Ищу комиссара

— Погодите! — закричал Ветцель, но Шабалин уже бросил трубку. — Господи, да что же это…

Липатий Львович ничего не понимал. Если мастерской вдруг заинтересовался ОБХСС, то почему звонит начальник уголовного розыска?.. Неужели?.. Ветцель вдруг вспомнил, что не так давно посылал девушку на дом к одной заказчице, жене знаменитого водителя лесовоза; той требовалось срочно подправить платье, и она попросила прислать мастера к ней. В то время почти все мастера были в разъезде, обслуживая расположенные в районе леспромхозы, и Ветцель отправил Лидию Степановну (он называл ее так и мысленно). Неужели девушке понравилась какая-нибудь безделушка и она ее… взяла?.. Ветцель бросился к телефону и торопливо набрал номер. Жена водителя, к счастью, была дома.

— Ах, это вы, Липатий Львович? Представьте, какое чудное совпадение! Я только что собиралась звонить к вам! Представьте, мне только что привезли совершенно потрясающий японский шелк! Представьте: пепельное поле…

— Ольга Николаевна! — отважился ввиду чрезвычайных обстоятельств перебить Ветцель. — Японский шелк невозможно описать по телефону, его нужно увидеть. Я непременно… сегодня же!.. нет, простите… завтра же!., зайду к вам и посмотрю…

— Ах, это было бы чудно! Я пришлю за вами мужа на машине…

— Ольга Николаевна, я хотел спросить у вас… вот та девушка, я к вам присылал… я бы хотел узнать…

— Ах, Липатий Львович, это чудная девушка! У нее золотые руки! Представьте, я до сих пор еще ношу это платье…

Огромный груз свалился с плеч Ветцеля. Однако тут же стали одолевать новые сомнения. А что, если девочка… что, если ей понравился… ну, какой-нибудь лоскуток… на отделку… ну… два… ведь это же так понятно в ее возрасте… И она… она… взяла его… Почему Шабалин предупредил: ей пока ни слова? Это же совершенно ясно: ее хотят захватить врасплох! И если за то, что она пойдет на танцы, ей грозит два года… лишения свободы… то что же будет, если у нее обнаружат какую-нибудь несчастную тряпку?! Липатий Львовнч побледнел и попросил девушку зайти к нему.

Она остановилась в дверях, равнодушно ожидая, что он скажет.

— Лидия Степановна! Заклинаю вас господом-богом! Если у вас где-нибудь… завалялась какая-нибудь тряпка… лоскуток… принесите ее… и положите так, чтобы ни я… ни кто другой… не видел… Лидия Степановна!

Она в упор посмотрела на заведующего.

— Змея вы подколодная, — сказала она звенящим голосом. — Перевидала я вас таких на своем веку. Но такую, как вы, сволочь в первый раз вижу. Я ненавижу вас. Я хочу, чтобы ваших детей так же презирали, как вы меня.

* * *

Большего для себя несчастья Липатий Львович не ждал. Примерно такое же чувство горького стыда и отчаяния испытал он тогда, в сорок пятом, когда в Черниговском управлении госбезопасности ему разъяснили, что человек, которого он заподозрил в пособничестве оккупантам, на самом деле — герой подполья.

Однако если тогда можно было ограничиться стыдом и отчаянием, то теперь необходимо было действовать самым решительным образом. Ветцель не мог, не имел права допустить, чтобы девушка, которую доверил ему старший лейтенант Костик, вновь попала туда, откуда лишь недавно вернулась. Поскольку за ней вот-вот должна была приехать милиция и предотвратить ничего было нельзя, Липатий Львович решился на отчаянный шаг. Он бросил все, добрался до дома 49 по улице Безноскова, где жила девушка, и на глазах у бабки, которой это следственное действие было не в диковинку, произвел обыск… Найти! Во что бы то ни стало найти все до единого лоскутка! Успеть до того, как приедет милиция!..

За этим занятием его и застал Костик.

15

Шабалин возвращался от замполита в прекрасном расположении духа. Само появление этой вздорной, пекущейся лишь о тряпках женщины, готовой променять на них родного сына, с беспощадной ясностью, как показалось Шабалину, говорило о том, что существуют куда более реальные и живые проблемы, нежели те, о коих печется замполит. Не все ли ему равно, кто раскрыл кражу: Шабалин или Редозубов? Важнее всего то, что она раскрыта! А стажеру — наука.

— А! Уже здесь! — сказал Шабалин, прикрывая за собой дверь и доставая из кармана пачку «Беломора». — Ну что, Лидочка, красавица моя, догадываешься, зачем мы тебя потревожили? Закуривай! — Он протянул ей «Бело-мор». Она взяла папиросу, прикурила от зажженной Редозубовым спички и так же, как тогда, в экскаваторе, жадно затянулась несколько раз подряд. — Вот такие пироги, — радушно продолжал Шабалин. — Ну, так догадываешься?

— Да, — ответила она. — Ветцель на меня накапал. Будто я тряпки ворую.

Шабалин усмехнулся, откинулся на спинку стула, слегка постукивая кулаком по столу.

— Да-а, у-умница… — протянул он. — Ничего не скажешь… Но со мной такие номера не проходят. И ты, Лепесточек, — повысил он голос, — это отлично знаешь!

Девушка судорожно ткнула окурок в пепельницу и, задохнувшись на середине фразы, спросила:

— Чего вы… от меня хотите?

Шабалин медленно, всей грудью навалился на стол и, продолжая постукивать перед собой кулаком, тихо, но отчетливо спросил:

— Где Лидер?

Она вздрогнула. Точно так же вчера Шабалин, не вдаваясь в околичности, прямо спросил у Хаймы: «Где магнитофон?» Тот сжался, задрожал, как эта девушка, даже заплакал, но через минуту, сквозь слезы, признался: «Где Трезор…» Действительно, магнитофон отыскался в собачьей будке возле дома Азаренка.

Девушка, в отличие от Хаймы, молчала.

Шабалин закурил и обратился к Редозубову:

— Меня сегодня после обеда не будет, — совещание у начальника, а за ним, — указал папиросой на «Телефункен», стоявший сверху на сейфе, — хозяева должны подойти. Отдашь под расписку.

Редозубов кивнул.

— Не знаю я, где Лидер, — сказала девушка. — Не знаю. В последний раз на суде виделись…

— Просто пусть напишут, что мы, такие-то и такие-то, — не обращая на нее внимания, продолжал Шабалин, — получили от инспектора уголовного розыска Редозубова магнитофон марки такой-то, стоимостью столько-то рублей, в исправном состоянии…

— Слышите?! Не знаю!

Шабалин вздохнул и тем же равнодушным тоном, с каким говорил со стажером, поинтересовался:

— А кто же тогда бежал из трактора? Или… как его там… экскаватора?

— Не ваше дело!

Шабалин грохнул по столу кулаком.

— А чье же это дело, когда ты укрываешь особо опасного рецидивиста, объявленного во всесоюзный розыск?

— Он не рецидивист!

— Кто? — удивился Шабалин. — Лидер? Впрочем, можешь считать его хоть ангелом. Нас это не касается. Нас интересует другое: где он сейчас?

— Не знаю.

— Но в тракторе-то был он?

— Нет!

— Лидочка, — мягко сказал Шабалин, — но если это был не Лидер, почему ты не хочешь его назвать?

Она не ответила.

— Ну ладно, — сказал Шабалин. — Уговаривать мы тебя больше не будем. Дело твое. Лидера мы все равно возьмем. Никуда не денется. Но предупреждаю: потом пеняй на себя!..

16

Положительно — женщины в этот день атаковали замполита со всех сторон.

Сразу после ухода Шабалина вновь позвонил помощник дежурного сержант Дашин и предупредил, что к нему, Проводникову, направляется жена начальника районной инспекции Госпожнадзора старшего лейтенанта Казанцева, — именно не спросил замполита, не занят ли он и сможет ли принять, а лишь предупредил, что идет. Остановить эту своенравную блондинку вряд ли было по силам не только помощнику дежурного, но всему дежурному наряду, включая опергруппу.

На сей раз поводом для визита к Проводникову стало появление в поселке молодой незамужней женщины-архитектора, приехавшей сюда со своим восьмилетним сыном по приглашению райисполкома. Сегодня утром жене начальника пожарной инспекции стало известно, что не далее как вчера ее муж, старший лейтенант внутренней службы Казанцев, подвез на своей машине эту архитекторшу после того, как они вместе, в составе государственной комиссии, приняли жилой дом но улице Мичурина. Сразу по получении этого известия жена начальника инспекции лично навестила принятый дом и, как и предполагала, обнаружила вопиющие факты пожарной безопасности, на которые, под влиянием коварной архитекторши, закрыл глаза сам Казанцев.

Так, в первом подъезде не установлен на вводе рубильник электрозащиты; провода в распределительной коробке соединены холодной скруткой, а не пайкой, не опрессовкой или под винт, как положено; по чердаку, выполненному из сгораемых материалов, проложены провода с алюминиевыми жилами, что категорически запрещено; более того, она, Казанцева, ничуть не удивится, если при проверке (что она настоятельно рекомендовала сделать замполиту) в проектно-сметной документации вообще не окажется акта замера сопротивления изоляции проводов.

Медсестра по профессии, жена начальника пожарной инспекции довольно толково и обстоятельно разъяснила замполиту и иные нарушения, касающиеся противопожарного состояния упомянутого объекта, и сделала отсюда вывод, что, как видно, архитекторше показалось недостаточным лишь соблазнить ее слабовольного и слабохарактерного мужа; заставив его поступиться своими принципами и подписать акт приемочной комиссии, она прямиком ведет его в тюрьму, так как дом, принятый с такими беспрецедентными нарушениями, не сегодня-завтра сгорит синим пламенем.

На основании изложенного посетительница требовала от замполита самых решительных действий — и как минимум: предать старшего лейтенанта Казанцева, как нарушившего супружескую верность, суду офицерской чести; поставить перед райисполкомом вопрос о выселении архитекторши, как разрушительницы семейного очага, за пределы района и области.

Сознавая, что разубедить сейчас жену начальника пожарной инспекции, пришедшую сюда по горячим следам якобы совершенной измены, вряд ли удастся, Проводников заверил ее, что приложит все силы к установлению истины и, лишь только это будет сделано, немедленно сообщит о принятом решении по телефону.

Едва посетительница, удовлетворившись этим заверением, удалилась, вошла Юлия Георгиевна Филатова, начальник паспортного стола и секретарь партийной организации отдела, мама Юля, как называли ее молодые сослуживцы. Капитану Филатовой в июне исполнилось пятьдесят, тридцать три из них она прослужила в органах.

Бодрая, жизнерадостная, вдова погибшего на посту участкового уполномоченного, мать слушателя высшей школы милиции, Юлия Георгиевна славилась своей справедливостью и большими успехами в розыске беглых алиментщиков.

Сейчас она пришла к замполиту по весьма важному поводу: на пенсию уходил один из ветеранов отдела старшина Воронов, и Юлия Георгиевна пришла посоветоваться, как лучше оформить его проводы. Замполит предложил Филатовой стул и надолго задумался. Уход ветеранов он всегда воспринимал с грустью, старшина же Воронов был одним из лучших… Ветераны милиции! Притом не генералы и не полковники, а такие вот старшины и капитаны, фронтовики или начавшие службу в НКВД рядовыми милиционерами и оперуполномоченными в глубоком тылу, когда каждое преступление — убийство, разбой… да и «просто» кража или растрата — особенно тяжело воспринималось народом, и без того изнуренным войной. Ветераны… Это им, тогда безусым юношам в милицейской форме, приходилось смотреть в глаза обезумевшей от горя женщины, получившей с фронта две похоронки на мужа и сына и стоявшей здесь, в глубоком тылу, над трупом изнасилованной и убитой дочери. Кто может теперь понять застывшую в душе горечь, если такое преступление оставалось нераскрытым?..

Обговорив с Юлией Георгиевной организационные вопросы, Проводников взглянул на часы, нахмурился, с трудом попадая в рукава плаща, торопливо оделся. Затем закрыл на два оборота сейф и, на ходу поправляя фуражку и проверяя на ощупь, все ли пуговицы застегнуты, направился к двери. Она, однако, открылась до того, как он успел прикоснуться к ручке.

— Ах, Валерий Романович, какая удача! — На пороге стояла чуть, может, излишне полноватая, по обаятельная, элегантная, со сложенным японским зонтиком в руке, в синем плаще, с повязанной на шее яркой косынкой, жгучая брюнетка — Тамара Ивановна Дворяшина, начальник леспромхозовского ОРСа и жена заведующего торговым отделом райисполкома. — Боже мой, какая удача! Вас совершенно нигде не видно! Господи, как вы помолодели в ваших капитанских погонах! В последний раз я видела вас еще старшим лейтенантом! Я абсолютно без ума! Так и передайте вашей жене, пусть вас получше стережет!

— Прошу, — пробормотал Проводников под напором этих излияний.

Она прошла в глубь кабинета и легко, как птичка, присела на краешек кресла:

— Валерий Романович, голубчик, что же вы так обидели сегодня мою продавщицу? Ну войдите, я вас прошу, в положение одинокой женщины с ребенком, простите ее!

— Это невозможно, — глядя в пол, ответил Проводников. — Дело в том, что…

— Валерий Романович, для кого-то другого, может, и невозможно, я готова поверить, но для такого мужчины, как вы, нет и не может быть невозможных вещей! Я в этом совершенно убеждена! — Она одарила мельком глянувшего на нее замполита — вот уж действительно — невозможной улыбкой. — Я не могу поверить, что вы…

— Тамара Ивановна, но…

— Ах, милый, но поймите: у меня абсолютно не осталось продавцов! Тут подряд лихорадили эти недостачи, вы знаете… Наконец, кажется, все утряслось — и вдруг!.. Но главное, почему я вас прошу, эта женщина, что к вам приходила, честнейший человек! Я не могу бросаться такими людьми. Я вынуждена ими дорожить!

Проводников, не в силах вынести улыбки посетительницы. перевел взгляд на окно.

— Тамара Ивановна, вы знаете, как называют вашу столовую?

— Вы имеете в виду «Ярославну»?

— Да, так написано на вывеске. А женщины называют ее «Плач Ярославны». Потому что рядом, буквально за стенкой, магазин со спиртным. И ни один обед не обходится…

— Валерий Романович… — Она сделала паузу и, когда Проводников посмотрел на нее, продолжала: — Ну неужели вы для меня этого не сделаете?..

Он в замешательстве хотел что-то ответить, по поперхнулся. Женщина медленно наклонилась в его сторону и, глубоко дыша, как бы сама волнуясь, предложила:

— Валерий Романович, ну хотите… благородную сделку?.. Как бывает между порядочными людьми?.. Которые очень дорого стоят… Ни с кем другим я бы, конечно… но вы…

— Но я…

— Но с вами, милый, я могу позволить себе все! — Она опустила глаза, но затем вдруг вспорхнула с кресла и, подойдя почти вплотную к замполиту, снизив голос до полушепота, глядя ему в глаза снизу вверх, произнесла: — Ну, хотите?.. Вы рвете этот ваш протокол, а я… — задержала ома дыхание и как бы на мгновение задохнулась: — А я… в течение недели убираю из «Ярославны» этот треклятый магазин!..

…Она ушла, а в кабинете все еще витал запах изумительных французских духов. Однако более изумительным было то, как легко обвели замполита вокруг пальца. Дело в том, что вопрос о выносе магазина со спиртным из «Ярославны» был решен на райисполкоме; начальница же ОРСа со своей чарующей улыбкой представила дело так, будто делает это исключительно в обмен на любезность со стороны замполита…

Он уже выходил из кабинета, когда по селектору раздался густой бас начальника отдела:

— Валерий Романович!

— Слушаю! — рявкнул Проводников.

— Ты уже пришел с обеда? Вот хорошо! Зайди ко мне, потолковать надо.

17

Во двор вкатила белая ГАЗ-24 «Волга» и, объехав, словно кучу металлолома, старенький «Москвич» ГАИ, затормозила у крыльца, плавно покачнувшись корпусом. Из машины вышли: вертолетчик и его жена в сером осеннем костюме; но еще раньше открылась задняя левая дверца— и на щербатый бетон выпрыгнула, к удивлению Редозубова, жена молоденького пилота в тех же, вероятно, польских джинсах и в грубом свитере; следом с недовольным лицом вылез и сам молоденький пилот. Он и вертолетчик были в форме. Редозубов отошел от окна, сел за шабалинский стол и, открыв наугад одну из папок адмнадзора, углубился в чтение копии какого-то приговора.

Первой, как и следовало ожидать, влетела жена молоденького пилота. Быстро взглянув на стоявший на белом сейфе «Телефункен», она перевела откровенно восхищенный взгляд на Редозубова. Муж, вряд ли разделявший ее восхищение, тем не менее поздоровался с Редозубовым достаточно уважительно, ибо, как всякий порядочный человек, не мог не ценить специалиста, каким, судя по найденному магнитофону, несомненно представлялся стажер.

Что же касается сдержанного вертолетчика и его жены, то они смотрели на Редозубова с такой благодарностью, что он поверил в эту минуту, будто действительно сам, без чьей-либо помощи нашел «Телефункен».

Есть все-таки в милицейской службе такие вот минуты… Притом, что более всего льстило Редозубову, вертолетчик и его жена были благодарны ему не только и даже не столько за магнитофон (вряд ли «Телефункен» сам по себе представлял для них такую уж большую ценность), сколько за то, что он, Редозубов, лишний раз подтвердил: общество, в котором они живут, добропорядочно и духовно здорово — уж если милиция нашла время для поисков какого-то магнитофона, то тем более сумеет оградить от куда более неприятных ситуаций.

— И-и… кто же это, если не секрет? — осторожно поинтересовался вертолетчик.

— Подростки.

— Господи! — воскликнула жена вертолетчика. — Надеюсь, бедным детям ничего за это не будет?..

— А скажите, инспектор, — продолжая взирать На Редозубова с неподдельным восхищением, спросила жена молоденького пилота, — вам приходилось расследовать убийства?

— Нэлл, ну что ты пристаешь к людям с разной чепухой? — недовольно вмешался муж.

— Давайте посмотрим: работает ли? — предложил Редозубов, не отвечая на вопрос, так что у жены молоденького пилота не осталось никаких сомнений: «Разумеется, расследовал, да, пожалуй, и не одно!»

…Выходя вслед за мужем из кабинета, жена молоденького пилота обернулась и, многозначительно взглянув на стажера, сказала:

— Чао, инспектор!

18

— …ни на что не похоже!.. Мы готовим реализацию, не сегодня-завтра возбуждаем дело — и вдруг это вторжение!.. Александр Николаевич, ну надо же было хоть немного подумать! Кроме того, я абсолютно не понимаю!..

Этой фразой — «Я абсолютно не понимаю!» — хотя бы все было совершенно понятно, начальник отделения БХСС капитан Ряжских заканчивал все свои критические выступления, подобно тому, как Катон Старший в конце каждой своей речи произносил: «Кроме того, я думаю, что Карфаген должен быть разрушен», хотя бы говорил до этого о ремонте римского водопровода.

Проводников невольно усмехнулся пришедшему на ум сравнению, тем более, что Ряжских и внешне, если представить его не в милицейском мундире, а в тоге, напоминал какого-то оратора из истории древнего мира: плотный, основательный, с красивой седеющей головой на короткой бычьей шее Краем глаза уловив усмешку замполита и поняв ее, очевидно, как-то по-своему, Ряжских повернулся к Проводникову, но — как бы демонстрируя свою дисциплинированность — ничем не возразил на усмешку, а лишь повторил:

— Я абсолютно не понимаю!

— Я тоже не понимаю, — отозвался Шабалин, — с какой стати я должен знать про ваши реализации. У меня своих дел по горло…