Деньги за путину

— Чего вы мучаетесь? — спросил подошедший. Это был тот пожилой бульдозерист, у которого Савелий брал кувалду. — Рубить — рубили, пилить — пилили, жечь — жгли. Мой вам совет — попробуйте теперь взорвать. Ей-богу, это будет вернее. Только бочки вначале откатите, рванет — Нноко разбудит.

Нноко по-прежнему похрапывал, так и не узнав о пожаре.

Они разобрали тлевшую одежду. Более-менее уцелели лишь майки да кепки. А нейлоновая куртка превратилась в студенистую зеленоватую лепешку.

— Да не огорчайтесь, ребята, — вполне искренне успокоил их бульдозерист. — Может, еще и одежку оправдаете. Помнится, лет пять тому назад была путина — так ребята еще остались в долгу у колхоза. Ну там не очень много, что-то сотни по три…

Но его никто не слушал. Савелий украдкой шмыгал носом. Если бы не свалившийся на их голову бульдозерист, Гена мог бы и поколотить своего нерадивого напарника, но при постороннем не стал. Он только все потел и страдальчески морщил лоб, тупо уставившись на то, что когда-то называлось японской нейлоновой курткой.

— Куртка за мной. Ты это… того, не волнуйсь, — выдавил из себя Савелий.

Сосредоточенно и молча они работали весь обед, а потом мало-помалу забыли о случившемся, очень аккуратно и даже красиво обшили края бортов кусками брезента, чтобы во время переборки невода дель не цеплялась за неровности. Затем подумали и обили, так сказать, сверх плана, нос кунгаса старой автомобильной покрышкой — для амортизации при швартовке.

Ближе к вечеру появился Чаквария. Ругаться на этот раз не стал, только взмолился.

— Ребятки, слушай сюда. Поймите, не конфетку на ВэДээНХа вы делаете. Не конфетку, а рабочий кунгас. Ра-бо-чий! Немедленно берите трактор и спускайте на воду. Ведь вы загородили дорогу другим. Завтра будем их тоже спускать и сделаем первый рейс на Лососевую реку.

— Все и готово, — бесстрастно произнес Гена. — Вот только дверку к люку прибьем.

— На кой, слушай, вам эта дверка? — вскричал инженер. — Может, еще и каюту заодно? Немедленно идите за трактором и спускайте кунгас на воду.

Пошли искать трактор.

— Лучше бы спускать завтра, — сказал Гена. — Да и подсохнет ладом битум.

Савелий замер и ошарашенно посмотрел на товарища:

— Постой! Конечно же! Когда трактор потащит эту махину, вся наша смола останется на земле. Видел, какие там каменюки?

— Может, краном? Да нет, кран там не пройдет. А если на бревнах? — Гена задумчиво поцокал языком. — На бревнах тоже не пойдет — тяжело. Ну, бестолочи! Нет чтобы заранее подтащить к воде… И ведь никто ни слова ни полслова.

— Давай вот как будем, — сказал шепотом Савелий. — Трактор мы не нашли. Все шито-крыто, утро вечера мудренее. А пока быстро исчезаем по домам. Главное, выиграть время!

…На рассвете Гена вдруг четко и ясно произнес: «Опилки». Проснулась и замерла жена: какие опилки, зачем? Но Гена сказал загадочное слово во сне.

Пока Паша заводил трактор, пока то да се — Гена и Савелий успели натаскать целую гору опилок вперемешку со стружками. Нноко тоже помогал разравнивать, удовлетворенно хмыкал, поглядывая на сверкающий кунгас.

Чаквария сомнительно показал головой. Такое в его практике еще не встречалось. Вокруг кунгаса собрались рыбаки.

— Смотри-ка, простая вещь, а никому в голову не приходило…

— Да это детские игрушки. Кунгас-то тяжелый — потянет за собой и опилки. В общем, днищу каюк…

— А как же всегда стягивали?

— Так и стягивали — на авось! Оттого всю путину и торчали по колено в воде.

Паша стронул кунгас нежно, с двух-трех мягких потягов. Гена и Савелий схватились за корму — помогали. Савелий то забегал вперед, заглядывая под днище, то руками подгребал к бортам опилки. Никто не мешал. Даже Чаквария отступил в сторону. Напряженность, которая исходила от этих двух нескладных парней, передалась всем. И потому, когда внезапный шквал в один миг поднял в воздух опилки, люди в первую секунду невольно сделали руками хватательные движения — так ловят залетевшую в комнату пушинку, — словно хотели вернуть опилки на прежнее место, восстановить прежний порядок. Одни чихали, другие терли глаза, третьи отплевывались и отряхивали с себя пыль. Из кабины трактора высунулась озадаченная физиономия Пашки:

— Ну что, Кулибины, не хватило маленько у вас извилин, чтоб полить опилки автолом, а?

Савелий растерянно улыбался, словно извиняясь перед людьми. Гена страдальчески морщился и тер со всей силы лоб. Нноко сунул было с озадаченным видом мундштук, в рот, но вдруг, спохватился, замахал руками:

— Давай! Давай! Надо. — И первым схватился за борт кунгаса. Парни, вначале кто нехотя, а кто действительно с искренним намерением помочь, приподняли посудину — кунгас несколько раз чиркнул о гальку и мягко вошел в воду.

— Ген, глянь, а ведь плывет, плывет! — восторженно прошептал Савелий.

— Что же ему делать, тонуть, что ли? Не утюг — судно все же. Посмотрим, как внутри?

Они подняли отвороты сапог, взобрались на корму. Дно было сухим. Савелий открыл дверку кормового люка, заглянул внутрь. Из угла, там, где раньше крепился раздавленный открылок, стекала тонкая водяная струйка. Это, конечно, мелочь. Все равно через несколько дней кунгас размокнет и всякая течь прекратится. Но ни Гена, ни Савелий этого не знали и всерьез всполошились, побежали за «паялками», точно кунгас вот-вот должен был пойти ко дну.

Во внутрь кормового отсека полез худой Савелий. Он кое-как втиснулся, лег на бок и принял от Гены паяльную лампу. Не мудрено было в таком закутке задохнуться или угореть от паров бензина. «Как бы не спалить кунгас», — подумал спустя минут пятнадцать Савелий и, теряя сознание, успел все-таки завернуть горелку лампы. Гена с испугу рванул на себя ноги Савелия, кулем выволок самого наружу. Но тот уже сам открыл глаза, глотнул свежего воздуха.

— Жив?

— Ага, это угар проклятый. В детстве я однажды сильно угорел. Теперь как запах какой — так голова начинает кружиться. Пустяки…

Они еще раз осмотрели все углы — порядок!

После обеда погода испортилась, подул сильный ветер, на море появились «бараны». Загрузку кунгасов пришлось отменить. Вместе с другими Савелий и Гена получали на складе рыбацкие резиновые костюмы, посуду, постельное белье. Савелий часто выбегал и смотрел туда, где покачивался на волнах кунгас.

Море лежало неподвижно, зеркально повторив в себе небесную синь с легкими перистыми облаками. И лишь чайки, пикируя вниз, прокалывали эту неподвижность, и тогда вода искрилась белыми яркими пятнами. Но все нарушилось с приходом людей на берег. Море окончательно вышло из утреннего оцепенения. Зататакал буксирный катер, со стороны морского порта протяжно гикнул большой теплоход. Посудины стянули к берегу, начали загружать. А еще часа через два вся флотилия в составе трех кунгасов, трех катеров и трех небольших лодок двинулась к устью Лососевой реки. Ннокко долго стоял у воды, вспоминая свою молодость, и даже не обратил внимания на то, что его фотографировал этот долговязый парень в очках.

А на втором кунгасе кто-то завистливо пожаловался кудлатому, что, мол, вон у тех посудина вроде бы и старая, зато удобнее — борта низкие, легче будет дель перебирать.

Кудлатый усмехнулся:

— Будь спок! Эти двое, оказывается, ни бум-бум. В битум-то надо подмешивать солярку, а они так мазали. Через неделю-другую все у них растрескается. Соленая вода потому что… Тогда увидишь, чей кунгас лучше. Кто-то будет ловить рыбу, а кто-то возиться с кунгасом.

Вот так у них все было с этим кунгасом. Потому, когда Шелегеда сказал, что надо загружать балластом третью посудину, стоявшую в сторонке — их посудину, — Савелий и Антонишин, не мешкая, сами бережно уложили вдоль бортов плахи, наживили гвоздем трап — чтоб не соскользнул и не повредил битумное покрытие кунгаса.

— Да не вали ты так, аккуратнее! — покрикивал Гена на иных, не в меру ретивых.

— Ну, — куда-куда ты на самый борт кидаешь? Вот же плаха, — учил кого-то Савелий.

— А ты не лезь под руку…

— Да кунгас-то не железный. Думать надо.

— Откуда они взялись? С приветом, видать, оба.

— Да нет. Интеллигенты они — чего с них взять?

— А слово «интеллигент» — означает «понятие».

— Ну-у…

— Вот те и ну.

Тем временем под стальной Центральный трос через каждые двадцать пять метров завели по две спаренных бочки. Центральный поднялся, теперь можно навешивать дель. Потом по обеим сторонам натянули канаты — так, что получились два больших прямоугольника. По углам привязали буи, каждый закрепили тремя оттяжками.

Таскали и сбрасывали мешки до позднего вечера. Савелий еле передвигал ноги, лицо его покрылось красными буграми комариных укусов, глаза слипались, голова еле соображала. И когда к нему обращался Гена, он, не разгибая шеи, всем телом поворачивался, с трудом поднимал веки, осоловело изучал лицо товарища, а потом морщил лоб и тихо переспрашивал: «Че-го?»

В общежитии Савелий приостановился у зеркала и критически оглядел свои руки. Там, на кунгасе, возникло странное ощущение — будто руки вдруг стали несколько длиннее и почти доставали колен. «Наверное, разошлись слегка суставы, — подумал Савелий. — Растягивают же в больницах человека, если надо…» Но ему не хотелось, чтобы руки свисали до колен.

Савелий еще постоял у зеркала и искренне удивился — действительно, пальцы почти достигали колен. «Как у обезьян из семейства бабуинов», — пробормотал он невнятно и побрел в свою комнату. До самого утра толпа прыгающих бабуинов портняжным сантиметром измеряла длину его рук.

Весь следующий день работали на втором неводе, возле самой рыббазы.

Место для третьего невода определили выше рыббазы километра на три. До города оставалось еще четыре. Здесь Чаквария наконец зачитал списки каждой бригады. Бригадиры поставили свои подписи на трех экземплярах социалистических обязательств, пожали руки и пожелали успехов.

— Встретимся у кассы!

Савелий и Гена попали к Шелегеде.

Когда кунгасы с другими бригадами отошли, Савелий оглядел оставшихся рыбаков. Некоторых он уже знал: бригадира Анимподиста, того пижона в модной куртке и парня в бушлате, с массивной челюстью. Остальных еще предстояло узнать. И тут Савелий вспомнил, что за время постановки неводов он ни разу не вынул свой старенький ФЭД. Забыл. Профессионалу непростительно.

Савелий Водичка

— Водичка, — сказал Савелий и протянул руку председателю колхоза. — На путину, говорят, вам люди нужны…

— Люди нужны, но при чем тут водичка? — удивился председатель. — Опять, что ли, теплотрассу прорвало? — Он повернулся к лысому старику в потертой кухлянке. — Ты, Нноко, все знаешь — почему молчишь?

Нноко глубокомысленно поскреб затылок медным мундштуком.

— Лучше бы… водочка, — вздохнул он. — Понедельник…

— Да нет, — начал терпеливо объяснять Савелий. — Фамилия у меня такая — Водичка, а не водочка.

— Во-во! Водочка, — обрадованно вскрикнул, не уловив разницы, старик.

Председатель поджал губы и значительно посмотрел поверх очков туда, где сидел на корточках возле порога Нноко. Тот сделал вид, что собирается уходить.

— Ну что ж, товарищ Водоч… тьфу! Как вас там? С такой фамилией не взять просто грех. Найдите инженера по рыбодобыче, вода по его части.

К недоразумениям, связанным со своей фамилией, Савелий привык и давно махнул рукой. Досталась она ему, говорят, от прадеда, у которого не то мать, не то отец из крепостных получили эту кличку. Тетка рассказывала, что вообще вся их деревня отличалась замысловатыми фамилиями. По прихоти ее владельца крестьяне получали, например, такие прозвища: Лупи-Бей, Коврижка, Трехкобыловы, Мотыль, Сохатый… В самой ранней юности Савелий своей фамилии стеснялся и при знакомстве старался пробурчать нечто на манер «Водицын» или «Водич». Ему нравились красивые и звучные имена. И однажды, когда его новая знакомая, протянув руку, произнесла с прононсом — Натали Дан-Скрипчанская, он так и обомлел. Вот как! Не просто Скрипчанская, а еще и Дан. А если, скажем, Савелий Дан-Скрипчанский? От такой мысли он даже почувствовал себя немного выше, чем был. Но уберег случай. Во время совместного похода в ленточный бор под Семипалатинском у нее вдруг обнаружились странные наклонности. Она могла бесцеремонно ворваться среди ночи в палатку, где спали ребята, схватить за руку Савелия и вдохновенно прошептать: «Савелий, такая жуткая ночь! Давайте споем в два голоса…» Вначале он, абсолютно лишенный слуха, добросовестно подвывал Натали, но потом стал тоскливо считать дни до окончания этой дурацкой культвылазки на лоно природы.

Мамаша Савелия с отцом в браке не состояла. За день до выхода из роддома она передала новоиспеченному родителю записку, в которой было всего три слова: «Преди забери сына». На исходе крещенских морозов отец притащил в дом одеяльный сверток, развернул его на столе и, приблизив керосиновую лампу, недолгим, но внимательным взглядом оглядел свое творение. Бабушка ласково чмокала губами, суетилась, однако не преминула заметить, явно намекая на беспутный характер матери, что, мол, в их роду все появлялись на свет с волосиками, а у этого, вишь, головка гладенькая, будто мячик. Отец молча наклонил в ее сторону свою голову и для убедительности постукал костяшками пальцев по своему совершенно голому черепу — вот в кого сын! Жест этот, правда, можно было понять и иначе, но бабка не обиделась, а принялась радостно хлопотать возле внучонка. Отец тем временем, напевая под нос «Где же ты, моя Сулико?», принес из завозни кусок проволоки, смастерил каркасик и надел его на стекло «семилинейки». Получилась очень удобная конфорка для подогрева молока Савелию.

Мать как в воду канула. Родственники еще долго посмеивались над отцом и его наивной верой в любовь с первого взгляда. Один вечер на танцах в городском саду и ночь на сеновале у печника Савелия Копченого — для отца этого было достаточно, чтобы утром представить ее своей мамаше в качестве жены.

Сына выкормила соседская корова Паша. Уличные мальчишки дразнили Савелку искусственником, и он очень долго верил в искусственный метод создания ребятишек.

У отца с незапамятных времен среди прочего хлама в комоде валялся «Фотокор» с хорошей цейсовской оптикой. Эта находка и определила дальнейшую судьбу Савелия — он увлекся фотографией, а после окончания школы устроился лаборантом в местный Дом быта. Может быть, Савелий и поступил бы в институт, но к тому времени неожиданно скончался отец (бабушка умерла еще раньше). Пришлось работать. Как-то ему на глаза попался «Огонек» с цветными иллюстрациями Дм. Бальтерманца. Глянув на стальные пейзажи Чукотки, Савелий потерял сон, вмиг продал отцовскую хибару и собрался в путь. После долгих мытарств Савелий однажды приподнял голову над подушкой и увидел в круге иллюминатора стальной чукотский рассвет. Теплоход медленно входил в узкую бухту желанной земли. Зеленый и худой, с помутившимся от многодневной морской болезни умом, Савелий с грустью разглядывал на берегу железнодорожные шпалы и размышлял о том, что как все же глупо и неосмотрительно с его стороны было пускаться в такое утомительное морское путешествие, когда, оказывается, и сюда уже проложена железная дорога. Тогда он еще не знал, что эта была всего-навсего коротенькая узкоколейка между угольной шахтой и морским портом.

Савелия поселили в общежитие профтехучилища, благо были каникулы. Работа нашлась в местном Доме быта — и тоже фотографом. В этом городке, кстати, на каждую семью приходилось до 0,5 кинокамеры и два фотоаппарата. Лучше бы пойти ему учеником токаря или, скажем, линотиписта в типографию. Глядишь, через полгодика имел бы твердую специальность и верных четыре сотни. А еще бы лучше в бульдозеристы, крановщики, сварщики… У тех со всеми северными надбавками до девяти сот и более набегает. Но осуществлению этих планов Савелию то ли мешала близорукость, из-за которой даже в армию не взяли, то ли страстная любовь к фотографическому делу. Была у него мечта — заработать деньги, купить высококлассную аппаратуру и побродить по Чукотке. Вот почему, спустя одиннадцать месяцев, Савелий взял отпуск, постучался в кабинет председателя соседнего колхоза и деловито осведомился:

— На путину вам люди нужны?

Говорили, мол, навесить, дель на каркас невода — пара пустяков. Как бы не так! С одним центральным тросом провозились полдня. Дьячков и Савелий на маленькой лодке подвязывали дель, остальные постепенно спускали ее с кунгаса. Вязки располагались через каждые десять-пятнадцать сантиметров по всей стопятидесятиметровой длине. Руки все время в воде, коченеют и не слушаются, да еще гляди, чтобы пальцы не зажало между бортом и Центральным; кунгас, словно норовистый конь, — туда-сюда.

Ребята тоже нервничают, переругиваются — еще не сработались. У них там на кунгасе целая гора наплавов, чугунных цепей. Попробуй разберись сразу, где начало, где конец.

Ладно, навесили Центральный, наскоро перекусили возле костра, принялись за сам невод. Дель его желто-вафельными холмами громоздилась на носу и корме кунгаса. В узловатых ячеях кое-где сохранились прошлогодние засохшие кусочки морской капусты, рыбья тусклая чешуя. В воде дель расплывалась, медленно погружаясь в глубину. Чтобы кошель садка невода не мотало течение, с боков донной части подвесили балласт. Образовался небольшой сетчатый бассейн. «Секретку» садка, иными словами, узкие воротца для рыбы, ставил Дьячков. Остальные отдыхали, курили. Поламывало спину — работать-то приходилось внаклон. Золотистые цепочки поплавков очертили прямые линии правой половины невода. Они мирно пошлепывали о зеленоватую воду. И этот звук в сочетании с криками чаек рождал в душе удовлетворенность сделанным.

Перешли к левому садку. В прошлую путину дель здесь разорвало, подводными корягами. Пришлось заново вязать и ставить целые лоскуты. Новую дель, обещанную Чакварией, колхоз отдал соседям, так что поставили залатанную. Выдержит ли?

Итак, невод готов. Рыбаки с тихой усталой радостью сошли на берег, молча полюбовались.

Красиво! Линии четкие, выверенные, без малейшей слабины. Одним словом, сработано умно и на совесть! Да в рыбацком деле иначе и нельзя, схалтуришь — останешься без заработка.

Шелегеда попросил Дьячкова подежурить первую ночь на берегу. Тот и глазом не моргнул, принес с кунгаса тулупчик, пару банок тушенки, принялся разводить костер. Остальные забрались на катер. В последний раз рыбаки возвращались домой. С завтрашнего дня жить им на берегу, возле своего невода-кормильца.

Утром принялись сооружать палатку и кухню. Колхоз выдал каждому по сто рублей аванса. Но закупать продукты пока не стали. «Успеется», — односложно бросил Шелегеда. Он опять нервничал. Кроме Анимподиста никто, правда, этого не заметил.

— Чего, Григорий, кручинишься? Невод, гляди, ладом стоит, погода, гляди, какая — любо! Завтра устроимся и будем загорать, ждать рыбку.

— Место! Ме-е-сто! — вздохнул и нахмурился бригадир. — Не нравится мне вся эта музыка. Не возьмем тут плана, вот помяни мое слово.

— А стоит ли горевать? Не возьмем — так не возьмем. Другие возьмут. Будем отдыхать.

Шелегеда сверху вниз посмотрел на своего зама.

— Слушай, Подя, я б на твоем месте давно купил невод, набрал ораву и спокойненько ловил для торга по договору. Цены там другие, через пару путин, глядишь, миллионером стал. Чего смеешься?

Анимподист оживился:

— Невод сколько стоит? Четырнадцать тысяч? Четырнадцать. Катер, кунгас, лодка… Ну, клади еще с десяток. А и можно… — Он неожиданно зевнул и оглянулся на невод. — Хлопотно, да и деньги девать некуда. Мучайся потом, соображай…

— О себе думаешь. — Шелегеда кивнул в сторону ребят. — Думаешь, им тоже девать некуда? Они пришли заработать, они на меня надеются. Я им сейчас как отец.

— Ну-ну. Родной отец детям последнее не пожалеет. — Анимподист лукаво поджал губы. — Отцу разве самую малость, а?

— Говори-говори, — Шелегеда усмехнулся. — Не малость, а сколько положено.

— Бригадиру положено раза в два больше, нежели любому из них.

— Ну и что? Я — колхозник. У меня коэффициент плюс северные надбавки сполна…

— Выходит, в первую очередь заработает отец?

— Ну и что! — неожиданно взорвался Шелегеда. — Я с четырнадцати лет пуп рву. Это, считай, уже два десятка. Хватит. После путины уйду на заслуженный отдых. — Помолчал и добавил уже спокойно: — Пасеку разведу, дом в лесу выстрою…