Ищу комиссара

— Да нет, — ответил Шабалин. — Передам, — кивнул на «Телефункен», — в прокуратуру, пусть они решают.

— Тогда ладно, — сказал Боцман, — я за эти дни, может, матухе дров успею напилить.

В это время дверь распахнулась, и в кабинет вбежала инспектор детской комнаты лейтенант Савина. Ее короткие белые кудряшки растрепались, брючный костюм был не совсем хорошо отглажен — собиралась она, видно, наспех. Запыхавшись, Валентина Александровна остановилась у стола, стараясь перевести дух.

Азаренок выхватил изо рта папиросу и спрятал за спину. Но было поздно.

— Куришь?! — вскричала Валентина Александровна, тряхнув кудряшками. Боцман отрицательно мотнул головой. — Как нет?! А это что?! Дай сюда! — бросилась она к Азаренку. — Кому говорю, дай сюда руку! А ты знаешь, как губительно действует никотин на молодой организм?! Я тебе разве не говорила?! Дай, говорю, папиросу!..

— Да нету ее у меня, — басил Боцман, вставая со стула, в то время как Валентина Александровна проводила тщательный розыск: заглянула под стул, заставила Азаренка вывернуть карманы — все было напрасно. Папиросы нигде не было. Боцман же недоуменно пожимал плечами. — Говорю же вам, нету…

— А-а! — еще более поразилась Валентина Александровна, взглянув на Хайму. — Ты в помещении в шапке сидишь?! — вскричала она в сильнейшем волнении. Рябкин торопливо сдернул кепчонку — Сколько раз тебя учить, что в помещении головной убор необходимо снимать?! Ты же этим себя не уважаешь! Тем, что сидишь в головном уборе!! Этим ты не уважаешь прежде всего себя!!!

— Я больше не бу-у-уду… — жалобно тянул Хайма. — Я в последний ра-а-аз…

Валентина Александровна захлебывалась от возмущения, и тут вдруг, сообразив все до конца, округлив глаза, повернулась к Шабалину:

— И это все при вас?! В вашем присутствии?!!

Она в изнеможении опустилась на стул, хватая ртом воздух. Редозубов торопливо налил из графина воды и подал ей. Она отпила глоток, стуча зубами о край стакана.

Шабалин поморщился.

— Валентина Александровна, — сказал он. — Вы же сказали, что болеете. Зачем же так себя волновать? Зачем вы вообще пришли?

— Да, я болею, — гордо ответила та. — Но я не могу смотреть равнодушно, как… как… Я должна была прийти сюда и поговорить с ними! А вот вы…

— А вот мы, — Шабалин встал и взглянул на Редозубова, как бы делая заявление и от его имени, — считаем, что вам нужно было разговаривать с ними раньше. А теперь с ними будем говорить мы! Вот так, Валентина Александровна!

13

— Вот так, Валерии Романович, было дело, — сказал Шабалин и придавил в пепельнице окурок. — Никто не собирался и не собирается ее дискредитировать, — продолжал Шабалин. — Она сама себя дискредитирует перед подростками. Так работать нельзя! — произнес он знаменитую фразу бывшего начальника ОУР Собко. — Надо Рябкину родительских прав лишить, — материал не собран!.. А Савина учит шапку снимать в помещении! Или взять того же Азаренка: отец сидит, брат сидит, сам полтора года провел в ВТК[11], мать уборщицей еле тянет, а Савина трагедию видит в том, что он закурил! Да я сам, Валерий Романович, если хотите знать, с тринадцати лет курю! Хвалиться, конечно, печем, но уж так получилось. А в пятнадцать уже на заводе вкалывал, слесарил. И, как видите, не стал ни вором, ни хулиганом, даже, кажется, наоборот.

— Да и я в школе потягивал, — неожиданно вспомнил Проводников, и тут же крайняя досада на себя охватила его. Ему никак не удавалось повернуть разговор в нужное русло. Вновь и вновь выходило, что то, о чем говорил Шабалин, является гораздо более важным, чем то, о чем собирался побеседовать замполит. — Александр Николаевич, — решительно произнес Проводников. — Вот мы с вами люди одного поколения, даже одногодки. Даже социальное происхождение, если уж на то пошло, как будто одинаковое. Служим одному делу. И тем не менее никак не можем понять друг друга. Скажу больше…

В дверь коротко, но громко постучали, вслед за тем она отворилась, и на пороге возникла стройная, хорошо одетая женщина лет тридцати пяти или чуть постарше.

— Я занят! — строго сказал Проводников, ожидая, что дверь закроется, но этого не произошло. — Я занят! — повторил Проводников. — Зайдите, пожалуйста, попозже…

— Я — Данилова! — коротко бросила женщина, проходя, как хозяйка, в кабинет. — К сожалению, вашего начальника я не застала, он где-то в райисполкоме, Чиладзе тоже, приходится обращаться к вам. — Она обошла стоявшую у нее на пути раструбом вниз трубу, села в кресло напротив Шабалина, поставила черную кожаную сумочку на стол, предварительно сдвинув передвижной календарь, и, поправляя юбку, сказала: — Надолго вас не задержу.

— Вы… мать Жени Данилова? — осведомился Шабалин.

— Я — невестка Георгия Михеевича Данилова, — не удостоив Шабалина взглядом, ответила женщина. — Вы, надеюсь, в курсе? — обратилась она к замполиту.

— В курсе, — сухо сказал Проводников. — Что ж, слушаю вас.

— A-а… лейтенант?.. — женщина небрежно кивнула в сторону Шабалина.

— Лейтенант тоже в курсе, — ответил Проводников, хотя прекрасно понял, что женщина спрашивала, не будет ли Шабалин лишним. — Слушаю вас.

Женщина еще раз поправила юбку и сказала:

— Я слышала, что для трудных детей существуют какие-то спецшколы, где их…

— Ах вот вы о чем! — вмешался Шабалин. — Да, такие школы есть. Но вы можете быть спокойны: вашему сыну она пока не грозит. Он, в обшем-то, в этой краже участия не принимал… да хотя бы и принимал: для спецшколы этого мало.

Женщина, взглянув на Шабалина как на посторонний предмет, прикоснулась пальцами к сложной прическе и продолжала:

— Вы не можете вообразить, капитан, что это за ребенок! Постоянно что-то ломает, крушит! Во что ни одень, все превратит в лохмотья! Вчера залил гуашью индийский ковер! Это какой-то тяжелый кошмар! — В глазах у нее появились слезы. — Уже просто не знаю, что мне с ним делать!..

Шабалин потянулся было за папиросой, но, взглянув на женщину, передумал и откинулся опять на спинку кресла.

— У вас один ребенок? — спросил он. Женщина не удостоила его ответом. — Конечно, приятного в этом мало, — тем не менее продолжал Шабалин, — но… не принимайте так близко к сердцу. Смотрите на эти вещи проще. Кто из нас в детстве не драл штанов и чего-нибудь не ломал!..

Едва Шабалин произнес слово вещи, женщина больше не слушала его. Выпрямившись в кресле и осторожно сжав кулачки так, чтобы не поломать длинные ногти, она гневно закричала:

— Вам, может быть, ваши вещи достались задаром, легко, а я своим цену знаю! Я этот ковер, который он варварски угробил, вот этими ногами выбегала! Вы, может, свои ковры получили в наследство, а я…

— Погодите, — сказал Шабалин, никогда в своей жизни не имевший никакого ковра, — я что-то не совсем вас понимаю…

— А вам незачем и понимать! Кто вы вообще такой?!

— То есть… как? — растерялся Шабалин.

— Это начальник уголовного розыска, — мрачнея, сказал Проводников. — Но… я тоже не совсем понимаю…

— Ах, вот оно что! Значит, начальник уголовного розыска считает, что если этот бандит разбил хрустальный фужер, поцарапал финскую стенку, залил гуашью ковер, — всего этого мало?! Для того, чтобы отправить ребенка в спецшколу, нужно, чтобы он зарезал собственную мать?! Да еще он, оказывается, и вор! И всего этого мало?!

— Извините, — сказал Проводников. — Я… мы… — взглянул на Шабалина, — не совсем понимаем… Вы что же… так сказать… просите отправить вашего сына в спецшколу?..

— Не прошу, а требую! И притом немедленно! Пока он окончательно дом не своротил!

Наступило тягостное молчание. Ни Шабалин, ни Проводников, немало повидавшие за годы службы, все еще не могли свыкнуться с тем, о чем говорила эта стройная, раз-наряженная женщина с правильными, даже миловидными чертами лица.

Наконец, Шабалин, допуская, что они с замполитом не так ее поняли или она не так их поняла, осторожно произнес:

— Вы, может быть, не совсем представляете себе, что такое специальная школа? Это ведь… не суворовское училище…. и не… пионерский лагерь. Это… как бы вам получше объяснить… это тюрьма! — внезапно раздражаясь, поскольку женщина сидела с каменным лицом, воскликнул Шабалин. — Тюрьма для малолетних преступников, понимаете?!

Женщина, плотно сжав губы, молчала.

— Нет, не тюрьма, конечно, — поспешно сказал Проводников, — но, действительно, своего рода воспитательное учреждение. И-и… довольно-таки строгое… Туда уж берут… действительно, как говорится, отпетых… Притом… если нет родителей или если они не заслуживают этого звания… лишены родительских прав… А у вас, насколько я знаю, приличная семья, муж порядочный человек, не пьяница и не дебошир. Александр Иванович, конечно, погорячился… так сказать, для доступности… тюрьма не тюрьма, но…

— Если тюрьма, то туда ему и дорога!

— Не вам судить! — рявкнул вдруг Шабалин, окончательно выходя из себя. — Эти вопросы решает комиссия по делам несовершеннолетних! И если вы…

Проводников жестом остановил его.

— Кроме того, — продолжал он, волнуясь не меньше Шабалина, — кроме того… отец вашего мужа… дед вашего мальчика… старый большевик, заслуженный человек… Скажу больше: у меня сейчас ни секунды свободного времени… и я… принял вас исключительно потому, что ваш свекор… из уважения к его заслугам…

— Ах, не говорите вы мне про свекра! — взорвалась женщина. — Это какое-то сплошное недоразумение! У него совершенно нет интереса к жизни! Выспится, поест и хватается за книжку! Да хоть бы художественное что-нибудь доставал, а то так, ерунду всякую!.. Что он может дать мальчику? Если он родному сыну несчастного ковра достать не может! На машину третий год в очереди стоим! Старый большевик, называется! Ну, ладно, пусть его паралич разбил, я согласна! Но язык-то у него не отсох? Что он, не может позвонить куда следует? Он же здесь Советскую власть устанавливал! Здоровье потерял на этом проклятом Севере’ Так нет! Что я выбегаю, то и мое!..

Проводников молча взял лежавшую на столе перед Шабалиным пачку «Беломора», вытряхнул папиросу и рассеянно поискал глазами спички. Достав из кармана коробок, Шабалин зажег спичку и, когда Проводников раскурил папиросу, произнес:

— Да, Валерий Романович. Вот они, проблемы-то.

Замполит с непривычки поперхнулся дымом и закашлялся.

14

Девушка, которую прислал Костик, сразу пришлась Ветцелю по душе. Миленькая, на вид очень хрупкая, в светло-коричневом платьице с кружевным воротничком, в легких — несмотря на раннюю в тот год осень и грязь — поношенных туфельках, она удивительно походила на школьницу. «И эта бедная девочка — подумать только! — два года провела… в местах лишения свободы!» — с острой, непреходящей жалостью думал Ветцель. Когда она вошла, он даже не сразу сообразил, что это она, решив, — по явилась заказчица; когда же девушка объявила, что ее прислал Костик, Липатий Львович вскочил, засуетился, торопливо кинулся усаживать, смахнув со стула потрепанную стопку журналов мод, и, страшно взволнованный, не сразу нашел что сказать.

— Вас, простите, как величать прикажете? — робко спросил он, наконец. — Я, признаться, позабыл спросить Николая Михайловича…

— Лида.

— Да-да, Лидия!.. А по батюшке?..

Девушка недоуменно взглянула на него и ответила:

— Степановна.

— Лидия Степановна? Прекрасно! — умиленно подхватил Ветцель. — Превосходное имя! Просто чудесное! Очень приятно! Ну, а меня Липатий Львович Вет… впрочем, это неважно!.. Как я понял из беседы с Николаем Михайловичем, вы в нашем деле далеко не новичок, не так ли?..

Девушка равнодушно пожала плечами.

— Да-да! — едва не захлебываясь, торопливо продолжал Липатий Львович. — Мне об этом определенно сказал Николай Михайлович!..

— Костик, что ли?

— Да-да, именно Николай Михайлович Костик! — восторженно подтвердил Липатий Львович. — Вы уже работали швеей, не так ли?

— Работала, — просто сказала девушка. — В зоне.

— Да-да!.. Где, простите?.. — встрепенулся Ветцель.

— В зоне, — четко повторила она. — Ну, в колонии.

— Ах, да! Это прекрасно! То есть я хочу сказать, что это очень плохо, что вы… то есть что вам пришлось… Вернее, я совсем не в том смысле!.. — Ветцель окончательно смешался, сбился и покраснел. — Лидия Степановна, поймите меня правильно!..

Она вздохнула, встала со стула и одернула платьице.

— Не берете, что ли? Так так бы прямо и сказали.

— Да помилуйте! — вскричал Ветцель. — Сядьте! Сядьте, ради бога, я вас очень прошу!..

Липатий Львович был совершенно обескуражен. Он никак не мог взять в толк, почему его приветливость была истолкована столь чудовищным образом. «Да-да, это понятно, — решил он, наконец. — Девочка столько перенесла… Это вполне объяснимо!» Подтвердилась его догадка и на следующий день, когда он лично принес ей крой и, раскладывая детали платья, принялся объяснять:

— Вот, изволите видеть, Лидия Степановна, наряд-заказ. Материал заказчика, подклад и фурнитура наша… Вот, пожалуйста, спинка, воротничок, полочка… вот юбка… здесь даем широкую строчку… Ну, а это подрез… подрез возвращаем заказчику… — Липатий Львович развернул лоскутки и принялся перекладывать их с места на место, лишь бы не молчать и не бездействовать. — Видите, тут еще приличные лоскутки из подреза… Вот этот вполне годится на отделку. Вот этот по косой тоже…

— Вы что, считаете их, что ли? — неожиданно спросила девушка. — Не бойтесь, не украду.

Липатий Львович ужасно смутился и поспешил уйти Именно такой была ее реакция на все проявления доброжелательства. Девушка, очевидно, не могла свыкнуться с мыслью, что с ней могут быть приветливы без камня за пазухой или без иного злого умысла.

Со всеми остальными окружавшими ее людьми она держалась достаточно независимо и свободно, но с появлением Ветцеля сжималась и уходила в себя. Все остальные и не пытались расположить ее к себе, а порой даже и намекали на ее прошлое, во всяком случае, относились к ней настороженно, не выказывая особого доверия, и это было ей, видимо, понятно и не вызывало удивления. Ветцеля же она понять не могла.

Липатий Львович испытывал тяжкие душевные муки. Как-то раз, месяца через два, он подошел к ней и, запинаясь и краснея, робко предложил:

— Лидия Степановна, я хочу вот… тут кое-что… вот, видите ли… я купил билет… сегодня в семь тридцать… как раз успеете после работы… в Доме культуры… артисты из Москвы… лауреат международного конкурса… говорят, поет замечательно… сам, к сожалению… меня приглашали на… в… Словом, не угодно ли?.. — Он осторожно положил на столик машинки билет.

Девушка взглянула на него и сказала:

— Вы что, издеваетесь, да? Я под надзором. Мне в восемь нужно быть дома.

Липатий Львович похолодел и тут только вспомнил о бумаге, присланной из милиции и лежавшей у него в столе: «Сообщаем… на Вашем предприятии трудится… ранее неоднократно судимая за различные преступления… Лепесткова Лидия Степановна, которая в настоящее время… находится… под административным надзором милиции… запрещен выезд за пределы поселка… в том числе в командировки без предварительного разрешения… ограничен выход из дома с 20 до 6 часов… запрещено посещение ресторанов, вокзалов, танцевальных площадок… Просим Вас как руководителя предприятия… создать условия… оказывать положительное влияние… привлечь к общественной работе коллектива…»

— И-и… что же вам будет… если вы не явитесь в восемь часов?.. Если хоть на десять минут опоздаете?.. Или вот… танцы?

Она усмехнулась:

— В первый раз оштрафуют, а потом… посадят на два года…

— Ку… куда?..

— В колонию. Вам этого хочется, да?

— Как?! — вне себя вскричал Ветцель. — За то, что вы пойдете на танцы, вас… на два года… в колонию?!

…Прошел почти год. Все усилия Ветцеля хоть как-то приблизить девушку были напрасны. В его присутствии девушка замыкалась; угрюмо, а то и раздраженно отвечала на вопросы. Липатий Львович затосковал.

В довершение ко всему в мастерской стали происходить странные события. Однажды утром к Ветцелю вошла пожилая закройщица и конфиденциально сообщила, что стали пропадать куски материи. Липатий Львович предложил поискать, может, куда завалились, но закройщица объявила, что перерыли все, нигде нет. Немного позже явился инспектор ОБХСС, обслуживавший КБО, и потребовал копии наряд-заказов, регистрационные книги, накладные и другие документы. На следующий день Ветцеля пригласил к себе начальник отделения БХСС капитан Ряжских и, поговорив на довольно-таки отвлеченные темы, отпустил, как показалось Липатию Львовичу, с самым загадочным видом.

И, наконец, раздался до крайности странный звонок Шабалина:

— Липатий Львович, ты?.. Слушай, Лепесткова сейчас на работе?

— Господи, что случилось? — испугался окончательно Ветцель.

— Да нет, пока ничего…

— Тут какое-то недоразумение! — залепетал Липатий Львович. — Я вам сейчас все объясню! Мне действительно сказали, что стали пропадать куски материи…

— Ну, и ты ее подозреваешь, что ли? — перебил Шабалин.

— Послушайте, — заторопился Ветцель, — я ни минуты не сомневаюсь, что она… то есть, я хотел сказать, Лидия Степановна…

— Ладно, — решительно перебил и на этот раз Шабалин. — Мы тут разберемся. Мой инспектор за ней заскочит. Ей пока ни слова, понял?