорей, силу натяжения оттяжек, возможную скорость ветра, балльность волны. Целый электронно-вычислительный центр, дорогой! — воскликнул горячо Чаквария.

Засмеялся Шелегеда:

— Вообще вы мастера усложнять.

— Впрочем, ты прав, конечно. Когда-то так и будет. А пока дерзай! — Чаквария пожал руку бригадиру и направился к катеру.

С постройкой жилья бригадир не торопил. Это удивило Анимподиста. А дождь польет? Да и спать где?

— С утра начнем, — успокоил Шелегеда. — Пока перебьемся так.

— Светло же. Чего ждать? — возразил Дьячков.

— Ребята устали, пусть отдохнут.

Развели костер, на скорую руку поели горячей тушенки, попили чаю. Первым бухнулся в траву морячок в бушлате. Пижон неодобрительно покачал головой и принялся устраивать себе ложе из досок. Савелий с Антонишиным расстелили куртки прямо на теплой гальке и легли, тесно прижавшись друг к другу спинами. Со стороны моря дул освежающий ветер — спасение от комарья.

Перед рассветом, когда только-только начался отлив, Шелегеда взял весла и столкнул лодочку в воду. Не хоронясь, но без нужды не громыхая, он обошел невод слева и задержался у крайней со стороны моря бочки-поплавка.

Савелий всю ночь проворочался на жесткой гальке, а открыв глаза, увидел на фоне светлой полоски горизонта человека в неводе. Обомлел. Лодка сливалась с водой, и ее не сразу можно было разглядеть. Он толкнул храпевшего Гену Антонишина. Тот издал несколько тяжких булькающих звуков и, как обычно, со страдальческим выражением посмотрел на Савелия: «Што слутшилось?» Когда он не следил за своей речью, в ней явно слышался белорусский акцент.

Фигура у невода будто застыла, едва покачиваясь на легкой волне. Приятели подошли к самой воде.

— Э-эй, кто там? — робко крикнул Савелий.

— Тшего надо? — рявкнул Гена и протянул руку, словно намереваясь схватить это.

Проснулись другие: что? А? Где? Кого?

Фигура выпрямилась и стала приближаться к берегу.

Все узнали бригадира.

— Ну и болваны же! — добродушно пробурчал кто-то, намекая на Савелия и Гену.

А Шелегеда уже орал на всю округу:

— У вас что, мозги болят? Чего поднялись? — не зная, как выразить остатки злости, он сплюнул в воду и отвернулся, пережидая, пока утихнет внутри. — Спать! Спать надо! Как поняли?

Это «как поняли» всех рассмешило.

— Думали, кто чужой или утопленник…

Шелегеда снова обошел невод справа и закрепил лодку у крайней береговой бочки-поплавка. Перегнувшись глубоко через борт, нашарил одну из оттяжек, оглянулся на берег — там было тихо. «Раньше, наверное, я бы перекрестился, прежде чем… — он улыбнулся вдруг легко и счастливо. — Шелегеда если задумает…» Закатав рукава свитера почти по плечи, он потянул на себя мокрый канат и почувствовал, как там, на глубине, стронулись с места мешки с гравием. «Вот видишь, — радостно прошептал он себе, — сдвинул рукой мешки, а там, считай, их с десяток на одной оттяжке». Другой рукой он вынул из ножен финку, опять оглянулся на берег и лишь тогда старательно острием ножа разрыхлил нити каната. То же самое проделал с остальными двумя оттяжками. Потом перебрался к другой бочке, покурил и нашарил в воде тугую, словно струна, оттяжку правого садка невода. Остальное сделает прилив. Напор воды потянет невод влево, и поврежденные ножом канаты не выдержат — лопнут.

Отлив длился часов шесть-семь. Но так как разрезанная оттяжка находилась справа от невода, а отлив шел слева, внешне ничего не могло измениться. Ночное «происшествие» забылось, только Гена, для порядка имитируя обиду, все еще сурово и хмуро поглядывал на Савелия.

А после обеда, в самый разгар прилива, правый садок невода у всех на глазах вдруг выгнулся вовнутрь, наплава стали медленно собираться в беспорядочную кучу.

Не сговариваясь, все обступили бригадира. Только Дьячков почесал затылок и полез в лодку. Ему надо было пощупать все своими руками.

— Течение. Вот и дождались. — Шелегеда похлопал рядом стоящего капитана катера Славу Фиалетова: — Давай, дед, вызывай колхоз. И поторопись.

Слава бросился к катеру, и скоро все услыхали: «Голубка», «Голубка»! — я «Ворон». Как поняли?»

— Чего приуныли, рыбачки? — бригадир оглядел ребят. — Скажите спасибо, что сейчас это случилось. А если бы во время хода кеты, а? Чуете, чем пахло бы? Место тут все одно — неклевое-плевое. Не беда, другое найдем.

— Как, опять мешки? — невольно вырвалось у Савелия.

— Спакуха! Мешки — не пранблема, — сиплым голосом заметил парень в бушлате. — Главное — навар.

— С мешками помогут другие бригады. В беде надо помогать. Так я говорю, Григорий Степанович?

Все посмотрели на низенького толстенького мужичка в годах, обладателя тонкого бабьего голоска. Он появился в бригаде лишь вчера. Чаквария предупредил, что еще с зимы один человек договорился с председателем поработать путину поваром. Его ждали. Шелегеда задумчиво оглядел нескладную фигуру повара.

— Как вы считаете, Григорий Степанович? — снова заискивающе проверещал повар.

— Не знаю, посмотрим, — неопределенно ответил бригадир.

Больше всех переживал Чаквария. Вместе с Шелегедой он долго кружил на месте происшествия, дергал оттяжки, щипал узлы. Но понять, что к чему, уже было трудно.

— Случись это в разгар путины, башку бы мне отвинтили, — инженер для убедительности сделал вращательное движение над своей лохматой головой. — Что будым дэлать?

— Место осталось одно — Сизая бухта, — не задумываясь, ответил Шелегеда.

— Больно близко от мола порта, лосось может обойти невод.

— Не обойдет, я уже смотрел. Само то…

Чаквария потрогал усы и внимательно посмотрел на бригадира — тот глаз не отвел. Какое-то смутное подозрение шевельнулось в инженерской голове.

— Запрет там. Сам знаешь, наверху взрывные работы идут.

— Подождут. Поставим невод, а там разбирайся, что важнее: рыба или булыжники.

— Берег высокий, обрывистый…

— А это уж нам жить. Они, — Шелегеда кивнул на рыбаков, — в подвешенном состоянии будут жить — лишь бы навар…

— Да и воды питьевой нет.

— Цистерну привезем.

— Ладно, пойду договариваться с поссоветом и морпортом. Только не нравится мне все это…

С рассвета следующего дня опять началась растрипроклятая маета: бочки, Центральный, мешки, гравий… Каждая из двух бригад прислала по пять-шесть человек. Злые, с недобрым огоньком в глазах, они работали кое-как, огрызались, делали частые перекуры. Кудлатый парень так и сказал:

— Знаем мы этого Шелегеду. Знаем это течение…

Итак, к концу следующего дня Шелегеда оказался в голове всех бригад на самом уловистом участке всего Берингова моря.

Григорий Шелегеда

Григорий Степанович Шелегеда в приметы не верил. Но однажды на площади перед Домом культуры нечаянно обронил свою любимую расческу, инкрустированную серебром. Купил он ее с первой получки еще в пору учебы в ФЗО, поэтому дорожил.

Вдоль и поперек излазил Григорий площадь, но так и не мог обнаружить пропажу. На беду, пошел снег, и на следующий день площадь поднялась до уровня вторых ступенек Дома культуры. Шелегеда сговорился со знакомым бульдозеристом, заплатил ему большие деньги, и тот собрал подчистую весь снег с площади в одну кучу, что сильно удивило товарищей из конторы коммунального хозяйства.

В какой-то день быстрого весеннего снеготаяния Шелегеда обнаружил расческу, ставшую чем-то вроде талисмана.

За свои тридцать пять лет Григорий Степанович еще ни перед чем не останавливался в достижении своих целей. Как в старой солдатской присказке: пройти столько, сколько сможешь, а потом столько, сколько надо. Родился под Курском в большой семье хлебороба. В голодные послевоенные годы сбежал из дому и на Дальнем Востоке был принят в ФЗО, а два года спустя отец занес его на руках в вагон, пожелтевшего и сморщенного, будто столетнего старца. Пролежав полгода в больнице и столько же проходив в полусогнутом состоянии, Шелегеда понял, что поворачиваться спиной к хулиганью — не самый лучший выход. Только чудо спасло его — бандитская пика прошла насквозь, задев само сердце. А все началось из-за пустяка. В блатной компании затеялся разговор о том, кто как питался в военное время. Вожак малолетних хулиганов по прозвищу Лелик с Голубиной возьми и скажи: «А меня папан в пекарню пристроил, каждый день булочки горячие… Ешь — не хочу».

«А я лебеду в деревне жрал. Слыхал про такую? Ешь — сколь хошь», — зло проговорил Григорий. «То-то ты и тоща, словно вобла, — загоготал Лелик. — Хочешь жить — умей вертеться». Шелегеда, не помня себя, плюнул в мясистое лицо Лелика. Началась драка. Никто из компании не посмел пойти против Лелика, а когда стало совсем невтерпеж, Шелегеда повернулся спиной, чтобы бежать. Тут и засадили ему стальную пику под левую лопатку.

Окрепнув, Шелегеда снова подался на Дальний Восток, туда, откуда начинал — на судоремонтный завод. Потомственный хлебороб, он не любил туфты, работал чисто, за что и получил прозвище Чистодел. Кроме того, уважал порядок во всем, четкость и ясность. В армии на сверхсрочную не пошел: независимость ценил превыше всего.

Случай свел Шелегеду с моряками, совершающими грузовые рейсы на Чукотку. Так он оказался в колхозе «Товарищ» на берегу Берингова моря. Колхоз есть колхоз. На первых порах Григория удивляла и даже бесила кажущаяся всеобщая разболтанность, отсутствие строгой дисциплины, гарантированной зарплаты. Поэтому он быстро прослыл деловым человеком, освоил рыбацкое дело, стал бригадиром. Сам разведывал новые чировые озера, находил по реке нельмовые места, впервые организовал копченье щуки, которую раньше вообще не ловили. За свою выносливость и силу Шелегеду прозвали Двужильным. Пил он в меру, деньги складывал на сберкнижку. Скопилось их за пять лет предостаточно. Еще и отцу помогал, братьям.

К женщинам отношение у него было сложное. На судоремонтном заводе он влюбился в буфетчицу рабочей столовой — добрую светловолосую толстушку, мать троих детей. Такой теплоты и нежности к себе Шелегеда не испытывал ни до, ни после нее. Лишь много лет спустя он осознал, что в ее чувстве скорее больше было материнского участия, чем любви. Шелегеда злился, когда она, делая покупки своему старшему сыну, не забывала и о нем: то носки теплые, то носовые платки, майки… А он старался во всем казаться взрослее, чем был на самом деле: начал курить, мог в компании хлопнуть стакан водки хотя она ему была противна. И в ее доме он старательно играл роль хозяина: забирал младших из садика, колол дрова.

Заводские парни посмеивались над Шелегедой — мол, неплохо устроился — в тепле, сыт… Решил тогда Шелегеда официально жениться, не буфетчица оказалась благоразумнее. «Да за тебя любая красавица — не чета мне — пойдет», — сказала она. А он все приходил и приходил, молчаливый, злой.

И на Чукотке Шелегеда думал лишь о ней и даже посылал денежные переводы. Однажды она написала: «Милый мой мальчик! Да ведь выросли мои дети. Выросли! Сами работают на том же заводе, где и я. Не обижай нас деньгами. Кто мы тебе? Старикам своим помогай… Спасибо за все. Береги себя, одевайся теплее. Помнишь, какой у тебя был приступ ревматизма?»

Потом Шелегеда прошел через пору жизни, когда, казалось, и женщин было достаточно, и денег. Только ни одна не зацепила его сердце. Вот и росли в нем из года в год пустота и раздражение на весь белый свет, пока не сошелся с Людмилой — воспитательницей детского сада, робкой тихой женщиной с пятилетней дочкой. Чтобы не унизиться в глазах других, Григорий, завидев свою подругу, мог бросить небрежно: «Вон моя уродина пылит с выродком». Но наедине становился мягким и добрым, даже голос его звучал приглушенно, бархатно. Но этого никто не видел и не знал.

Шелегеда действительно решил этой путиной завершить свою трудовую деятельность и начать тихую жизнь где-нибудь на глухой пасеке.

Берег подымался круто вверх. Поросший густым кустарником, он год от года оползал в море, обнажая кое-где края подземных ледяных линз. Они оттаивали и прорезали в склонах глубокие каньоны. Тепло просачивалось внутрь этих застывших озерец, и земля вокруг вдруг опускалась, образуя глубокие воронки.

Наверху, за каменным карьером, проходила дорога, соединяющая город с рыббазой. Слева по берегу, метрах в трехстах, стояла изба старой колхозной рыбалки. Еще одна достопримечательность находилась поблизости от бригады — выброшенный много лет назад штормом небольшой катер. Как он здесь оказался — никто не помнил. Море наполовину замыло его ржавый корпус, и он накренился всем корпусом вбок, будто собирался с первой волной подняться и уйти в плавание. Это впечатление особенно усиливалось во время прилива. В непогоду волны яростно обрушивались на рубку с пустыми глазницами иллюминаторов, наполняли трюм пенной зеленоватой водой. Потом она долго стекала ручейками из заклепочных отверстий. Слева по борту еще можно было прочесть: «Товарищ».

С некоторой растерянностью рыбаки посматривали наверх — метрах в пятидесяти крутой склон переходил в пологую террасу. Там устраивать жилье глупо — уж очень высоко. Тогда где? Шелегеда вдавил каблуком окурок:

— Чего, гладиаторы, приуныли? Счас мы мигом оборудуемся.

С ловкостью обезьяны он полез по склону и скоро исчез в густом кустарнике. Только вздрагивающие кончики веток да хруст валежника отмечали его присутствие.

— Ну и скорость! Как у спаниеля, — сказал пижон в модной куртке.

Все засмеялись.

Но вот из зарослей высунулась голова.

— Нашел! Отличное место. Айда сюда.