Якорь в сердце

Она пришла в себя, подняла стакан, приветствуя город, выпила последний глоток, бросила пустой сосуд в море и заметила, что двигатели выключены. Подгоняемый ветром, лайнер по инерции скользил к берегу, медленно приближаясь к сигнальному приемному бую «Рига I».

Штурман вышел на мостик. Заметил прислонившуюся к фальшборту одинокую женщину, нагнулся и негромко позвал:

— You may come up if you want — we are waiting for the pilot[8].

Она пригладила растрепавшиеся светлые волосы и, кутаясь в теплую шаль, стала подниматься наверх — мимо темных иллюминаторов, через зеленую полосу света, брошенную ходовыми огнями правого борта, через сноп лучей, который лился из штурманской рубки. После бессонной ночи даже высокое косметическое искусство не могло уже скрыть, что ей перевалило за сорок. Но стоило улыбке коснуться ее губ, как застывшие черты оживились, лицо становилось красивым, даже озорным.

Штурман протянул ей руку, помогая одолеть последние ступеньки.

— Английский язык я, наверно, никогда не выучу в совершенстве, — сказала она по-латышски. — Когда впервые очутилась в Лондоне, я не понимала англичан. Зато во второй раз они уже не понимали меня. Однако это вовсе не означало, что я сделала исключительный рывок и обогнала их в знании языка. — Она говорила быстро и нервно, словно старалась перебороть глубокое внутреннее волнение. — Что случилось? Почему стоим?

Вахтенный штурман, подтянутый, темноволосый, вместо ответа изящно приложил руку к форменной фуражке. Наступила неловкая тишина. Ошарашенный неожиданной тирадой на родном языке, он толком не понял ее, не расслышал вопроса, не знал, что отвечать. На его счастье, из штурманской рубки вышел капитан.

— Ждем лоцмана, — объяснил он по-латышски, — чтобы пассажиры успели выспаться и спокойно позавтракать. Натощак даже Неаполь может показаться дырой. — Он посмотрел на раннюю гостью: — Рижанка?

— Не совсем. Хотя девчонкой провела здесь несколько лет. Откровенно говоря… — Она не закончила фразу и теплее закуталась в шаль. Зачем чужому человеку ее правда?

— Вы довольны поездкой? — спросил капитан, переменив тему разговора. — Наше судно одно из самых современных в стране.

— Я вообще не люблю ни море, ни судов, — неожиданно резко ответила она. — С детства.

— Почему же тогда не летели?

— Моя мать всегда говорила: «Если вышла из дома через дверь, не лезь обратно через окно, а то расти не будешь». — Она грустно улыбнулась и повернулась лицом к морю.

В устье Даугавы показался белый лоцманский катер и пошел к лайнеру. Огни маяка слились с лучами восходящего солнца.

Капитан посмотрел на ее изысканную одежду, чуть заметно повел плечами и вернулся в штурманскую рубку.

Она и не заметила, что осталась одна. Ответ был взят из ее сегодняшней лексики, из набора готовых, остроумных, но, по сути дела, ничего не выражающих фраз, которыми обычно прикрывались настоящие чувства. Этого требовал светский тон. Но если призадуматься, то на сей раз она угодила в самую точку. До сих пор каждая морская поездка действительно начинала новый этап в ее жизни. В 1946 году ее тоже везли на корабле из Гамбурга в Швецию.

* * *

В Швеции их ждал небольшой, но необычайно уютный двухэтажный особняк с широкими окнами, двумя террасами и гаражом, выстроенным в полуподвале. Ждал заботливо ухоженный сад с небольшим бассейном. Это был свадебный подарок родителей Ивара. Или, другими словами, отступные, иначе им пришлось бы принять иностранку сомнительного происхождения в своей роскошной стокгольмской квартире. С подобной женщиной можно провести несколько ночей или, в худшем случае, пожить какое-то время вместе в оккупированной Германии, где Ивар руководил гамбургским филиалом Международного Красного Креста. Это лучше, нежели путаться с немецкими женщинами, хотя бы из гигиенических соображений. Но жениться, привести ее домой… Только весть о будущем ребенке сломила сопротивление старого промышленника. Эльвестад-старший вместе с женой даже приехал в порт их встречать. А позже в ресторане с подчеркнутой доброжелательностью терпеливо беседовал с невесткой, которая безбожно калечила благозвучную шведскую речь. Но этого было с него довольно. Большего при всем желании нельзя было требовать от отца. Сыну дано образование, он достаточно взрослый. Пусть теперь живет и зарабатывает самостоятельно.

Примерно таких же взглядов придерживался и его сын Ивар — каждый сам кует ключи своего счастья. Ему и в голову не приходило в чем-либо упрекать родителей. Он должен выбиться в люди собственными силами! Пусть жена вначале потерпит немного, зато потом будет легче. Через порог дома Ивар переносит ее на руках, показывает дом, сад. А потом бросает ее в поток новой жизни и велит самой держаться на поверхности.

Днем она всегда бывает одна. Ивар встает рано и уезжает на работу, когда жена еще сладко спит. По вечерам он возвращается из города поздно, но всегда в одно и то же время. Больше всего на свете он любит порядок и при каждом удобном случае старается приучить свою молоденькую жену к укладу, который в его семействе передается из поколения в поколение.

По утрам Ивар ходит в спальне на цыпочках, старается не разбудить жену, по-солдатски аккуратно заправляет свою постель. Пусть отдыхает — как-никак она в положении. После утреннего кофе он вытирает рот, с педантичной точностью складывает вчетверо салфетку. Столь же идеально складывает прочитанную за завтраком газету и пододвигает ее на ночной тумбочке так, чтобы жене было бы удобнее взять.

Порядок прежде всего! И Ивар терпеливо объясняет жене, как нужно уложить свежевыглаженные простыни, какую полку следует отвести для них в шкафу, чтобы никогда не приходилось тратить времени на поиски. После ужина он терпеливо ждет, пока она вымоет посуду, и лишь тогда включает телевизор. Перед тем как ложиться спать, оба чистят обувь, которую затем аккуратно выставляют в передней.

Все должно быть готово к завтрашнему дню. Но это завтра никогда не наступает, оно всегда повторенье вчерашнего. Однако порядок, каким бы нудным он ни казался, вселяет в человека прочное чувство безопасности, приятно убаюкивает. Зато малейшее изменение приобретает чрезвычайное значение и как бы становится провозвестником катастрофы. Так и теперь. В других условиях случайная задержка, конечно, воспринималась бы иначе, как пустяк. Сейчас же ей вдруг представляется, что грозят рухнуть устои бытия, весь северный порядок, к которому уже успела привыкнуть…

Она ходит по верхней террасе, смотрит то вдаль, то на часы, нервничает — Ивар первый раз опаздывает. Это так неожиданно, что ее одолевают самые мрачные предчувствия. Она бродит по квартире, заходит в столовую, где накрыт стол для ужина, поднимает телефонную трубку, но не осмеливается заказать разговор. Рабочего телефона мужа она не знает, а звонить его родителям — значило бы признать свое поражение.

Она снова возвращается на свой наблюдательный пункт. Темнота сгустилась. Мимо дома проносятся автомашины, обрызгивают его стены фонтанами яркого света и исчезают за поворотом. Ни одна не замедляет бега у калитки этого райского уголка.

Охватив голову руками, она припадает к столу и дает волю слезам. За спиной, показывая первый час ночи, уютно тикают часы. Только теперь до нее доходит, как она, в сущности, одинока. Раньше даже в самой большой опасности ее окружали товарищи. С ними вместе она делила горе и ненависть, вынашивала надежды. Находила у них сочувствующий взгляд, слова бодрости. Здесь ничто не угрожает, кругом достаток, но не к кому обратиться за советом. Не станешь же посреди ночи беспокоить соседей, с которыми едва знакома. Это навлекло бы позор на все семейство Эльвестад — уж настолько в шведских обычаях она разбирается.

Зато утром следующего дня она впервые понимает, какое утешение может дать привычка. Нельзя сидеть сложа руки и предаваться отчаянию, пока не убран дом. И она трудится с пылесосом в руках, натирает паркет, моет тарелки, поливает грядки в саду, затем садится у окна и старательно вяжет кофточку будущему малышу. Лишь взгляд ее не может успокоиться, все блуждает и блуждает по дороге.

В обычное время она накрывает стол для ужина. И в обычный час на улице раздается знакомый скрип гравия под шинами тормозящей машины. Открывается дверь, и входит Ивар.

Она его не упрекает, молчит и муж. Только после трапезы объясняет, что задержался из-за дел. Когда освободился, дескать, было уже настолько поздно, что не захотелось тревожить ночной покой жены.

Она готова все проглотить, но забота о ночном покое жены звучит как насмешка.

— Мог хотя бы позвонить, если не хотел, чтобы я волновалась! — восклицает она.

— Разве тебе мало было телеграммы?

Она выбегает, хлопнув дверью, но возвращается гораздо сдержанней. В самом деле, в почтовом ящике у калитки все это время лежала аккуратно сложенная телеграмма с лаконичным сообщением: «Буду завтра вечером» и без подписи. Решив, что она не спешная, разносчик тоже не осмелился посягнуть на ее священный ночной покой…

Казалось бы, для излияния чувств, нет никаких оснований. И все-таки она не может больше сдержаться. Ее доводят до бешенства мнимая правота мужа, понапрасну пролитые слезы. Она взволнованно ходит по комнате и бросает Ивару в лицо одно обвинение за другим. Она еще слишком молода, чтобы похоронить себя заживо, чтобы опять терзаться в концентрационном лагере, пусть с удобствами и живой изгородью вместо колючей проволоки, но по существу в заключении идиотских условностей и традиций.

Ивар курит сигару. Даже пальцем не пошевельнет, чтобы длинный столбец пепла не осыпался на ковер. Когда жена наконец утихает, Ивар как ни в чем не бывало принимается за исполнение вечернего ритуала: чистит обувь, одевает пижаму, долго и тщательно полощет зубы, рот, завязывает сеточку для волос и, зажав под мышкой журнал, перед тем как отправиться в постель, целует на прощание жену. Лишь теперь он находит достойным ответить:

— В Швеции человек не может пропасть без вести, так что впредь, пожалуйста, не волнуйся.

Да, это будет случаться с ним все чаще и чаще, так как торговые дела разворачиваются и не должны страдать из-за капризов его жены. Нет, переселиться в город пока невозможно — это не соответствует его общественному положению. К тому же свежий воздух весьма полезен ребенку.

Укрощение строптивой? Какая же она строптивая? Скорее, скворчонок со сломленными крыльями, подобранный на обочине военной дороги. Его приручили лаской, теплым молоком, посадили в уютную клетку, и он уже боится ее покинуть, хотя внутренний голос так и манит на волю, в далекие края… К тому же теперь все ее мысли и нежность принадлежат маленькой Ингеборге.

…С малышкой на руках она выбегает навстречу Ивару, который выгружает из автомашины стиральный агрегат и решетку для сушки пеленок. Похоже, вся эта техника и ее расстановка занимает его гораздо больше, чем дочь. Ей он посылает рассеянный воздушный поцелуй.

У жены это вызывает только улыбку. Она уже не волнуется, когда муж по вечерам не возвращается из города, для эмоций не хватает ни времени, ни душевных сил. И все же душа болит, когда и по воскресеньям приходится оставаться дома одной. Ей совершенно непонятно, почему нельзя нанять помощницу для домашних работ или няню, ну хотя бы какую-нибудь тетушку. Изредка по вечерам старушка присматривала бы за ребенком и дала бы им возможность поехать куда-нибудь вдвоем. Денег у них как будто достаточно. Оказывается, что опять главное и единственное препятствие — положение Ивара в обществе. В фирме отца он пока всего лишь один из вице-директоров.

Текут дни. Иногда удается выкроить минуточку, постоять у изгороди, поговорить с соседкой, которая копошится у себя в саду. Но почти всегда разговор обрывается на полуслове. Ивара мало беспокоит плач дочери. В лучшем случае он принуждает себя подойти к кроватке и поцеловать Ингеборгу в лобик. Потом в передней достает резиновые сапоги, спиннинг, машет рукой и уходит. Вскоре он перестает прощаться, даже если уезжает на два дня кататься на лыжах, на охоту или на отдаленный курорт участвовать в состязаниях по гольфу.

И вот наконец их удостаивают своим визитом родители Ивара — высокие пожилые люди лет под шестьдесят, оба одинаково седые и высохшие. Все сидят за столом, пьют кофе с молоком. Хотя разговор не клеится, настроение тем не менее у всех дружелюбное. Разумеется, внук умилил бы пожилых господ гораздо больше, но и в этой крохотной девочке безусловно пульсирует кровь Эльвестад. За одно это Ивар вполне заслуживает награды, и отец преподносит ему дорогую сигару из числа тех, которые специально выписывает себе из Гаваны. Они встают и, попросив разрешения у дам, выходят в соседнюю комнату покурить. Пользуясь моментом, бабушка вынимает из сумочки толстый конверт с банкнотами и прячет в детской коляске под подушку.

Вечером Ивар провожает родителей в город. На всякий случай он решает надеть фрак. Отец обещал билеты на гастроли знаменитого итальянского баритона. Она так завидует мужу, что еле может сдержать слезы. Но и ему, бедняжке, не легко — пуговица воротника ни за что не желает пролезать в дырку. И ей приходится бросать кухонные дела, мыть руки и спешить мужу на помощь.

Дни убегают один за другим, вырастают в недели, выстраиваются в месяцы. Она живет в Швеции уже почти три года, а что она тут знает? Свое удобное жилище, прекрасный сад, дорогу до соснового бора, куда водит гулять Ингу? Даже в Стокгольм, а до него неполный час езды, она приезжает только в тех случаях, когда нужно купить новое платье, пальто или обувь. И всегда вместе с дочерью. Притом выносить внучку больше двух часов бабушка не в состоянии. Все представления о новой родине почерпнуты из телевизионных передач и поэтому носят довольно плакатный характер. У нее создается впечатление, что она единственный угнетенный человек в этой насквозь демократической стране.

Рождается сын. И тогда она впервые поднимается на борьбу против единовластия Ивара и одерживает первую победу, пускай даже иллюзорную. Кто может догадаться, что шведское имя Ян на самом деле задумано как латышское Янис. Успех маленькой хитрости вдохновляет ее на новый бунт, и она высказывает мужу много гневных слов о своем положении рабыни.

Ивар совершенно убит. Он всегда считал себя идеальным мужем, тружеником, который не покладая рук печется о благе семьи. Как неуместны эти упреки, как несправедливы, особенно сегодня, когда он приготовил жене сюрприз: купил ей машину, потратив на это сэкономленную двухгодичную зарплату служанки.

Ивар растерян. Двухлетняя Инга тоже с испугом переводит глаза с разбитого вдребезги чайника на безудержно рыдающую мать.

Он осторожно кладет ей на плечо руку, она ее стряхивает. Он пробует ее поцеловать, она выбегает из комнаты. Тогда Ивар объясняет дочери, что нужно взять маму за ручку и вывести в сад.

Только тут до нее доходит, как чудовищно несправедливо она обошлась с мужем. Перед калиткой в лучах заходящего солнца сверкает совершенно новенькая малолитражка. Ее собственная машина. Ключ от тюрьмы о четырех колесах и со знаменитым на весь мир мотором «Волво». В порыве девичьего восторга она подбегает к машине, садится в нее, включает скорость и срывается с места. Но через несколько километров спохватывается и поворачивает назад. Муж, посадив дочку на плечи, по-прежнему стоит перед калиткой.

Да, шаг за шагом она учится понимать, что деньги имеют колоссальную власть, о которой в своей прежней жизни она не подозревала, поскольку у нее никогда не было денег. Здесь, наоборот, есть смысл их копить. Но как втолковать это ребенку, который пока еще руководствуется только чувствами.

Наверно, она сама до конца не убеждена в правоте своих новых воззрений, иначе гораздо легче справилась бы с пятилетней дочкой. Голос рассудка звучит не совсем искренне, роль освоена пока что механически. От этого страдает ребенок.

Однажды воскресным утром, когда Ивар, удобно устроившись в кресле и положив длинные ноги в носках на низенькую скамеечку, не то дремлет, не то слушает последние известия, монотонно льющиеся из радиоприемника, в комнату вбегает Ингеборга, размахивая над головой газетой, как знаменем победы. Она сама ее купила! В первый раз в жизни девочка одна самостоятельно добежала до киоска в конце улицы.

Реакция отца совершенно неожиданна. Узнав, каким образом девочке досталась газета, он сердито швыряет ее на пол. Спохватившись, однако, подымает, аккуратно складывает и кладет на полку. Когда Ингеборга начинает оправдываться, он ее резко осаживает и выставляет за дверь.

Девочка ищет утешения и справедливости на кухне у матери. Но и здесь она не находит поддержки и вынуждена выслушать нотацию.

— Нельзя тратить деньги без разрешения родителей, — возясь со сковородкой у электрической плиты, поучает мать.

— Но это мои деньги! Я вынула их из своей копилки! — оправдывается дочь. По-шведски она говорит совсем без акцента.

— Но ты же знаешь, что газету приносит почтальон. Зачем покупать лишнюю?

— Я посмотрела, но в ящике ее не было. А папа так любит по утрам вместе со мной рассматривать картинки, — всхлипывает Ингеборга.

— Газета стоит денег. За эти эре ты могла бы купить себе жевательную резинку.

— Но я не хочу резинки, — упрямится дочь.

— Ну как мне тебе объяснить, — теряется мать. — Отец уже один раз заплатил за эту газету. Он сердится потому, что ты заплатила второй раз. Нельзя так транжирить деньги, — еще одна газета, еще одна кукла — и пошли трата за тратой. Стоит только начать. Когда ты подрастешь, сама поймешь, каким трудом достаются деньги, как тяжко их зарабатывать.

— Я не работала, мне дала бабушка!

Девочка уже ничего не понимает.

Тут мать замечает, что охотничьи колбаски пригорели. Настроение от этого у нее, конечно, не улучшается.

— Если ты сейчас же не перестанешь хныкать, — сдерживая раздражение, говорит она, — я положу тебя в постель и смеряю температуру. Иди-ка лучше извинись перед отцом и обещай, что никогда больше так делать не будешь.

Глотая слезы, Ингеборга выбегает из кухни.

Мать смотрит ей вслед. Она так и не знает, послушается дочь или заупрямится.

Шведские психоаналитики утверждают, что формирование человеческого характера в основном заканчивается к четырнадцати годам. Позже на него не могут сколько-нибудь радикально повлиять ни наставления, ни переживания. Следовательно, нужно воспитывать, пока не поздно. Пусть узнает жизнь во всем ее многообразии. Лучше лишиться никому не нужных иллюзий уже в детстве, чем строить воздушные замки и потом горько разочаровываться.

На недостаток опыта маленькая Ингеборга действительно не может пожаловаться. Но самый тяжелый удар наносит ей первый день в школе. Неожиданно рушится мир, в незыблемости которого мать сама давно уже не уверена.

В этот день она сидит за рулем в своей машине, которая рядом со многими другими стоит на просторной стоянке напротив школы. Слева от нее расположился пятилетний Ян — такой же плотный и светловолосый, как Ивар. С развевающимися косичками и школьным ранцем на спине к ним подбегает Ингеборга.

— Где отец? — еще издали спрашивает она. — Он скоро приедет?

— Папа занят на работе, — отвечает мать. — Ты же знаешь, что он теперь президент фирмы.

— Но он обещал! — разочарование Инги безгранично. — И сказал, что отвезет нас пообедать.

— Ничего, дочка, мы можем сами поехать в кафе. Там ты расскажешь нам, как тебе понравилось в школе, и закажешь что твоя душа пожелает.

Дочке остается только согласиться. И вот они сидят втроем за небольшим столиком. Широкие окна многолюдного кафе смотрят в осенний сад. Там тоже много посетителей, желающих в этот прозрачный сентябрьский день пообедать на свежем воздухе. Они видны только матери. Дети сели к окнам спиной.

Неожиданно мать вздрагивает. Ведя под руку красивую светловолосую девушку, в сад входит ее муж, высматривает удобный столик.

— Что случилось, мамочка? — пугается Ингеборга, заметив внезапную бледность на лице матери.

— Ничего, ничего, — пытается она скрыть замешательство и ищет глазами путь к отступлению. Единственная дверь ведет через сад, где Ивар уже нашел себе место. — О чем ты меня спрашивала, дочка?

— А что, я теперь все время буду жить у бабушки? — без особого восторга повторяет вопрос Ингеборга.

— Только в рабочие дни. По субботам мы с Яном будем забирать тебя домой.

— А папа? Он будет жить со мной или с вами?

— Не знаю, дочка, ничего не знаю…

К столику подходит одетый с иголочки седой, почтенный господин.

— Добрый день, госпожа Эльвестад! — Он кланяется и целует ей руку. — Какая радость видеть вас! Очаровательные дети. Никогда бы не подумал, что у вас уже такая взрослая барышня, — сыплет он комплиментами на латышском языке.

— Довольно, Паруп, довольно! Приберегите медовые речи для земляческих собраний.

Она обрывает его достаточно нелюбезно. Но Паруп не намерен обижаться.

— Хорошо, что напомнили, — продолжает он как ни в чем не бывало. — Завтра латышская колония устраивает ежегодный осенний бал. Надеюсь, что вы и ваш многоуважаемый муж окажете нам честь и посетите наши скромные чертоги. У меня случайно остались еще два пригласительных билета, стоимостью пятьдесят крон каждый. — Тут он наклоняется и неизвестно почему переходит на шепот, точно заговорщик, решивший доверить государственную тайну: — Представьте себе, будет настоящий шнапс от Волфшмидта, жареный горох со шпиком и пахта — женский комитет позаботился!

— Спасибо, — холодно говорит она. — Но я отнюдь не уверена, что на этом балу найдется хоть один человек, кому мне захочется подать руку.

— Зачем же так, госпожа Эльвестад?! — протестует Паруп. — На родине, конечно, случались и расхождения во взглядах, но здесь, на чужбине, все земляки должны держаться вместе… Пусть эти билеты останутся у вас, может быть, вашему многоуважаемому мужу заблагорассудится…

— Мой муж не придет. Он занят на работе…

В этот миг Ингеборга, которой наскучил непонятный разговор, поворачивает голову и замечает в саду отца. Тотчас она оборачивается к матери и понимает: та тоже видела мужа. В ее недоумевающих глазах появляется выражение взрослой, многоопытной женщины.

В эту ночь, мучимая бессонницей, она ворочается в одиночестве на широком супружеском ложе, пытаясь разобраться, что же ноет у нее в груди: осмеянная любовь? Оскорбленное самолюбие? Мозг, оглушенный успокоительными таблетками, работает лениво, словно в тумане. Она не в силах до конца понять свои чувства. Лишь, одно ощущение мелькает и снова возвращается, пока не принимает более или менее ясные очертания. Если бы ей в самом деле показалось, что жизнь без Ивара не имеет смысла, она выпила бы не три, а все двадцать четыре таблетки, содержащиеся в коробочке, и теперь уже ни о чем бы не размышляла.

Теперь она понимает, что именно страх перед одиночеством заставил ее сказать Ивару «да». Уверенный в себе, в своем будущем, он ей представлялся единственным спокойным человеком в Европе, раздираемой экономическими кризисами и политическими страстями, надежной опорой, к которой можно будет прислониться, переложить на нее все свои горести и беды. Скоро к этому, разумеется, примешалась и нежность. Нежность женщины к своему первому мужчине. Тем не менее ни истинная дружба, ни глубокое уважение, а без них она не мыслила себе гармоничной супружеской жизни, никак не возникали. Когда муж впервые не вернулся домой, она больше всего испугалась одиночества. В пустынном доме, невесть где, в чуждой и по-прежнему незнакомой для нее стране, точно так же, как прежде, она страшилась один на один вдруг встретиться со смертельной опасностью. Может, именно поэтому она так привязалась в лагере к маленькому Пичу. В заботе о нем она черпала силы для себя… Родилась Ингеборга, одиночество отступило — рядом дышало крохотное создание, и она знала, что необходима ему. Маленький Ян совершенно отодвинул Ивара на задний план. Ночью он иногда еще бывал ее любовником, днем — отцом ее детей, кормильцем семьи, но так и не сделался в полном смысле этого слова любимым мужем.

Возможно, она сама виновата в том, что случилось. Кто знает, может, Ивар ищет вовсе не легкие связи, а глубокие чувства, которых не находит в своих отношениях с женой… Она не в состоянии додумать эту мысль до конца, но ей кажется, что Кристап никогда не поступил бы так, что на родине никто ее так больно не оскорбил бы. Наконец хлынули горячие слезы. Вот где корень всех ее бед — она не в силах забыть своей первой, несостоявшейся любви! И поныне Кристап навещает ее во сне, взрослый Кристап, воплощение всего лучшего, что есть в мужчине. Трудно передать словами горечь разочарования, когда, открыв глаза, она видит, что прижалась не к Кристапу, а к спокойно дышащему Ивару. А он, проснувшись, никак не может понять, откуда у его уравновешенной жены эти неожиданные приливы страсти.

Никогда не смириться ей с несправедливостью судьбы: спаслись же другие, почему именно Кристап должен был погибнуть? В такие мгновения она думала только о себе, о своей неудавшейся бессодержательной жизни, ведь единственным приобретением ее были дети, которые и понятия не имели, как исстрадалась мать по родине и счастью, по настоящим и верным друзьям.

Часто родители поддерживают фикцию брака ради детей. Семье необходим отец, и этот факт как бы оправдывает самую бесстыдную ложь и лицемерие. Ей кажется, что Ингеборге и Яну пойдет на пользу, если она вовремя разрубит начавший расползаться узел, который десять лет назад связал латышскую беженку с сыном богатого шведского фабриканта. Дети должны знать правду, какой бы горькой она ни оказалась. Но тут выясняется, что строить жизнь по-своему вовсе не так-то просто.

— Мне абсолютно ничего не нужно! — С такого высокомерного заявления начинает она разговор с добродушным и немолодым адвокатом Ивара.

— Но господин Эльвестад никогда не допустит, чтобы его дети в чем-нибудь нуждались, — пробует возразить адвокат. — Можно вас спросить, на какие средства вы собираетесь существовать?

— Я как будто имею право на компенсацию за лишения, причиненные немцами во время войны?

— Совершенно верно, но это единовременное пособие, так сказать, плата за страдания, а определять ее будут по довоенным доходам ваших родителей. Я уже позволил себе подсчитать… — Адвокат вынимает из портфеля блокнот, раскрывает и кладет перед нею. — Как явствует из цифр, вы можете примерно полгода содержать дом, машину, одним словом, продолжать свой теперешний образ жизни. К тому же вам придется вступить в ассоциацию жертв фашизма, подписывать всевозможные декларации и призывы.